В сорок втором автобусе в шесть сорок утра свободных мест не бывает никогда.
Лариса ездила на нём много лет и знала этот маршрут наизусть. На «Школе» заходит толпа студентов колледжа с одинаковыми рюкзаками. На «Рынке» пожилой мужчина в кепке всегда пробивается к передней двери и ругается с водителем. У моста автобус встаёт в пробку минут на двадцать, и все молча смотрят в запотевшие окна. Потом пересадка на трамвай, потом ещё одна, на маршрутку до промзоны, где стоял склад логистической компании. Дорога в одну сторону занимала час сорок, если повезёт, и два с лишним, если нет.
Зимой было хуже всего. На остановке у моста ветер дул с реки так, что за пятнадцать минут ожидания трамвая пальцы в перчатках переставали сгибаться. Лариса приходила на работу с красным лицом и первые полчаса держала ладони на батарее под столом, пока их не начинало ломить от тепла.
Машину она хотела с двадцати пяти лет и копила с двадцати пяти. Понемногу, с каждой зарплаты. К свадьбе с Дмитрием на отдельном счёте лежало двести восемьдесят тысяч. Дмитрий знал, на что они.
— Купим, — говорил он. — Обязательно купим. Вот только я со своим разберусь.
«Своё» у Дмитрия было вот что. До свадьбы он два года жил на кредитке и микрозаймах: съёмная квартира, ремонт мотоцикла, который он потом продал за копейки, какие-то поездки с друзьями. Когда они поженились, долгов набралось почти на четыреста тысяч, и первые два года брака вся его зарплата уходила банкам. Жили они на Ларисину.
Она не упрекала. Ей казалось правильным: у него трудное время, она поддержит. Потом он выберется, и будет наоборот.
Машину она купила через два года после свадьбы, в марте.
Белую «Шкоду», трёхлетнюю, с одним хозяином и полной сервисной книжкой. Первый взнос внесла со своего счёта, всеми двумястами восемьюдесятью тысячами. Остальное взяла в автокредит на три года. Платёж был ощутимый, и первое время она покупала себе только самое необходимое. Дмитрий в это время закрывал последний микрозайм.
— Оформляй на себя, — сказал он в салоне, когда менеджер спросил, на кого делать договор. — У меня с кредитной историей всё равно беда, мне не одобрят.
Лариса оформила на себя: договор, кредит, ПТС. Все бумаги она сложила в синюю папку на кнопке и убрала в шкаф. Туда же потом легла выписка о снятии денег со старого счёта. Туда же каждый месяц она складывала квитанции о платежах. Аккуратность была у неё профессиональная: на складе, где каждая коробка числится за кем-то, по-другому нельзя.
В первое утро, когда она поехала на работу на своей машине, дорога заняла тридцать пять минут. Лариса припарковалась у склада, заглушила двигатель и ещё минут пять сидела в тишине. Руки лежали на руле, тёплые, и на батарею их класть было не нужно.
Дмитрий ездил на «Шкоде» сколько хотел. На рыбалку по выходным, к друзьям, в строительный магазин. Лариса не считала ни его поездки, ни потраченный бензин. Машина семейная, пусть ездит.
Потом начались просьбы Веры Петровны.
Свекровь жила одна в двухкомнатной квартире в старом районе и держала дачу в сорока километрах от города, свою гордость: шесть соток, парник, розы вдоль забора. Раньше она ездила туда на электричке. Теперь, когда в семье появилась машина, ездить на электричке ей показалось глупо.
— Димочка, свози меня в субботу на дачу, — звонила она. — Рассаду надо отвезти, я одна не дотащу.
— Свожу, мама.
Потом понадобилось к врачу в областную поликлинику, «там парковка есть, а на автобусе я с моей спиной не доеду». Потом в «Ашан» за крупой, по акции. Потом к сестре на другой конец города. Дмитрий возил. Лариса не возражала: мать есть мать, спина есть спина.
Через полгода Лариса заметила, что Дмитрий переоформил страховку. Раньше в полисе были вписаны только они двое, теперь стояло «без ограничений».
— Зачем? — спросила она.
— Чтобы не заморачиваться. Вдруг кому-то из друзей надо будет сесть за руль.
Друзья за руль так и не сели. Села Вера Петровна.
