Воскресенье, начало седьмого, на столе стыл пирог с капустой. Свекровь Римма Львовна сидела по правую руку от сына и мешала чай так долго, будто ждала команды. Пять лет мы в браке, и все пять лет воскресный ужин у нас. Я держала нож над пирогом и смотрела на столбик цифр в его таблице.
– Что это такое?
– Расходы. Я веду с ноября позапрошлого года. – Он даже не поднял глаз от экрана. – Четырнадцать месяцев. Двести пятьдесят семь тысяч шестьсот, если тебе интересна общая сумма.
Он начал читать вслух, очень спокойно, как читают накладную. Еда – семь тысяч двести. Проездной и школьные обеды – две восемьсот. Вода, которую «он льёт на свои плёнки» – ещё тысяча. Свет, стиральная машина, лишние стирки. Кружок фотографии при доме культуры, куда Савелий ходит по четвергам.
– Итого восемнадцать четыреста в месяц, – сказал Аркадий. – Половина моя. Девять двести. Я хочу, чтобы ты переводила мне девять двести до десятого числа.
Римма Львовна перестала мешать чай. Сорок секунд в комнате не было ни одного звука.
Я тут же положила нож на доску. Руки стали чужие, холодные до самых запястий. За моей спиной скрипнула дверь – Савелий стоял в проёме, в наушниках на шее, и всё слышал. Четырнадцать лет, рост уже выше моего, а плечи детские.
– Савелий, иди к себе, – сказала я.
– У него нет «себе», – усмехнулся Аркадий. – У него угол в проходной. Комната занята, там работа.
Работа – это его цех. Год назад он поставил в комнату сына верстак, стойку с кофемашинным железом, ультразвуковую ванну и два кейса с инструментом. Аркадий чинит кофемашины на дому, ездит по кафе и квартирам, и к нам тоже возят аппараты на ремонт. Савелия тогда переселили за шкаф в общую комнату. Я согласилась. Думала – на два месяца, пока он найдёт гараж.
Гараж он на самом деле и не искал.
– Аркадий, ты серьёзно сейчас? – спросила я.
– Абсолютно. – Он положил телефон экраном вниз. – Я кормлю чужого ребёнка пятый год. Не десять минут, не полгода. Пятый год. У него есть отец, пусть отец и платит.
– Отец платит. Дмитрий переводит двенадцать тысяч каждый месяц, до пятнадцатого, без единой просрочки за восемь лет.
– Двенадцать – это не восемнадцать четыреста.
– А у меня зарплата семьдесят восемь. И вся она уходит в этот дом.
Римма Львовна отодвинула чашку сильно, так что звякнуло блюдце.
– Инга, ты не заводись. Аркаша же не выгоняет мальчика. Он просто считает. Мужчина должен считать.
– А чего он раньше не считал?
– Раньше он терпел, – сказала свекровь и посмотрела на меня поверх чашки. – Ты своего роди ему – тогда и поговорим, кто кому сколько должен.
Вот именно это было хуже таблицы. Таблица – это же просто цифры, с ними можно спорить. А эта фраза была про то, что мой сын тут временный. Временный – в квартире, которую подарила мне мать?
Я села. Ноги вдруг перестали держать, и я просто села на свой стул, тот, что ближе к окну. За стеклом сыпал мелкий январский снег, и во дворе кто-то долго не мог завести машину.
Я вспомнила, как мама привезла мне документы на эту квартиру. Семь лет назад, в две тысячи девятнадцатом, она оформила дарение и положила папку мне на колени. «Это твоё, – сказала она. – Не наше с тобой, не ваше с кем-то. Твоё». Тогда я ещё не была знакома с Аркадием. Ведь я сама потом его сюда и прописала, через год после свадьбы, и сама носила бумаги в МФЦ.
Он уже всё посчитал до меня. У него были четырнадцать месяцев, чтобы подготовиться, а у меня – сорок секунд тишины.
И я всё-таки заговорила.
– Хорошо, – сказала я. – Давай считать вместе. Только полностью.
