Я дописывала последнюю строку на плотном листе, когда Артём вошёл в комнату и остановился у стола. Он ждал, пока я подниму перо, — значит, разговор был заготовлен заранее. За шесть лет я научилась различать его паузы по весу.
— Отложи, — сказал он. — Это важнее твоих завитушек.
— Через четыре буквы отложу, — ответила я мягко. — Иначе лист испорчен.
Он дождался. Сел на подлокотник дивана, расставил локти, будто устраивался надолго. Я закрыла тушь и повернулась к нему всем корпусом.
— Ксюш, я давно об этом думаю, — начал Артём. — Мы поспешили тогда. Со свадьбой, с ипотекой, со всем.
— Ты говоришь это четвёртый год, — сказала я спокойно. — Каждый раз, когда тебе что-то не нравится.
— Потому что это правда. Надо было пожить отдельно, посмотреть друг на друга.
— Мы и смотрим. Уже шестой год смотрим.
Он поморщился, как от неудачной шутки. Я держала голос ровным, потому что знала: стоит дрогнуть — и он начнёт объяснять, какая я нервная.
— Я хочу развестись, — произнёс он наконец. — Без истерик, по-взрослому.
— Хорошо, — сказала я. — Что дальше?
— В смысле «что дальше»?
— Ты сказал главное. Теперь скажи остальное.
Артём растерялся на секунду, и эта секунда мне понравилась. Он ждал слов «давай подумаем», «давай съездим куда-нибудь вместе», «я исправлюсь». Я этих слов не приготовила.
— Ты уедешь, а квартира достанется мне, — он потёр ладони.
Я глянула на него так, как смотрят на ребёнка, который объявил, что будет питаться одним мороженым. Без злости. С терпением, которого у меня оставалось ещё примерно на два вопроса.
— Достанется, — повторила я. — Это интересное слово. От кого достанется?
— Ипотека на мне. Платежи с моей карты уходят.
— Верно. А первоначальный взнос?
Он отвёл глаза к книжной полке.
— Ну, взнос.
— Семьсот двадцать тысяч, — сказала я. — Мои родители перевели их прямо на счёт в банке. Не в руки, не наличными, не «по-семейному». Переводом, с назначением платежа.
— Они помогли нам обоим.
— Они помогли своей дочери, — поправила я. — Ты стоял рядом и говорил папе «спасибо, Виктор Сергеевич, я всё верну, если что». Помнишь?
— Это была вежливость.
— Значит, вернёшь вежливо.
Артём встал. Он всегда вставал, когда терял опору в разговоре, будто рост добавлял аргументов.
— Ксюш, ты только не превращайся в калькулятор. Мы же нормально жили.
— Мы нормально жили, пока я не спросила про деньги, — сказала я. — Прошло две минуты.
— Я не гоню тебя на улицу. Поживёшь у родителей, осмотришься.
— У родителей двушка и папин кашель, — ответила я. — Я туда не поеду. Я поеду туда, где у меня будет своё.
— На какие шиши?
— На свои семьсот двадцать, — сказала я. — Ты же собирался отдать. Ты сам сказал: по-взрослому.
Он усмехнулся так, будто я потребовала луну в подарочной упаковке. И вот тогда во мне впервые шевельнулось что-то холодное, аккуратное, без крика.
Два дня он молчал, а на третий позвонил матери. Я слышала половину разговора из прихожей, пока складывала бумагу в тубус.
— Нет, ну ты представляешь? — говорил Артём. — Она про взнос вспомнила… Да, семьсот двадцать… Мам, ну не я же придумал, что её родители перевели…
Потом он долго слушал. Потом сказал «понял» и «ладно» тем голосом, каким говорят, когда ничего не понял и ничего не ладно.
— Денег нет, — объявил он мне, выйдя в коридор. — У неё все свободные ушли на наш ремонт. Ты же помнишь, она тогда радовалась, отдала последнее.
— Я помню, — сказала я. — Лариса Павловна была счастлива. Она думала, что покупает нам счастливую жизнь.
— Вот именно. А ты сейчас всё это ломаешь.
