– Не нравится – вон дверь, – сказал муж. Что в моей доверенности, он забыл

– В субботу к одиннадцати сможете? – спросила риелтор. – Хозяева торопятся, там ещё одна семья смотрит.

– Сможем, – сказала я. – Приедем с мужем.

Я поднималась на свой четвёртый и держала телефон плечом: в руках был пакет с тюлем для заказчицы. На шее висел сантиметр – жёлтый, клеёнчатый, с размахрённым концом.

Двушка на Садовой. Кухня двенадцать метров, окна во двор. Я уже знала, куда там встанет машинка.

На площадке пахло корвалолом. Запах шёл из-под нашей двери.

В прихожей стояли три клетчатые сумки и телевизор в коробке, перетянутой бечёвкой. На моём крючке висело пальто с песцовым воротником.

– Ларочка пришла! – донеслось из большой комнаты. – А мы ужинать не садимся, тебя ждём!

Большая комната была моей мастерской. Там стоял раскройный стол, который Вадим когда-то сам сколотил из старой двери, машинка, оверлок и стеллаж с тканями до потолка. Сейчас на столе лежали подушки в цветастых наволочках, а на машинке – стопка байковых халатов.

Нонна Аркадьевна сидела на диване в тапочках. Сидела так, будто этот диван купили специально под неё.

– Мама поживёт у нас, – сказал Вадим. Он вышел из спальни с отвёрткой в руке. – Насовсем. Ей на пятый этаж без лифта уже не подняться.

– А почему я узнаю об этом в прихожей?

– А что бы изменилось? – Он пожал плечами. – Ну сказал бы вчера. Ты бы то же самое лицо сделала.

– Я бы хоть машинку чехлом накрыла.

– Лар, потеснишься. Стол вынесем на балкон, он застеклённый. Машинку в угол. Маме нужна своя комната, она человек пожилой.

Свекровь поправила на коленях плед. Мой плед, которым я укрывала от пыли рулоны.

– Ларочка, ты не обижайся, – сказала она. – В семье не делят, где твоё, где моё. Мы теперь все вместе.

Я поставила пакет на пол.

– Нонна Аркадьевна, у меня заказ. Шторы в спальню и гостиную, сдавать в пятницу. Там шесть метров ткани, их надо кроить вот на этом столе. На балконе плюс восемь, я там пальцы не согну.

– Так на кухне можно, – сказала свекровь.

– На кухне стол метр двадцать.

Вадим вздохнул. Так он вздыхал, когда я после его рейса просила вынести мусор.

– Лар. Не начинай при маме.

Я подошла к раскройному столу, сгребла подушки в охапку и переложила их на диван, рядом со свекровью. Халаты сняла с машинки и положила сверху, стопкой, как лежали.

– Стол и машинка стоят здесь до пятницы, – сказала я. – Спать мама может в этой комнате, я не против. Но днём тут работают. А в субботу, Вадим, мы едем на Садовую. Риелтор ждёт к одиннадцати.

Нонна Аркадьевна поджала губы и посмотрела на сына.

– Вадик, я же говорила, что буду мешать.

– Ты не мешаешь, мам. – Смотрел он при этом на меня. – Лариса просто устала.

За ужином свекровь спросила, много ли мы уже накопили на новую квартиру.

– Это у Лары спрашивай, – сказал Вадим и подложил ей котлету. – Она у нас главный бухгалтер. Я ей три года назад доверенность в банке подписал, чтобы она сама там всё крутила, а меня с рейсов не дёргала. Подмахнул не глядя.

– Ну ты даёшь, – засмеялась Нонна Аркадьевна. – Жене – и не глядя.

Ночью, когда я уже легла, Вадим сказал в потолок:

– С Садовой отбой. Позвони своей риелторше.

– Почему?

– Не время сейчас, Лар. Мама только переехала.

Он отвернулся к стене. Через минуту захрапел.

***

Машинку он вынес на балкон в среду, пока я была в ателье.

Я пришла, а на месте раскройного стола стоял сервант из маминой квартиры, с хрусталём. Стол торчал на балконе на боку, упираясь ножками в стекло. Машинка стояла на табуретке, оверлок – на полу, на газете.

– Ты сказал – до пятницы, – сказала я.

– Я ничего не говорил. Это ты сказала. – Вадим протирал сервант сухой тряпкой, хотя тот и так блестел. – Мама права. В семье не делят. Что это за общага: днём твоё, ночью её?

– Мне шторы сдавать.

– Сдашь. Ты всегда сдаёшь.

