Колышки я увидела ещё от калитки.
Свежие, светлые, наколотые из старого штакетника, который лежал у меня за сараем, они торчали из газона под яблонями ровными рядами. Между ними была натянута синяя бечёвка. Бечёвка была моя, летом я подвязывала ею флоксы. Газон, который я три года подсевала, выкашивала и подкармливала, теперь был расчерчен на прямоугольники, как лист в клетку.
У сарая стояло ведро. В ведре, корнями вверх, лежали пионы.
Я поставила сумку на дорожку. Пионы сажала бабушка Нина. Мне тогда было лет восемь, и я держала ей лейку двумя руками. Сорок с лишним лет они цвели у стены сарая, тёмно-малиновые и тяжёлые, после каждого дождя ложились головами в траву. Они пережили бабушку и пережили годы, когда я приезжала сюда раз в месяц и только косила. А теперь лежали в ведре, и земля на корнях уже посерела.
— Ладочка! — Свекровь вышла из-за дома в резиновых сапогах и в моём садовом фартуке. — А мы тут с Витей с самого утра. Глянь, как размахнулись!
За домом кто-то ровно, с оттяжкой, бил лопатой в землю.
— Жанна Ивановна, а пионы зачем выкопали?
— Так пересадим! Им тут темно, я их к забору, на солнышко. А здесь у меня чеснок пойдёт, под зиму самое время. — Она присела, взяла комок и размяла в пальцах. — Ты посмотри, какая земля. Пух. И столько лет под травой. Грех ведь.
Весь сентябрь я работала по субботам. У нас со Славой типография: небольшая, двенадцать человек, две печатные машины. Сентябрь у нас каждый год один и тот же, это календари. Настенные, настольные, квартальные, для завода, двух банков и сети аптек. Каждый тираж перед запуском проходит через меня. Я смотрю пробу и подписываю макет, и пока подписи нет, машина стоит. Слава шутит, что моя подпись — самое дорогое, что у нас есть. После неё ничего не исправишь: что напечатано, то напечатано.
Поэтому, когда Витя в начале месяца сказал, что станет по субботам возить мать на дачу, я только кивнула. «Пусть посидит, подышит, яблоки соберёт, одна ведь в четырёх стенах». Витя работает машинистом экскаватора, смены у него плавающие, и субботы в сентябре выпадали свободные. Свекрови семьдесят шесть. Дача всю неделю пустует. Пусть дышит.
Про грядки разговора не было.
Витя вышел из-за дома с лопатой, в старой куртке, лицо красное.
— О, ты уже. Слушай, мама тут придумала…
— Я вижу, что мама придумала. Пойдём на минуту.
На террасе он прислонил лопату к перилам и сразу заговорил тем мягким голосом, каким всегда говорил, когда хотел, чтобы всё побыстрее закончилось:
— Лад, ну пусть покопается. Ей в радость. Она ж там одна с ума сходит.
— Она весь газон расчертила. И бабушкины пионы выкопала.
— Пионы обратно посадим, делов-то.
Я посмотрела через перила на свекровь. Она ходила между колышками, придерживая поясницу, и шевелила губами. Считала, наверное, рядки. Со спины она казалась совсем маленькой. Я подумала о её однокомнатной квартире с тремя фиалками на подоконнике и о том, как она по телефону каждый раз сообщает, сколько раз за день выходила в магазин. Ещё я подумала, что если сейчас начну ругаться, то буду ругаться до вечера, а в понедельник в восемь у меня завод.
— Одна грядка, — сказала я. — За сараем, где крапива. Пионы на место. Колышки убери.
— Ну вот. — Витя повеселел. — Я ж говорил, договоримся.
Тогда я не спросила, кому он это говорил.
Свекровь выслушала про грядку за сараем, поджала губы и сказала: «Там же тень до обеда». Потом добавила: «Ну, как хозяйка решит». Слово «хозяйка» прозвучало у неё как «барыня». Я до сумерек сажала пионы обратно, в ту же яму, и руки у меня потом пахли землёй до самой среды. Витя вытащил колышки. Я заметила, что он их не сжёг и не бросил в кучу со старыми досками. Он сложил их аккуратной вязанкой у забора и сверху положил смотанную бечёвку. Я это отметила и значения не придала.
В следующую субботу я стояла у печатной машины с листом заводского календаря в руках, когда пискнул телефон. У нас есть семейный чат на троих. Свекровь завела его прошлой зимой, чтобы присылать фотографии пирогов. В этот раз пирога не было. Было поле.