Я взяла с холодильника магнитный блокнот, тот, в котором пишу списки продуктов. И начала диктовать, не повышая голоса, так же ровно, как он читал свою накладную.
Коммунальные – девять шестьсот в январе, списываются с моей карты. Налог на квартиру – мой, приходит на моё имя. Ремонт кухни в позапрошлом году – мои деньги, его руки, за руки спасибо. Холодильник, который он выбирал, – мои деньги. Интернет оформлен на меня, и плачу за него именно я.
– А теперь твоя часть, – сказала я. – Комната. Шестнадцать метров, изолированная, с окном во двор. У тебя там цех, ты в ней зарабатываешь. Комната в нашем районе стоит двенадцать тысяч в месяц, я вчера смотрела объявления, пока ждала автобус.
– Ты что несёшь?
– Я считаю. Ты же сам предложил. – Я положила блокнот рядом с его телефоном. – Раз в этом доме теперь всё платное, то и цех платный. Двенадцать тысяч до десятого числа. Тогда и я подумаю про твои девять двести.
Римма Львовна поставила чашку так, что чай плеснул на скатерть. Аркадий смотрел на меня секунд пять, и лицо у него было такое, будто я говорю на чужом языке.
– Это моя квартира тоже, – сказал он наконец.
– Нет.
Одно слово. Я сама не ожидала, что оно прозвучит так коротко.
Они ушли в прихожую вместе – он повёз мать на остановку. Дверь захлопнулась, лифт уехал вниз, и в квартире стало очень тихо. Я стояла у стола и смотрела на нетронутый пирог. Пальцы разжались только сейчас, и на ладони остался красный след от ручки ножа.
Потом я убрала со стола. Тарелка за тарелкой, не торопясь.
Вечером мы с Савелием ели этот пирог вдвоём на кухне, прямо с доски, без тарелок. Он рассказывал, что нашёл на барахолке объектив за триста рублей и что у него уже одиннадцать камер, если считать вместе с дедовым «Зенитом». В ванной у нас с осени висит верёвка для плёнок, и он проявляет там сам, закрывшись на щеколду.
– Мам, а он правда хочет, чтобы ты за меня платила?
– Он хочет много чего. Ешь.
Я не стала обещать ему, что всё будет хорошо. Я просто сказала, что комната к лету вернётся. Сказала – и сама не знала, откуда возьму эту комнату.
А утром в понедельник Савелий не нашёл свою коробку.
***
– Мам, ты коробку не перекладывала?
Он стоял в дверях кухни в одном носке, с мокрой головой, и голос у него был ещё спокойный. Я сказала, что не трогала. Он ушёл, и минут десять из-за шкафа слышалось, как двигают вещи.
Коробка была обувная, из-под маминых сапог, оклеенная синей изолентой по углам. Савелий собирал её три года. Одиннадцать плёночных камер: четыре «Смены», две «Вилии», три «Зенита» разной степени живости, один «ФЭД» без задней крышки и один «Любитель», который он выменял на старый велосипедный насос. Дедов «Зенит-Е» лежал сверху, в чехле, и Савелий брал его только на съёмки.
Я пришла с работы во вторник в девять вечера. Сын сидел на полу у шкафа, и перед ним на паркете лежала мятая бумажка.
– Из мусорного ведра, – сказал он. – Я картошку чистил и увидел.
Квитанция комиссионного магазина на Заречной. Приём техники от физического лица. Дата – суббота. Одиннадцать штук одной строкой: «фотоаппараты плёночные, б/у, некомплект». Сумма к выдаче – четыре тысячи рублей.
Четыре тысячи.
Я села рядом с ним на пол, прямо в рабочей одежде. В коридоре пахло растворителем из его цеха, и этот запах у нас теперь везде, включая постельное бельё.
– Он даже не спросил, – сказал Савелий. И всё. Больше ничего не сказал.
Аркадий приехал уже в половине одиннадцатого, шумный, с пакетом из магазина. Я вышла к нему в прихожую с квитанцией в руке.
– Объясни.
Он разулся, повесил куртку и только потом посмотрел на бумажку.
– А, это. Да, сдал. Полка освободилась, мне ультразвук некуда ставить было.