Шторы я кроила на полу в прихожей, ползая на коленях вокруг ткани. Нонна Аркадьевна дважды прошла по краю в тапочках, извинилась, прошла в третий раз. Заказ я сдала в пятницу вечером, отпарив пятно, которого не было утром.

В субботу Вадим взял рейс. Сказал, подменил напарника, отказаться нельзя. Риелтор позвонила в половине двенадцатого.

– Лариса, вы не приехали, а у меня люди с задатком стояли. Квартира ушла. Я вам ещё подберу, но такой цены уже не будет.

В понедельник в ателье Жанна подкатила свой стул к моей машинке. Мы сидели рядом одиннадцать лет, она слышала по моему лицу больше, чем я говорила.

– Ну что, берёшь коттедж? – спросила она. – Там три этажа штор, римские, работы на месяц. Я им тебя сама посоветовала.

– Не беру.

– Ты с ума сошла? Такие заказы раз в год.

– Мне негде кроить, Жань. У меня в мастерской теперь живёт свекровь. Насовсем.

Жанна посмотрела на меня поверх очков и ничего не сказала. Вечером я слышала, как она звонит Гале из закройного и отдаёт коттедж ей.

В воскресенье свекровь пекла пирог и была в хорошем настроении. За столом она улыбалась широко, во весь рот, и я впервые заметила, какие у неё ровные белые зубы.

– Я теперь хоть есть могу по-человечески, – сказала она. – Вадик мне весной зубы сделал, все новые. А летом в Кисловодск отправил, на три недели, с процедурами. Золотой у меня сын.

– Весной? – Я посмотрела на Вадима. – Весной у тебя премию срезали. Ты сам говорил.

– Подкопил, – сказал он и уткнулся в тарелку.

Подкопить Вадиму было не с чего. Его зарплата уходила на кредит за машину и коммуналку, продукты и всё остальное были на мне.

После ужина я вышла из ванной и увидела свекровь у кухонного стола. Она резала упаковку сосисок моими портновскими ножницами. Теми самыми, немецкими, за которыми я ездила в областной центр и которыми не давала Вадиму резать даже бумагу.

Я взяла ножницы у неё из рук, вытерла о полотенце и убрала в сумку.

– Ларочка, да что им сделается!

– Эти ножницы – для ткани. Больше ни для чего. – Я повернулась к Вадиму, он сидел в телефоне. – И ещё. Задаток за следующую квартиру я внесу сама. Завтра иду в банк, сниму пятьдесят тысяч.

Вадим поднял голову. Секунду смотрел на меня так, словно я заговорила по-китайски.

– Не надо в банк, – сказал он. – Я сам. На неделе.

– Ты уже был «сам» в субботу. Схожу.

Он ничего не ответил. Встал и ушёл курить на балкон, к моей машинке, и курил там долго, две сигареты подряд.

В банк я пошла в обеденный перерыв. Девушка в окошке взяла мой паспорт и доверенность, пощёлкала мышкой.

– Доверенность действует. Снимаем пятьдесят?

– А сколько там сейчас всего?

Она назвала сумму. Я попросила повторить.

Каждый месяц я записывала свои переводы в тетрадь в клетку, и проценты тоже, по письмам из банка. Там должно было быть больше. Намного.

– Распечатайте, пожалуйста, выписку. За год.

Принтер выдал два листа. Пятьдесят тысяч я снимать не стала.

Строк было немного, в основном мои ежемесячные поступления. И четыре списания. Во всех четырёх в графе «получатель» стояло одно имя: Нонна Аркадьевна Л.

***

Выписку я положила на кухонный стол рядом с тетрадью, когда они сели ужинать.

– Двенадцатое марта, – прочитала я. – Сто сорок тысяч. Третье мая – девяносто шесть. Девятнадцатое июня – пятьдесят восемь. Двадцать седьмое августа – сто двадцать две.

Вадим отодвинул тарелку. Нонна Аркадьевна перестала жевать.

– Ты где это взяла?

– В банке. По доверенности. Которую ты подмахнул не глядя.

– Лар, я бы сказал. – Он потёр переносицу. – Просто момента не было. Март – это зубы. Маме нечем было жевать, ты что, не видела?

– Видела. Май?

– Санаторий. Кисловодск, три недели, с лечением.

– Девяносто шесть тысяч за три недели? – Я посмотрела на свекровь. – За такие деньги можно было всей семьёй в Турцию слетать.

– Это нормальный санаторий, – сказал Вадим. – С врачами. Дешевле там не бывает, я узнавал. Июнь – окна маме поменял, старые не закрывались. Август – трубы. Там всё текло, соседей снизу два раза заливали.