Сначала Лариса обнаруживала это по мелочам. Садилась утром в машину, а сиденье отодвинуто далеко вперёд, почти к рулю. Зеркала вывернуты под каким-то чужим углом. На коврике засохшие комья чернозёма, в салоне пахнет рассадой и чем-то сладким, вроде тех карамелек, которые свекровь всегда держала в кармане. Бак почти на нуле, хотя в пятницу Лариса заправлялась до полного.
Однажды на заднем бампере появилась свежая царапина. Длинная, неглубокая, какая остаётся, если сдавать назад и задеть столбик.
— Это что? — Лариса показала Дмитрию.
— Мама у дачи развернуться не могла, там узко. Ничего страшного, полирнём.
— Твоя мама ездит на моей машине сама?
— Иногда. Когда мне некогда. Она аккуратно водит, у неё стаж тридцать лет.
— Дима, почему меня никто не спросил?
Он посмотрел на неё с таким видом, будто она спросила, почему в доме горит свет.
— Ну что ты начинаешь. Это же мелочь. Мама на дачу съездила, не на гонки. Не надо из-за этого ссориться с ней, ладно? Ты же знаешь, какая она обидчивая.
Лариса знала. За пять лет брака она вообще много чего узнала.
Она знала, что Новый год они встречают у Веры Петровны, потому что та «не любит одна и не любит в чужих домах». Что старый диван свекрови теперь стоит у них в гостиной, потому что Вера Петровна купила себе новый, а старый «жалко выбрасывать, он ещё хороший». Лариса этот диван не хотела, но её никто не спрашивал. Что, когда Лариса однажды попросила пустить её с подругой на свекровину дачу на выходные, пока хозяйки там не будет, Вера Петровна ответила:
— Ой, Ларочка, нет. Я чужих в доме не люблю. Там всё моё, всё разложено, мне потом неделю искать.
И что у Дмитрия в шкафу стояла игровая приставка, которую никто не смел трогать. Однажды Лариса протёрла её от пыли, и он полчаса ворчал, что она сбила ему настройки.
Раньше все эти вещи казались ей разрозненными, будто бусины без нитки. Каждую по отдельности можно было стерпеть. Диван — ну диван. Дача — ну её дача, её право. Приставка — у мужчин свои игрушки.
Нитку она увидела весной, когда позвонила тётя Тамара.
Тётя Тамара, двоюродная сестра Веры Петровны, звонила Ларисе раз в год, на день рождения. Поэтому звонок в обычный вторник в середине апреля Ларису удивил.
— Ларочка, здравствуй! Слушай, передай Вере, пусть в субботу за мной заедет. Раз у неё теперь своя машина, пусть свозит меня в садовый центр, мне яблоньку купить надо.
— Своя машина? — переспросила Лариса.
— Ну да, она же всем рассказала. Димочка ей вашу отдал, а вы себе новую берёте. Молодцы, хорошо придумали. Ей-то на дачу как нужно, с её спиной…
Лариса не помнила, что ответила. Кажется, что передаст. Положила трубку и так и осталась сидеть за рабочим столом среди накладных. Коллега дважды спросил её про партию в пятом ряду, пока она услышала.
Никакую новую машину они с Дмитрием не обсуждали. Ни разу, ни вскользь, ни в шутку.
Дмитрий пришёл в семь. Лариса ждала его на кухне, сидела за столом и ничего не делала: даже не поставила чайник.
— Мне сегодня звонила тётя Тамара, — сказала она. — Просит, чтобы твоя мама отвезла её на своей машине в садовый центр. На своей, Дима. Она говорит, ты отдал маме нашу, а мы себе берём новую.
Дмитрий замер у холодильника с открытой дверцей. Потом закрыл её, так ничего и не взяв.
— Ну… я хотел с тобой поговорить. Я маме пообещал, что машина будет у неё. — Он сел напротив и сцепил пальцы. — Ты послушай, прежде чем ругаться. Ты же с марта на новом месте работаешь, в двух остановках отсюда. На автобусе десять минут. Тебе машина теперь вообще-то не нужна. А маме нужна. Дача, врачи, у неё спина, ты знаешь. Она на электричке с рассадой уже не может. Ей нужнее.
Он говорил спокойно и рассудительно, будто раскладывал перед ней очевидную задачку, в которой ответ давно известен. Вот тут у жены лишнее, вот тут у мамы не хватает, значит, надо переложить.