– Это вещи ребёнка.
– Это хлам, Инга. – Он говорил спокойно, почти дружелюбно, и это было страшнее крика. – Одиннадцать ржавых коробок, которые он собирал по помойкам. Они пылятся, занимают метр полки, а за свет и за воду в этом доме плачу я тоже, между прочим. Хочешь – отдам ему эти четыре тысячи. Пусть купит нормальный телефон и снимает как все люди.
– Дедов «Зенит» ты тоже сдал?
Он пожал плечами. Он же правда не помнил, какой из них дедов.
Ночью я не спала. Лежала и считала: три года, одиннадцать камер, барахолки по субботам, объективы за триста рублей, деньги с подработки – он летом помогал соседу с третьего этажа выгуливать двух ротвейлеров, по двести рублей за выход. Три года превратились в четыре тысячи и мятую квитанцию из ведра. И как это объяснить четырнадцатилетнему?
А ещё я вспомнила кухню.
На кухне у нас, на отдельной подставке, стоит его рычажная кофемашина. Итальянская, восьмидесятых годов, он вёз её из Самары разобранной в двух сумках и полгода восстанавливал по вечерам. Показывал её Римме Львовне на том самом воскресном ужине: «Мам, такая сейчас тысяч шестьдесят стоит, между прочим, и то если найдёшь».
Ведь я не мстительная. Я правда не мстительная, я за пять лет ни разу не крикнула первой.
Утром я сфотографировала кофемашину с трёх сторон, при нормальном свете, и выложила объявление. «Рычажная кофемашина, восьмидесятые, в рабочем состоянии. Четыре тысячи рублей. Самовывоз сегодня».
Объявление уже через двадцать минут собрало восемь откликов. Первым приехал очень спокойный мужчина лет сорока, в очках, с тканевой сумкой. Он обошёл её кругом, потрогал рычаг и тут же спросил осторожно, точно ли цена верная.
– Верная, – сказала я. – Четыре тысячи. Ровно.
Он быстро перевёл деньги по номеру телефона, тут же, стоя в прихожей, и я услышала «перевод выполнен» на своём телефоне. Потом он вынес её сам, обняв двумя руками, как ребёнка.
Подставка на кухне опустела буквально за минуту. Круглый чистый след на пластике, а вокруг – серый налёт, который я не замечала два года.
Деньги я перевела Савелию на его карту в тот же час. Четыре тысячи, с подписью «на камеры».
Аркадий вернулся уже в седьмом часу. Я слышала, как он прошёл на кухню, как открыл воду, как замолчал.
– Инга.
Я стояла в дверях и молчала.
– Где?
– Продала. Четыре тысячи, самовывоз. Деньги отдала Савелию – хочешь, покажу перевод.
– Она стоит шестьдесят!
– А одиннадцать камер стоят три года его жизни. – Я говорила ровно, и голос у меня не дрожал, я сама удивлялась. – Ты сам назначил курс, Аркадий. Ты сдал детское за четыре тысячи. Я продала взрослое за четыре тысячи. Мы в расчёте.
Он сел на табурет, и табурет под ним скрипнул. Первый раз за пять лет я видела, как он не находит слов.
– Ты понимаешь, что ты сделала?
– Понимаю. Я тебя не спросила. Ты меня тоже.
Он ушёл в цех и до ночи гонял там свою ультразвуковую ванну. А я стояла на кухне у пустой подставки и чувствовала, как отпускает шею. Два дня у меня сильно тянуло правый бок, от лопатки до уха, и вот сейчас отпустило.
Мы с Савелием сварили какао в ковшике. Сели на кухне у окна, пили по очереди из одной кружки, и он рассказывал, что в комиссионке камеры ещё не забрали, что он завтра сходит и спросит, сколько они хотят за выкуп.
Я не сказала ему, что теперь будет легче. Я знала, что не будет.
В субботу Аркадий объявил, что на свой день рождения зовёт гостей. И добавил, глядя мимо меня: «Заодно поговорим по-мужски, при своих».