Под яблонями лежала чёрная, вспаханная, в крупных отвалах половина участка, ровно та, что была газоном. В углу кадра стоял мотоблок, Витя облокотился на него, как на перила, и улыбался. Подпись: «Вспахали!!! Спасибо сыночку!» — и три цветочка.
Я позвонила Вите. Он не ответил. Я написала: «Это что?» Ответ пришёл вечером, когда я уже ехала домой: «Мама попросила, у Палыча мотоблок взял на час. Не волнуйся, всё равно перекапывать надо было».
Ничего там не надо было перекапывать. Я стояла на светофоре и перечитывала это «всё равно», пока мне не посигналили сзади.
Уехать в тот день я не могла: завод заказал сорок тысяч экземпляров, и первая тетрадь шла под моим контролем до семи. На дачу я приехала в воскресенье к десяти.
Свекровь с Витей стояли посреди вспаханного, и свекровь показывала рукой, как регулировщик:
— Вот тут картошка, три рядка, больше нам не надо. Тут морковка, свёкла, лук на перо. А тут, Витя, теплицу ставим, аккурат на солнце, я смотрела, тут с утра до вечера светло. А Ладины цветочки к забору, пусть там растут, никому не мешают.
«Ладины цветочки» — это были флоксы, два куста гортензии и бабушкины пионы, которые я неделю назад посадила обратно.
— Жанна Ивановна, мы же договорились. Одна грядка за сараем.
— Ой, Лада, ну что одна грядка, смешно. С одной грядки зиму не протянешь. — Она обернулась к сыну. — Витя, скажи ей.
Витя переступил в борозде.
— Лад, ну правда. Раз уж вскопали…
— Дача-то на кого записана, Витя?
Он притих. Наклонился, поднял ком земли, покрутил в пальцах и уставился на след от мотоблока, как будто там было что-то написано. Молчание вышло длинным. За соседским забором лаяла собака, с яблони сорвалось яблоко и глухо стукнуло о вспаханное.
Ответила свекровь.
— Да знаем мы, на кого. На тебя, на тебя, бабушкина дача, кто ж спорит. Разве я отнимаю? Ты ж сама предлагала.
— Я?
— А кто? Витя говорил: Лада сама сказала, земля пропадает, хоть бы сажал кто. — Она пожала плечами. — Я б иначе разве Сосновку продала?
Я не сразу поняла, о чём она. Сосновка была её дача: шесть соток в ста километрах от города, дом с просевшим крыльцом и крыша, которую Витя каждую весну латал рубероидом. Свекровь ездила туда на двух автобусах и двенадцать лет растила там всё, от клубники до кабачков размером с поросёнка.
— Вы продали Сосновку?
— В августе ещё. — Она посмотрела на сына. — Он тебе что, не сказал?
— Мам, давай потом, — сказал Витя.
— Чего потом? — Свекровь не смутилась. Она просто не понимала, в чём тут секрет. — Тяжело мне туда, Лада, я уж не девочка на двух автобусах трястись. Витя и говорит: продавай, мам, у Лады земли полно, пустует, она сама зовёт, я тебя возить буду. Покупатели хорошие попались, семья с детками. Теплицу только просили до первого числа вывезти, у них своя. Витя привезёт.
Она сказала это так же просто, как про чеснок под зиму. И ушла в дом ставить чайник: «Вы тут разбирайтесь, а я пока».
Я вспомнила, откуда взялось «земля пропадает». Прошлым летом, в июле, мы сидели на крыльце. Я смотрела на заросший угол, где у бабушки была клубника, и сказала: «Земля пропадает. Бабушка бы меня убила». Витя тогда засмеялся. Я говорила о бабушке. Он, оказывается, запомнил другое.
Мы стояли у машины. Витя курил, хотя бросил два года назад, и сигарета у него была из маминой пачки.
— Я хотел сказать. Ты ж вся в своих календарях, тебя не поймать.
— Ты пообещал маме мою землю. В августе. И она продала свою.
— Не я продал, она продала. Она сама давно хотела.
— Она продала, потому что ты сказал, что я зову.
— Ну говорила же ты, что пропадает!
— Я говорила, что скучаю по бабушке.
Он отвернулся, затянулся и закашлялся.
— Лада. Ей семьдесят шесть. Сосновки больше нет. Ты что предлагаешь, чтобы я пошёл и сказал: мама, извини, я тебе наврал? Мне ей потом как в глаза смотреть?