— Ты пообещал маме мою машину, — повторила Лариса.
— Нашу.
— Мою, Дима. Первый взнос — мои деньги, которые я копила ещё до тебя. Кредит три года платила я. Ты в это время свои микрозаймы закрывал, помнишь? Ты сам в салоне сказал: оформляй на себя.
— Ну и что? Мы же семья. Какая разница, на кого оформлено?
— Тогда почему ты не спросил меня, прежде чем раздавать её?
— Потому что ты бы начала вот это вот всё, — он махнул рукой, — как сейчас. А мама ждёт. Я ей уже неделю назад сказал.
Неделю назад. Неделю назад он пообещал матери её машину, а потом приходил домой, ужинал, смотрел с ней сериал и ни слова не сказал. Будто вопрос был решённый и ей оставалось только смириться с ним, когда она узнает.
И она, скорее всего, смирилась бы. В этом-то и был весь расчёт. Смирилась же с диваном, с Новым годом, с дачей, куда её не пускали. Смирилась со страховкой «без ограничений» и царапиной на бампере. Он просто ждал, что и сейчас будет так же.
— Нет, — сказала Лариса.
— Что «нет»?
— Машину твоя мама не получит.
Дмитрий посмотрел на неё, как на ребёнка, который капризничает перед сном.
— Ладно. Давай завтра на свежую голову.
Он ушёл в комнату, и оттуда почти сразу донеслись звуки его приставки.
Утром в субботу Лариса стояла у окна с чашкой кофе и увидела во дворе Веру Петровну.
Свекровь шла от остановки с двумя огромными клетчатыми сумками, из одной торчали горшки с рассадой. За спиной у неё висел рюкзак, в руке была тяпка. Она подошла прямо к «Шкоде», поставила сумки на асфальт, полезла в карман пальто и достала ключ.
Машина пискнула и мигнула фарами.
Лариса поставила чашку на подоконник. Второй ключ от машины, запасной, всегда лежал у них в прихожей, в верхнем ящике комода, рядом с документами на квартиру. Она даже не стала проверять ящик: и так было понятно.
Она спустилась во двор в домашних брюках и накинутой куртке. Вера Петровна как раз устраивала горшки на заднем сиденье, подстелив газетку.
— Доброе утро, Вера Петровна.
— О, Ларочка! — свекровь выпрямилась, отряхивая руки. — А я вот за машиной. Сегодня погода хорошая, надо рассаду высадить, пока не жарко.
— Откуда у вас ключ?
— Так Дима дал. Ещё в среду.
— Вера Петровна, это моя машина.
Свекровь посмотрела на неё снисходительно, почти ласково, как на человека, который отстал от новостей.
— Была твоя, дорогуша. Теперь машина моя. Дима мне её отдал, мы с ним всё решили. Вы себе новую возьмёте, помоложе, а мне и эта сгодится. Мне на дачу надо, я на электричке не могу, ты же знаешь, какая у меня спина.
Хлопнула дверь подъезда. Дмитрий вышел в тапочках и спортивных штанах, видимо, увидел их из окна.
— Лариса, подожди, не начинай, — заговорил он ещё на ходу. — Мама просто на дачу съездит. Мы же вчера не договорили. Я хотел как лучше, понимаешь? Тебе на работу две остановки, а у мамы спина, она одна, отец давно умер, ей помочь некому. Ну что тебе стоит…
Лариса не стала дослушивать. Развернулась и пошла обратно в подъезд.
— Ты куда? — крикнул Дмитрий в спину.
Она поднялась на четвёртый этаж, открыла шкаф и достала с верхней полки синюю папку на кнопке. Проверила, всё ли на месте: договор купли-продажи, ПТС, свидетельство о регистрации, кредитный договор на её имя, справка о закрытии кредита, выписка со старого счёта с датой, когда она сняла свои двести восемьдесят тысяч, и тридцать шесть квитанций, по одной за каждый месяц. Взяла папку и телефон и спустилась вниз.
Вера Петровна за это время успела сесть на водительское место и отодвинуть кресло вперёд. Дверь оставила открытой и что-то говорила Дмитрию, тот стоял рядом и кивал.
Лариса открыла папку на капоте, чтобы видели оба, и набрала номер.