– Четыреста шестнадцать тысяч, Вадим. С моего счёта.

– С какого твоего? – Он хлопнул ладонью по выписке. – Там моё имя стоит. Счёт мой.

– Счёт твой, потому что ты зарплатный клиент. Ты сам говорил: для ипотеки так лучше, банк своих любит. А деньги мои. Шесть лет, каждый месяц. Твоя зарплата где? На машине и на коммуналке.

– Ларочка, – сказала свекровь тихо и укоризненно, – в семье деньги не делят. Сын матери помог. Что ж ему, бросить меня без зубов?

Я закрыла тетрадь.

– Никто не просил вас бросать, Нонна Аркадьевна. Меня просто не спросили. – Я повернулась к Вадиму. – Все четыреста шестнадцать вернёшь на счёт. До Нового года. Как – твоё дело. Бери подработку, продавай машину. Иначе про Садовую можешь забыть, а разговор будет другой.

– Это ты мне условия ставишь? В моей квартире?

– Ставлю.

Свекровь встала из-за стола, держась за спину, и пошла к себе. Вадим смотрел на меня, и в лице у него было что-то новое, чего я раньше не видела: не злость, а удивление, как будто швейная машинка вдруг огрызнулась.

У Нонны Аркадьевны зазвонил телефон. Дверь в большую комнату она прикрыла неплотно, а говорила по телефону, как все глуховатые люди, в полный голос.

– Ирочка, здравствуй. Да, до двадцать второго, как договаривались, на карту. Двадцать две, да. И счётчики сфотографируйте мне, воду особенно. Кран на кухне не трогайте, я Вадику скажу.

Я вышла в коридор и открыла её дверь.

– Кто такая Ирочка?

Свекровь опустила телефон. Потом снова поднесла к уху и сказала: «Я перезвоню».

– Квартирантка, – сказала она. – А что? Квартира пустая стоит, что ей простаивать?

– Вы сдаёте свою квартиру. За двадцать две тысячи в месяц. С сентября?

– С сентября. Там после ремонта хорошо стало, люди приличные, девочка с мужем.

– После ремонта. – Я обернулась. Вадим стоял у меня за спиной. – Окна в июне, трубы в августе. А в сентябре – квартиранты. Вадим, ты это знал?

Он не удивился. Вот что я запомнила: он не удивился ни на секунду.

– Ну сдаёт, – сказал он. – А ты хотела, чтобы мама на одну пенсию жила? Там девятнадцать тысяч, Лар.

– Двадцать две – ей, девятнадцать – ей. Зубы, санаторий и ремонт под квартирантов – с меня. А я кроила шторы на полу в прихожей.

– Хватит, – сказал Вадим. – Я устал. Завтра поговорим. По-взрослому.

Ночью я заперлась в ванной и позвонила Жанне. Та выслушала и помолчала.

– Лар, слушай меня. Всё, что нажито в браке, – общее, на кого бы ни было записано. Сними свою половину и подавай на раздел. Чисто, по закону, ни один судья не придерётся.

– Я ещё никуда не ухожу.

– Ну-ну, – сказала Жанна. – Половину. Запомни.

***

«По-взрослому» случилось в пятницу вечером. Вадим пришёл с рейса и сел во главе стола, свекровь – по правую руку. Мне оставили табуретку у холодильника.

– Значит, так, – сказал Вадим. – Деньги я возвращать не буду. Это не долг, это моя мать. Квартира моя, ты тут даже не прописана. Мама здесь живёт и будет жить.

– А я?

– А ты как хочешь. Тебя никто не держит. Не нравится – вон дверь.

Он показал рукой в сторону прихожей, на всякий случай, будто я могла забыть, где у нас дверь.

– И доверенность твою я в понедельник закрою. Хватит по моим счетам шарить. Ты там никто, Лариса. Поняла? Никто.

– Вадик, ну зачем так резко, – сказала свекровь. Потом подумала и добавила: – Хотя, Ларочка, он прав. Жена должна мужа слушать.

Я молчала. Нонна Аркадьевна потянулась к крючку у двери и сняла с него мой сантиметр.

– Ларочка, раз уж ты дома, смеряй мне окно в комнате. Хочу шторы новые, бежевые. Ткань я на рынке присмотрела, ты сошьёшь.

Я взяла у неё сантиметр, повесила на шею и ушла в спальню. Никто меня не окликнул. Вадим включил телевизор.