— Я ничего не ломаю. Ломать начал ты, я просто описываю обломки.
Он прошёл мимо и бросил через плечо:
— Я предлагаю вариант. Подпишем бумагу у нотариуса, буду перечислять тебе по двадцать тысяч в месяц. Тридцать шесть месяцев — и мы в расчёте.
— Тридцать шесть месяцев, — повторила я.
— Это честно. Больше я не потяну, у меня платёж по ипотеке.
— А если ты потеряешь работу? А если решишь, что я «и так много получила»? А если через полгода у тебя появится кто-то, кому нужнее?
— Ты говоришь обо мне, как о постороннем человеке.
— Ты неделю назад объявил, что мы поспешили с женитьбой, — сказала я. — Ты сам себя сделал посторонним. Я только согласилась.
Он ушёл в комнату, включил телевизор громче обычного. Я осталась стоять с тубусом в руках и вдруг поняла, что мне не больно. Мне интересно.
Вечером позвонила Аня. Она умеет говорить о квартирах так, как другие говорят о людях, — с диагнозами и прогнозами.
— Ксюш, ты где? Голос странный.
— Развожусь, — сказала я. — Артём забирает квартиру и предлагает вернуть взнос по двадцать тысяч в месяц.
— Погоди, — Аня замолчала. — Ваш дом — это который у поворота на Луговую?
— Он самый.
— Ксюша, слушай меня внимательно и не перебивай. Ты в курсе, что там будет?
— Что там будет?
— Трасса, — сказала она. — Точнее, продолжение магистрали и развязка. Эстакада пройдёт метрах в сорока от вашего торца. Плюс во дворе воткнут ещё один объект, торговый центр. Двор урежут почти вдвое, проезд сделают сквозным.
Я села на край дивана и медленно выдохнула.
— Ты уверена?
— Я вчера показывала там квартиру. Люди спросили, я полезла смотреть. Всё есть на городском сайте, в открытом доступе. Схема, границы изъятия под дорогу, сроки.
— Когда начнут?
— Забор поставят весной. Сваи — летом. Осенью там будет весело, — сказала Аня. — Дом перестанет быть тихим. Он станет проходным. И цена поедет вниз, Ксюш. Прилично поедет.
— Артём знает?
— Артём твой на городской сайт не заходит, — усмехнулась Аня. — Он туда только за парковочным разрешением заглядывал, и то через тебя.
Я нашла схему в тот же вечер. Красная линия шла ровно вдоль нашего торца, а во дворе стоял прямоугольник с подписью и номером. Я смотрела на этот прямоугольник минут двадцать и не сказала Артёму ни слова.
— Двадцать тысяч, — сказал он утром. — Ты подумала?
— Подумала, — ответила я. — Мне не нужны выплаты.
— Слава богу. Я знал, что ты нормальная.
— Мне нужен участок, — сказала я. — Дом в Сосновке. Восемь соток, газ, река в трёхстах метрах.
Он поставил чашку так аккуратно, будто она была из скорлупы.
— Ты про дачу?
— Я про дачу. Она оформлена на Ларису Павловну. По кадастру и по любым объявлениям это как раз около семисот тысяч, даже немного меньше.
— Ты с ума сошла.
— Наоборот, — сказала я. — Я предлагаю тебе сделку, при которой квартира остаётся тебе целиком. Без выплат, без бумаг на тридцать шесть месяцев, без моих звонков пятого числа.
— Это дача моей матери! Мы там с отцом веранду делали!
— А квартира — на деньги моих родителей, — ответила я. — Мой отец десять лет откладывал. У него на этих семистах двадцати половина здоровья лежит.
— Даже разговаривать не буду, — отрезал Артём. — Это не обсуждается.
— Хорошо, — сказала я и встала. — Тогда остаётся один выход. Продаём квартиру, гасим остаток ипотеки, остальное делим. Я заберу своё, ты своё. Хочешь или нет, но через суд добьюсь своего.
Он побледнел так, что стало видно щетину.
— Какое «продаём»? Там ремонт на миллион с лишним! Мои родители вкладывались! Плитка, тёплый пол, кухня на заказ!