Олег Викторович работал юристом у них в компании. Разбирался он в основном с поставщиками и штрафами, но Лариса помнила, как в прошлом году он помогал водителю, у которого бывшая жена пыталась отобрать грузовик. Была суббота, и она не надеялась, что он ответит, но он ответил на втором гудке.
— Олег Викторович, извините, что в выходной. Мне нужна одна короткая консультация, буквально две минуты. Я включу громкую связь, хорошо?
— Включайте, Лариса. Что случилось?
— Машина куплена в браке. Оформлена только на меня: договор, ПТС, кредит. Первый взнос из моих добрачных накоплений, выписка есть. Кредит платила я сама, все квитанции есть. Муж без моего согласия отдал ключ матери и сказал ей, что машина теперь её. Может ли он таким образом передать ей машину?
— Нет, — ответил Олег Викторович без паузы. — Автомобиль зарегистрирован на вас, никаких документов о его передаче или дарении матери вы не подписывали. Одного обещания мужа и наличия у матери ключа для перехода права собственности недостаточно. Собственником по документам остаётесь вы. Если мать попытается уехать на машине без вашего разрешения, это уже вопрос к полиции. И документы берегите — особенно выписку про добрачный взнос, она может понадобиться, если супруги когда-нибудь будут делить имущество.
— Спасибо. Это всё, что я хотела узнать.
— Лариса, у вас там всё в порядке?
— Теперь да. Ещё раз извините за выходной.
Вера Петровна вылезла из машины. Лицо у неё стало тёмно-красным, почти как свёкла, которую она, наверное, собиралась сажать.
— Ты что, юристов на меня натравливаешь? На свекровь? Я тебе что, воровка?
— Я не натравливаю. Я узнала, чья машина. Теперь это знаем все трое.
— Жадная! — закричала Вера Петровна на весь двор. Бабушка на лавочке у соседнего подъезда повернула голову. — Вот жадная! Я всегда говорила Диме: намучаешься ты с ней. Всё своё, всё под себя! В нормальной семье делятся! Мать мужа — это тебе не чужая тётка с улицы!
— Мама, тише, — сказал Дмитрий, но смотрел при этом на жену. — Лара, ты вообще понимаешь, что ты делаешь? Юристу звонишь при моей матери, бумажками трясёшь. Хватит нас унижать из-за какой-то машины!
«Из-за какой-то машины». Лариса стояла у капота, держала руку на раскрытой папке с тридцатью шестью квитанциями и думала о другом.
О свекровиной даче, куда её с подругой не пустили на два дня, потому что «там всё моё, всё разложено». О приставке, которую нельзя протереть от пыли. О диване, который ей поставили в гостиную, не спросив. О Новом годе, который всегда у Веры Петровны, потому что Вера Петровна не любит в чужих домах.
Выходило, что всё Ларисино было общим. Её время, её гостиная, её машина. Можно брать, переставлять, раздавать родне по телефону. А всё, что принадлежало Дмитрию и его матери, оставалось их, и неприкосновенным. Туда нельзя, это трогать нельзя, и спрашивать тоже нельзя. Делиться полагалось только ей. Делились всегда в одну сторону.
— Ключ, Вера Петровна, — сказала она.
— Что?
— Отдайте, пожалуйста, ключ. Второй комплект от моей машины.
Свекровь посмотрела на сына. Дмитрий отвёл глаза.
— Мама, отдай, — буркнул он.
Вера Петровна швырнула ключ на капот так, что он проехал по металлу и упёрся в папку. Потом выдернула из салона горшки с рассадой прямо вместе с газетой. Земля посыпалась на сиденье. Она подхватила свои клетчатые сумки и, не оглядываясь, пошла к остановке. Тяпку забыла у колеса.
Лариса убрала ключ в карман. Закрыла папку. Отодвинула водительское кресло назад, на привычное место, и заперла машину.
— Машину твоя мама не получит, — сказала она Дмитрию. — Ни сегодня, ни потом. Это не обсуждается.
Весь день Дмитрий с ней не разговаривал. Около четырёх он уехал к матери. Вернулся в девять, и по его лицу Лариса сразу поняла, что там ему всё подробно объяснили.
— Мама плачет, — сказал он с порога. — Весь день. У неё давление двести.