Вот оно, подумала я. Он не сказал ни «куда ей деваться», ни «ей будет плохо». Он сказал: «как мне в глаза смотреть».
— Давай хоть треть, — сказал он уже тише. — До весны. А там видно будет.
Я ничего не ответила и чаю пить не стала. Свекрови сказала, что меня вызвали на работу. Это была неправда, первая за весь этот месяц. И уехала.
Всю дорогу я пыталась честно всё посчитать. Семьдесят шесть лет. Однокомнатная квартира. Сосновки нет. Деньги за неё, насколько я знала свекровь, уже лежат на книжке «на похороны и на зубы», и назад их не повернёшь. Если я скажу «нет», получится, что это я, невестка с бизнесом и машиной, отобрала у старухи последнюю радость. Так скажет свекровь, так в конце концов скажет и сам Витя. Он уже почти сказал. А треть участка, если честно, не катастрофа. Газон можно посеять ещё раз.
Я почти согласилась. На въезде в город я уже придумывала, как огородить эту треть так, чтобы не видеть её с крыльца.
Витя всю неделю был очень хорошим. В понедельник пришёл с пакетом мандаринов, во вторник сам приготовил ужин, о даче не сказал ни слова. Я знала этот режим. Он ждал, пока я привыкну.
В среду в обед мне на рабочий позвонила свекровь.
— Лада, Витя трубку не берёт, он на смене, так ты ему передай. Пусть в четверг, раз выходной, едет в Сосновку теплицу разбирать. Покупатель опять звонил, срок до первого числа, а то, говорит, сам разберёт и на металлолом сдаст. А в субботу с прицепом на дачу, я с ним. И чеснок я купила, три кило, в субботу сажаем, ты уж не мешай, я с краю начну. И ещё скажи, пусть от сарая ключ сделает. От калитки и от дома у меня есть, а сарай на твоём замке, я лопату взять не могу.
— У вас есть ключ от дома?
— Так Витя ещё в начале месяца сделал, — удивилась она. — Чтоб я без него ездила, если он на смене. Я на автобусе доберусь, от остановки двадцать минут, я ходкая.
Я сказала «хорошо, передам» и положила трубку. Потом минут пять сидела и смотрела на макет календаря на столе: двенадцать месяцев, двенадцать фотографий заводских цехов, внизу моя подпись шариковой ручкой.
Это были не субботние визиты. Это было переселение. Ключ от дома у свекрови появился в начале сентября, ещё до колышков и до пионов. Теплица едет в субботу, и её поставят на бетонные блоки посреди моего бывшего газона. Свекровь будет приезжать на автобусе среди недели, когда нет ни меня, ни Вити, и копать там, где ей показал Витя. А моё «одна грядка за сараем» Витя, видимо, посчитал первой подписью: дальше, мол, всё пойдёт в печать само.
В четверг вечером во дворе под нашими окнами стоял прицеп. В нём лежали разобранные дуги, мутные листы поликарбоната и две двери от теплицы, перевязанные той самой синей бечёвкой.
— В субботу теплицу не вози, — сказала я, когда Витя пришёл. — И ключ от дома у мамы забери.
Он разувался в прихожей и даже не поднял головы.
— А куда я её дену? На металлолом? Это мамина теплица, она её с пенсии двенадцать лет назад покупала. Поставим пока, не бетонировать же. — Он выпрямился. — Лад, ну что ты как со своими тиражами: подписала, не подписала. Это семья. И по субботам ты всё равно на работе. Тебе там кто мешает?
И пошёл на кухню.
Вот тогда я и поняла, как всё это устроено. Меня не надо было уговаривать. Меня надо было просто не застать. Пока я на работе, дача пустует, а пустое — ничьё.
В пятницу утром я зашла к Славе.
— Мне нужна в субботу «Газель» с Ильёй. Часов на пять. И сама суббота.
Слава снял очки.
— В субботу завод. Вторая и третья тетрадь. Ты смотришь пробу.
— Вторую посмотрю сегодня, останусь хоть до ночи. Третью в воскресенье, выйду сама. Илье заплачу из своих, бензин тоже мой.
— Мебель, что ли, возишь?
— Бочки.
Он посмотрел на меня внимательно, как смотрит на пробу с подозрительным оттенком, и ничего не спросил. Кивнул.