***
Гостей было девять. Двое из кафе, которому он чинит аппараты, сосед по лестничной клетке с женой, Римма Львовна, её сестра и трое его приятелей ещё по сервисному центру, где он работал до частных заказов. Стол раздвинули на всю комнату, я с утра резала, пекла и мыла, а к семи вечера уже плохо чувствовала поясницу.
Савелий в тот вечер ночевал у одноклассника. Я же сама его отправила. Не хотела, чтобы он сидел за этим столом.
Сначала всё шло как у людей, и я на самом деле выдохнула. Наливали, говорили тосты, Римма Львовна дважды сказала, что сын у неё золотой. Аркадию исполнялось сорок пять, и он был в хорошем настроении – в новой рубашке, с закатанными рукавами.
Потом кто-то спросил, почему он не расширяет дело, раз заказов много.
– Так негде, – сказал Аркадий и откинулся на спинку. – У меня цех шестнадцать метров, и я в нём как в шкафу. Ванну поставить некуда, стеллаж некуда. Надо вторую комнату забирать.
– А вторая чья? – спросил сосед.
– Вторая пока у пасынка. – Он сделал паузу, чтобы все успели улыбнуться. – Четырнадцать лет парню. У него, между прочим, родной отец есть, живой, здоровый, в Кирове. Я считаю, пора мальчику к отцу. Мужчиной пусть отец занимается, а я тут не приют.
За столом засмеялись – не все, четверо. Сосед опустил глаза в тарелку. Его жена начала слишком старательно накладывать себе салат.
– Аркаш, – сказала Римма Львовна, довольная, – ну ты прямо.
– А что «я прямо»? Я в своём доме говорю. – Он посмотрел на меня через стол. – Я тут прописан четвёртый год, я не квартирант.
Четвёртый год – это он посчитал точно. А кто его сюда вписал, он не вспомнил ни разу?
Вот тут у меня перестало стучать в ушах. Стало ровно и очень ясно, как бывает на работе, когда в руках мелкая деталь и нельзя дрогнуть.
Я встала. Прошла в прихожую, к своей сумке, и достала сложенный вдвое лист. Распечатала я его накануне, именно на такой случай, и сама не знала тогда, пригодится он или так и пролежит до лета.
Всё-таки пригодился.
– Друзья, – сказала я, вернувшись, – раз пошёл мужской разговор, я тоже скажу. У нас в семье теперь всё считается. Аркадий ведёт таблицу. Он посчитал, сколько стоит мой сын: восемнадцать тысяч четыреста в месяц. Четырнадцать месяцев считал, до рубля.
Смех прекратился тут же, весь и сразу. Кто-то поставил рюмку, не допив.
– Тогда посчитаю и я. – Я развернула лист и положила перед именинником, рядом с его тарелкой. – Комната шестнадцать метров с отдельным входом из коридора. Аренда такой в нашем районе – двенадцать тысяч. Ты пользуешься ею с прошлого февраля, но я беру только последние три месяца. Тридцать шесть тысяч. Счёт распечатан, реквизиты внизу.
– Инга, – тихо сказал он.
– И я готова подписать при свидетелях. Люди как раз собрались. Двенадцать тысяч ежемесячно – и цех твой, никаких вопросов, работай хоть до ночи.
Даже Римма Львовна молчала. Она смотрела то на лист, то на сына, и рука у неё висела над салатницей.
– Ты позоришь меня при людях, – сказал Аркадий.
– А ты при них же продал комнату моего ребёнка. Только выручку себе оставил.
Кто-то из его приятелей кашлянул и посмотрел на часы. Сосед поднялся первым, сказал, что завтра рано, и потянул жену за рукав. Собирались они быстро: за пятнадцать минут стол опустел наполовину. Римма Львовна уходила последней, в прихожей долго искала свой шарф и вслух удивлялась, куда он делся.
Дверь закрылась. Я осталась в комнате с раздвинутым столом, с девятью грязными тарелками и с недоеденным тортом, который сама покупала утром.
Я села на свой стул у окна. Сняла туфли, поставила ступни на холодный паркет, и это было лучшее ощущение за весь вечер. Поясница к ночи разболелась сильнее обычного, ладони пахли лимоном. Я просидела так, наверное, минут десять, ни о чём не думая.