— Мне жаль, что у неё давление.
— Тебе жаль? Ты её при всём дворе опозорила. Бабка с лавочки теперь всему дому расскажет.
— Дима, опозорилась она сама, когда села в чужую машину с ключом, который ты ей тайком отдал.
Он сел на подлокотник свекровиного дивана.
— Короче. Я так больше не могу. Либо ты завтра едешь к маме и извиняешься, нормально, по-человечески, либо я не знаю, зачем нам дальше жить вместе.
Он поставил условие и ждал. Лариса видела, как он ждёт. За пять лет она научилась это видеть. Сейчас она должна была испугаться, заплакать, сказать: «Дима, ну что ты, давай не будем». Потом поехать к Вере Петровне с тортом. Раньше всегда так и было: после каждой ссоры, после каждого «я так больше не могу». Она первой шла мириться, потому что ей казалось, что кто-то в семье должен быть умнее.
— Хорошо, — сказала она.
— Что «хорошо»? Поедешь?
— Нет. Хорошо, давай не будем дальше жить вместе.
Дмитрий смотрел на неё так долго, что на кухне успел щёлкнуть закипевший чайник.
— Ты это серьёзно?
— Серьёзно.
— Из-за машины?
— Из-за того, что ты неделю назад пообещал маме мою машину и не сказал мне. Из-за того, что ты тайком отдал ей ключ. Из-за того, что сегодня во дворе ты стоял рядом с ней. Машина тут последняя.
Первые дни он, кажется, не верил. Ходил по квартире, как по гостинице, где номер оплачен ещё на пару суток. Ждал, что она остынет. Пару раз заговаривал о какой-то ерунде: где его зимняя куртка, не звонили ли из банка. Будто ничего не случилось.
Лариса отвечала ровно и не мирилась. Утром ездила на работу на автобусе, десять минут, как он и говорил. Машина стояла во дворе закрытая, с отодвинутым назад креслом.
Через неделю Дмитрий собрал вещи. Приставку упаковал в коробку сам, бережно, завернув в свитер. Отцовские удочки из кладовки забрал тоже. Свекровин диван оставил.
— Мама сказала, я могу жить у неё сколько надо, — сообщил он в прихожей, словно это был аргумент.
— Хорошо, — ответила Лариса.
Он ушёл. Она постояла в прихожей, послушала, как лифт уехал вниз. Потом открыла верхний ящик комода и проверила, что в нём лежит только папка с документами на квартиру.
В понедельник она подала заявление на развод.
Разводились они три месяца. Дмитрий раздела имущества не требовал, ни машины, ни чего-то ещё. Может, юрист объяснил ему, что машину он одному обещанием матери не подарил, а спорить из-за автомобиля, который зарегистрирован на жену, бессмысленно. А может, он просто не захотел связываться. Лариса не спрашивала. На последнее заседание пришла Вера Петровна, села в коридоре, демонстративно отвернулась и за всё время не сказала ни слова. Это было даже непривычно.
В июле Лариса наконец вывезла свекровин диван: позвонила по объявлению «вывезу мебель бесплатно», и через час двое крепких парней унесли его вниз. В гостиной сразу стало светло и просторно. Она поставила туда кресло и торшер и долго не могла решить, что ещё хочет.
В одно воскресенье в конце лета она спустилась во двор с ведром и тряпкой и вымыла машину. Вытащила коврики, вытряхнула из них остатки засохшего чернозёма. На заднем сиденье в складке обивки нашлась карамелька в обёртке, та самая, сладкая. Лариса выбросила её в урну у подъезда.
Потом села за руль. Кресло стояло на её месте. Зеркала она давно выставила под себя, но всё равно по привычке поправила левое.
Ехать ей было особенно некуда. Работа в двух остановках, магазин за углом. Она просто завела двигатель и поехала к маме, на другой конец города. Дорога без машины отнимала бы больше часа, а сейчас заняла тридцать минут.
Мама встретила её у подъезда в фартуке. Увидела машину и всплеснула руками:
— Какая чистая! Сама мыла?
— Сама.
— А я пирог поставила. С капустой. Ты надолго?
— Не знаю, мама, — сказала Лариса, запирая машину. — Как захочу.
Подслушав разговор родни, Валя замерла с детьми на пороге. А после дала час на сборы