— Значит, вы получите свою долю от продажи, — сказала я мягко. — Ремонт ведь повышает цену, ты сам говорил.
— Ксюша, ты слышишь себя? Ты хочешь оставить меня без жилья!
— Я хочу забрать своё и уйти. Способ выбираешь ты. Дача — или продажа. Третьего у меня нет.
— Есть третий! Ты просто уходишь, как порядочный человек!
— Порядочные люди, — сказала я, — не потирают ладони, объявляя жене о разводе.
В тот вечер я позвонила Полине. Она слушает молча и потом говорит одну фразу, после которой всё становится на места.
— Поль, я, кажется, стала жадной, — сказала я.
— Ты стала трезвой, — ответила она. — Это разные состояния, их путают.
— Он смотрит на меня, как на вымогательницу.
— Конечно. Ему удобнее считать тебя плохой, чем себя должником.
— Может, забрать выплаты и не мучиться?
— Ксюш, — сказала Полина, — не цепляйся за квадраты и не жди справедливости кусочками по двадцать тысяч. Забери деньги целиком, любым имуществом, и забудь. Растянутый долг — это растянутая связь. Тебе она нужна?
— Нет.
— Вот и всё. Бери то, что можно продать. И уходи так, чтобы потом не оборачиваться.
Я положила телефон и написала Ане одно сообщение: «Осенью дачи в Сосновке хорошо уходят?» Она ответила через минуту: «Осенью — лучше всего. Люди берут под весну, цены наверху».
Артём сопротивлялся ещё неделю. Он звонил Роману, своему другу, и говорил с ним на лестничной клетке, думая, что там его не слышно.
— Ром, ну ты прикинь, она дачу требует… Да, материнскую… Нет, я не собираюсь ничего отдавать, пусть доказывает…
Я слышала, как менялся его голос. Сначала возмущённый, потом растерянный, потом тихий.
— Что значит «докажет»? … Перевод в банк, да… Назначение платежа, да, там написано… Ром, ну не может быть, чтобы всё было так однозначно.
Он вернулся в квартиру, сел на табурет в прихожей и долго расшнуровывал ботинок, который был уже развязан.
— Что сказал Роман? — спросила я.
— Что ты не отступишь.
— Он умный человек.
— Он сказал, что по закону деньги твои, — выдавил Артём. — Что банковский перевод — это не разговоры на кухне. Что если начнём делить через юристов, я всё равно верну, только ещё и за бумаги заплачу сверху.
— Он прав.
— Ты специально? — он поднял на меня глаза. — Ты специально копала под меня всё это время?
— Я семь дней ждала, пока ты сам посчитаешь, — сказала я. — Ты считал долго.
Лариса Павловна позвонила мне через день. Голос у неё был вежливый и напряжённый, как натянутая бечёвка.
— Ксения, вы всерьёз про Сосновку?
— Всерьёз, Лариса Павловна.
— Вы понимаете, что это единственное, что у меня есть от мужа?
— Понимаю, — сказала я. — А единственное, что есть у моего отца, он отдал вашему сыну. И тоже не на память, а на квартиру.
Она замолчала. Я слышала, как она дышит.
— Я советовалась с Галиной Ивановной, из нашего правления. Она в таких делах разбирается лучше меня.
— И что она сказала?
— Что вы правы, — сухо ответила Лариса Павловна. — Что перевод на счёт банка — это железно. Что если вы захотите, вы своё получите, а Артёму придётся или платить, или продавать. Я ведь помню, как ваши родители переводили. Я тогда ещё сказала: «Какие хорошие люди».
— Хорошие, — согласилась я. — Они и остались хорошими. Это ничего не меняет в цифрах.
— Вы жестоко разговариваете, Ксения.
— Я разговариваю точно, — сказала я. — Жестоко разговаривал ваш сын, когда объяснял мне, что квартира ему «достанется».
Она ездила в Сосновку в конце марта. Артём потом рассказывал, злобно, будто выплёвывал фразы.
— Она там полдня ходила. Веранду трогала. Яблони пересчитала.