Потом собрала тарелки в раковину и оставила до утра. Впервые за пять лет я легла спать, не домыв посуду после гостей.
Ночью Аркадий спал в цехе, на раскладушке. Утром он прошёл мимо меня на кухне, налил воды и сказал только одно:
– У тебя через неделю курсы?
– Через неделю.
Он кивнул и ушёл. Тогда я не придала этому значения.
***
Курсы по новым материалам были двухдневные, в областном центре, с ночёвкой в общежитии при колледже. Такие у нас раз в месяц, и пропустить их нельзя. Я вернулась во вторник к обеду, поднялась на четвёртый этаж, открыла дверь и первое, что увидела, – две сумки в коридоре.
Большая клетчатая, из тех, с какими ездят на рынок. И синий рюкзак Савелия, застёгнутый не до конца. Из-под клапана торчал рукав его толстовки.
Сумки стояли ровно, аккуратно, носками к двери. А что он собирался сказать сыну вечером?
Я поставила свой пакет на пол. Тут же стало холодно рукам, будто я так и не согрела их после улицы. В квартире было тихо. Из цеха шёл звук – Аркадий что-то продувал компрессором и подпевал радио.
Я открыла рюкзак. Там были его учебники, зарядка, носки, свёрнутая футболка. И зубная щётка. Он даже зубную щётку четырнадцатилетнего пацана положил.
Савелий сидел за шкафом, в наушниках, и делал вид, что читает. Он написал мне в мессенджер одну строчку: «он собрал мои вещи». Я ответила: «не трогай, я приеду». Аркадию звонила дважды из автобуса – он сбросил оба раза.
– Аркадий.
Он вышел из цеха, вытирая руки тряпкой. Спокойный. Даже довольный.
– А, приехала. Хорошо, поговорим.
– Что это в коридоре?
– Это решение, – сказал он. – Я две недели думал и решил. Так дальше нельзя, ты сама видишь. Счета мне выставляешь, кофемашину мою продала, при гостях меня выставила дураком.
– Что – «решение»?
И он сказал. Ровно, без крика, глядя мне в лицо, тряпку при этом не выпуская из рук.
– Уходи отсюда и забери своего сына от прошлого брака. Снимете себе что-нибудь, алименты у тебя есть, зарплата есть. А я тут останусь, я тут прописан.
Не знаю, сколько мы так стояли. Секунд десять, наверное. В ванной капал кран, и я слышала каждую каплю отдельно.
Потом я прошла в спальню, открыла нижний ящик комода и достала из-под постельного белья коричневую папку. Ту самую, которую мама положила мне на колени семь лет назад.
Я вернулась в коридор и раскрыла её прямо на клетчатой сумке.
– Читаю две строки, – сказала я. – Договор дарения, две тысячи девятнадцатый год. Даритель – Ковалёва Нелли Борисовна. Одаряемая – я. Дата – за два года до нашей свадьбы. А вот выписка: собственник один, и это не ты.
– Я тут прописан, – повторил он громче.
– Прописан. Прописан – значит зарегистрирован по месту жительства, это не собственность. Я тебя сюда вписала, я же и выпишу. Через суд, по закону, с квитанцией об оплате госпошлины.
– Ты не посмеешь.
– Ты хочешь проверить?
Он ушёл в цех и хлопнул дверью. Компрессор загудел снова.
Через полчаса хлопнула входная – у него был вечерний вызов в кофейню, а заказы он не отменяет никогда.
Именно тогда я взяла телефон и набрала службу замены замков. Мастер обещал быть через час, приехал быстро, за сорок минут – молодой парень в оранжевой куртке, с чемоданчиком. Пять тысяч пятьсот за личинку и работу, перевела по номеру телефона, чек пришёл сразу.
Пока он сверлил, я вынесла из комнаты сына всё, что принадлежало Аркадию. Два кейса с инструментом, ультразвуковую ванну, коробки с запчастями. Выносила буквально по одной коробке и ставила у лифта, и ни одну не уронила. Стойку я одна не сдвинула – её вынесли грузчики, приехавшие с машиной. Всё уехало на склад временного хранения, там берут посуточно, я нашла его ещё накануне, в общежитии, когда не спалось.