Паспорт и доверенность я переложила в сумку. Будильник поставила на половину восьмого.

Отделение по субботам открывалось в девять. Без пяти я уже стояла у двери, а когда охранник её отпер, первая взяла талон.

Операционистка была другая, постарше. Она долго читала доверенность, потом ушла с ней куда-то за стеклянную перегородку и вернулась с женщиной в синем пиджаке.

– Всё верно, – сказала женщина в пиджаке и прочитала вслух: – «Распоряжаться денежными средствами на счёте, в том числе переводить их на любые счета и закрывать счёт». Срок – до ноября двадцать седьмого года. Доверитель подписывал у нас лично.

Вадим подписывал её, торопясь на рейс, в куртке, с ключами от машины в руке. Сказал: «Давай, где тут, я опаздываю».

– Что делаем? – спросила операционистка.

– Переводим на мой счёт. Он у вас же.

– Какую сумму?

Она повернула ко мне монитор. На экране стояло: 1 948 300,00.

Я смотрела на эти цифры и слышала Жанну: половину, чисто, по закону. Можно было перевести девятьсот семьдесят четыре тысячи и уйти с прямой спиной. Суд бы потом ещё и те четыреста шестнадцать разложил пополам. Никто бы слова не сказал.

Не смогла. Не из расчёта, расчёт был на стороне Жанны. Я вспомнила, как он показывает рукой на дверь, как говорит «никто» – и представила, как я аккуратно оставляю ему ровно половину. Как хорошая. Как будто мне за это кто-то спасибо скажет.

– Всю сумму, – сказала я.

Женщина в синем пиджаке кивнула. Операционистка напечатала заявление, я расписалась в двух местах, и через четыре минуты принтер выдал чек. На накопительном счёте Вадима осталось ноль рублей ноль копеек.

Домой я вернулась к одиннадцати. Вадим лежал на диване перед телевизором. Свекровь у себя в комнате что-то двигала, наверное, примеряла, где будут бежевые шторы.

Я достала с антресолей два чемодана. Сложила одежду, тетрадь в клетку, ножницы. Машинку убрала в кофр, оверлок – в коробку из-под него, она всё это время стояла на шкафу. Ткани с балкона сгрузила в три больших пакета.

Вадим пришёл посмотреть, когда я выносила в прихожую второй чемодан.

– Далеко собралась?

– Далеко.

– Это ты мне показываешь что-то, да? – Он усмехнулся и прислонился к косяку. – Ну давай. На что жить будешь? В ателье своём копейки. Через неделю приползёшь – ключи на месте лежат.

Я сняла ключи с кольца и положила на полку для обуви. Два от квартиры, один от почтового ящика.

– Развод – через суд, – сказала я. – С разделом имущества. Повестку тебе пришлют по почте.

– Какого имущества? – засмеялся он. – Машинки своей?

Из комнаты вышла Нонна Аркадьевна, увидела чемоданы и всплеснула руками.

– Ларочка, а шторы?

– Ткань я забираю, Нонна Аркадьевна, – сказала я. – В семье ведь не делят.

Такси ждало у подъезда. Водитель, молчаливый парень, сам снёс вниз машинку и чемоданы, а пакеты я донесла сама.

Машина тронулась. Я сидела на заднем сиденье, сумка на коленях, чек из банка в кармане куртки. Руки были ледяные, а в груди стучало так, что я слышала это сквозь шум мотора. Я сняла с шеи сантиметр и намотала на палец, тугой, как бинт. За окном проехал наш двор, потом аптека, потом остановка, и ни разу мне не захотелось обернуться.

***

Вадим звонил в понедельник с половины одиннадцатого. Четырнадцать пропущенных. Потом пришло сообщение: «Ты что сделала?! Там ноль!!! Это воровство, я на тебя заявлю». Доверенность он, видимо, с утра пошёл отзывать – и в окошке ему показали ноль.

Суд назначен на третье декабря. Его адвокат требует вернуть половину снятого. Я прошу, чтобы четыреста шестнадцать тысяч, ушедшие его маме, засчитали ему в раздел. Чем кончится, не знает даже Жанна.

Нонна Аркадьевна живёт у Вадима, в бывшей моей мастерской. Её квартиру на Заречной, как я видела на днях на Авито, сдают снова – уже за двадцать четыре тысячи.

Перегнула я, что забрала всё, а не свою половину?

Я снимаю однушку в двух остановках от ателье. Вчера раскроила на широком подоконнике шторы – впервые за много лет не для заказчицы, а на своё окно, и сантиметр весь вечер провисел у меня на шее.