— И что решила?
— Что отдаст, — сказал он. — Чтобы я остался с квартирой. Сказала: «Иначе ты потеряешь всё, а я потеряю ещё и деньги на ремонт».
— Разумная женщина.
— Ты довольна?
— Я спокойна, — ответила я.
У нотариуса мы подписали три документа в один день. Я отказалась от доли в квартире и от претензий по взносу. Лариса Павловна передала мне участок и дом в Сосновке. Артём поставил свою подпись последним и держал ручку так, будто она весила килограмма два.
— Всё? — спросил он в коридоре.
— Всё, — сказала я.
— Знаешь, ты могла бы просто уйти. Как нормальная жена.
— Нормальная жена и ушла, — ответила я. — Со своим.
Дачу я продала в конце сентября. Аня привезла покупателей в первые же выходные: семья с двумя детьми, они ходили по участку и говорили «река рядом» таким голосом, каким говорят «нам повезло».
— Четыре сто, — сказала Аня по телефону. — Согласны без торга. Осень, Ксюш, я же говорила. Сейчас пик.
— Оформляем.
— Ты плакать не будешь? Всё-таки яблони, веранда.
— Я там не прожила ни одного лета, — сказала я. — Меня туда возили как рабочую силу. Полоть и мыть.
Через три недели я внесла деньги за двухкомнатную квартиру в тихом квартале у парка. Дом стоял в глубине, во дворе — липы, за домом — школьный стадион и больше ничего. Я проверила все схемы застройки на пять лет вперёд, прежде чем подписать.
Артём позвонил в ноябре. Я узнала его дыхание раньше, чем голос.
— Ксюша. Ты знала.
— Здравствуй.
— Ты знала! — повторил он. — Под окнами забор. Сваи бьют с семи утра. Эстакада будет в сорока метрах, прямо в торец. А во дворе роют котлован под торговый центр, у нас от двора осталась полоска и мусорные баки!
— Я знаю, — сказала я.
— Ты. Знала. Тогда.
— Знала, — согласилась я. — С февраля.
Он задохнулся.
— И молчала?
— А ты меня спрашивал? Ты со мной не советовался. Ты объявлял. «Ты уедешь, квартира достанется мне». Это была твоя квартира, твоё решение, твой двор. Зачем я буду лезть в чужое имущество?
— Это подло!
— Это открытая информация на городском сайте, — ответила я. — Три клика с главной страницы. Ты не сделал ни одного.
— Цены упали! — крикнул он. — Соседи выставили на пятнадцать процентов дешевле, и всё равно никто не идёт! Мне до конца ипотеки ещё одиннадцать лет, ты понимаешь?!
— Понимаю.
— А у тебя двушка! В тихом районе! Мне мать сказала, ей передали!
— Верно у меня двушка. Куплена на деньги моих родителей, которые ты не хотел возвращать.
Он позвонил ещё раз через полчаса, уже тише.
— Ксюш. Можно я приеду? Поговорим.
— Нет.
— Просто поговорим. Я был неправ во многом.
— Ты был неправ в одном, — сказала я. — Ты решил, что я испугаюсь и уйду с пустыми руками. Всё остальное — следствие.
— Мать в панике, — сказал он. — Она теперь без дачи и с этим грохотом. Она плачет.
— Мне жаль Ларису Павловну, — ответила я, и это было правдой. — Она единственная в вашей семье, кто в итоге поступил по совести. Поздно, под давлением, но поступила.
— А я?
— А ты потирал ладони.
Он молчал долго. Я слышала, как где-то за его спиной работает техника, ровно и глухо, как большой равнодушный механизм.
— Ты меня погубила, — сказал он наконец.
— Я забрала своё и ушла, — ответила я. — Всё остальное ты сделал сам. Не звони мне больше, Артём.
Я нажала отбой и вернулась к работе. Лист лежал ровно, перо было заправлено, и последняя строка ждала меня уже полчаса. Я дописала её с первого раза, без единой помарки.
КОНЕЦ
— Ты обязана делить зарплату с мужем! Так в нормальных семьях делают! — настаивала свекровь