Соседка сверху вышла на площадку, посмотрела на этот склад у лифта и даже не спросила, что происходит.
Мастер закончил, отдал мне три новых ключа и уехал.
Три ключа. Один мне, один Савелию, один запасной в ящик.
Вечером я составила требование – освободить жилое помещение и сняться с регистрационного учёта – и отправила заказным письмом с уведомлением. Копию положила в папку. А на следующей неделе подала заявление на развод.
Ни одного разговора. Ни одного «давай сядем и обсудим». За пять лет я обсуждала достаточно.
Он позвонил в дверь в одиннадцатом часу. Долго, потом коротко, потом опять долго. Звонил в дверь, звонил на телефон, стучал сильно, ладонью. Кричал через дверь, что тут его вещи, что я не имею права, что он вызовет полицию.
Я сидела на кухне, на табурете, и держала кружку обеими руками. Савелий вышел из своей комнаты – из своей, уже без верстака, с голым подоконником – и встал рядом.
– Мам, открывать не будешь?
– Нет.
Он кивнул и ушёл спать. Просто кивнул, как будто я сказала, что завтра будет дождь.
Полиция приехала около полуночи. Молодой лейтенант посмотрел выписку, посмотрел мой паспорт, обвёл взглядом коридор, где от цеха не осталось ни коробки, и сказал Аркадию, что вопрос гражданский и решается в суде. Что собственник – я. Что вещи ему выдадут по описи, и адрес склада вот он, на бумажке.
Они ушли вместе, и голоса стихли где-то на втором этаже.
Я закрыла дверь на новый замок. Он очень тугой, с непривычки приходится придерживать ручку.
Потом я пошла в комнату сына. Савелий уже спал, отвернувшись к стене, а на тумбочке лежала та самая мятая квитанция из комиссионки. Он её зачем-то хранил.
Первые две ночи я просыпалась от любого лифта. На третью – проспала до будильника.
Свекровь прислала мне сообщение на четыре экрана. Прочитала только два экрана и ответила тремя строками: квартира моя, замок новый, вещи на складе. Больше я ей не писала. На третий её звонок я заблокировала номер.
***
Прошло пять месяцев. Сейчас сентябрь.
В июле брак расторгли. Согласия он так и не дал, судья дала нам срок на примирение, и развели только со второго заседания. А в сентябре суд признал его утратившим право пользования квартирой и обязал снять с регистрационного учёта. Госпошлина три тысячи, заседаний было два. Он приходил с пакетом бумаг и говорил, что вложил в этот ремонт свои руки и свою жизнь, и судья спрашивала, есть ли у него чеки. Чеков не было.
Вещи он забрал со склада на третьей неделе, по описи, до единой коробки.
Общих детей у нас нет – только мой, тот самый, «от прошлого брака». Поэтому разводил нас мировой судья: делить было нечего, а моё на самом деле так моим и осталось.
Римма Львовна рассказывает родне, что невестка выставила её сына на улицу в апреле, с двумя сумками, и что мальчик у меня неблагодарный. Мне пересказывают буквально каждое слово. Я не отвечаю даже тем, кто пересказывает.
Савелий ещё в феврале выкупил в комиссионке две камеры из одиннадцати – «Смену» и «Любитель». Остальные ушли. Дедов «Зенит» тоже ушёл, и его не вернуть. По нему Савелий переживает сильнее всего, только вслух не говорит. Верстака в комнате уже нет, на подоконнике снова сохнут плёнки, и в ванной опять пахнет проявителем.
Ключей в доме три, и все три наши.
А я до сих пор иногда думаю про тот вторник. Ведь можно было дождаться, сесть напротив и поговорить – по-человечески, как пять лет разговаривала.
Или после двух сумок в коридоре разговаривать было уже не о чем?
— Ты скучаешь по мне и детям?! Не смеши меня! Ты за три года даже не вспомнил о нас ни разу, скрываешься от алиментов, никак не помогаешь