Из типографии я ушла в половине двенадцатого ночи. Вторая тетрадь была подписана. Дома Витя спал. Я сняла с крючка в прихожей запасной ключ от его гаража и положила в карман куртки. Ключ висел там шестнадцать лет, с тех пор как мы поженились, на брелоке с надписью «Сочи-2010».
В субботу в восемь я была на даче. «Газель» подошла в четверть девятого. Илья вылез, потянулся, оглядел участок, вспаханную половину и вязанку колышков у забора.
— Под картошку готовили?
— Готовили, — сказала я и отдала ему ключ от гаража.
За сараем, где я разрешила одну грядку, стояли две синие двухсотлитровые бочки. На веранде лежали стопка старых оконных рам для парника, связка грабель и лопат с обмотанными изолентой черенками, три лейки, мешок доломитовой муки, мешок с навозом, ящик пластиковых стаканчиков для рассады и раскладной стульчик. В кладовке стояли две коробки пустых банок, которых я раньше не видела. Всё это, должно быть, ездило сюда по субботам, понемногу, в багажнике Витиной машины, пока я подписывала календари. Эти вещи я знала. Я видела их в Сосновке, когда была там в последний раз, года три назад.
Мы с Ильёй грузили полтора часа. Банки я переложила газетами, чтобы не побились. Лопаты связала. Мешок с навозом Илья нёс на вытянутых руках и сказал, что это ему не оплачивали. Я сказала, что оплачу. Колышки вместе с бечёвкой я сунула в кузов последними.
Витина машина с прицепом въехала в проулок в одиннадцатом часу. Свекровь сидела впереди, на коленях у неё был пакет с чесноком. Она вышла первой и посмотрела на «Газель» с открытым кузовом, на свои бочки внутри, на меня.
— Это что такое?
— Ваши вещи, Жанна Ивановна. Едут к Вите в гараж. Ничего не выброшено, всё целое, банки в газетах.
— Ты с ума сошла? — Витя хлопнул дверцей. — Лада, ты что устроила?
Я не стала ему отвечать. Я смотрела на свекровь.
— Жанна Ивановна, я хочу спросить у вас одну вещь. И мне важно, чтобы при Вите. Он вам говорил, что я сама предложила отдать участок под огород?
— Ну… говорил. — Свекровь посмотрела на сына. — Витя, ну говорил же?
— Мам, не сейчас.
— Я не предлагала, — сказала я. — Меня никто не спрашивал, ни в августе, ни потом. Про Сосновку я узнала от вас в прошлое воскресенье. Про ключ — в среду. Огорода здесь не будет. Ни картошки, ни теплицы. Приезжайте в гости, берите яблоки, сидите под яблоней сколько хотите. А хозяйства здесь не будет.
Свекровь долго на меня смотрела. Потом повернулась к сыну, и я впервые увидела, что она смотрит на него не снизу вверх.
— Так ты мне наврал?
— Мам, да не наврал я. — Витя развёл руками. — Я думал, она привыкнет.
Сказал он это не мне и не для меня, он оправдывался перед матерью. Но в тишине проулка это прозвучало громко, и услышали все. Илья у кузова деликатно отвернулся и стал проверять крепление борта.
— Привыкнет, — повторила свекровь. — Привыкнет она… Я Сосновку продала. Я там двенадцать лет. Я эту теплицу с пенсии, по тысяче откладывала… Ты мне что сказал? «Лада зовёт». А я, дура старая, поверила.
Она открыла сумку, порылась и достала два ключа на ленточке с пластмассовой рыбкой. Поднялась на террасу и положила их на стол. Не мне в руку, а на стол.
— На. Мне чужого не надо. Я на чужой земле сроду не копалась. — И уже со ступенек, не оборачиваясь: — А ты тоже хороша. Могла сразу по-людски сказать.
— Я сказала. Одна грядка за сараем.
Она махнула рукой, то ли на меня, то ли на грядку, то ли на всё сразу, и пошла к машине.
Витя стоял у прицепа. Дуги теплицы торчали над бортом, как рёбра.
— Довольна? — тихо сказал он. — Мать при чужом человеке опозорила.
— Маме огород обещал ты, — сказала я. — Вот ты и давай. Своим. Гараж у тебя свой, прицеп ты взял, субботы у тебя свободные. Запасной ключ от гаража у Ильи, я его с крючка сняла. Езжайте вместе, поможешь разгрузить.
— Где я ей в конце сентября огород возьму?
— Там же, где взял мою дачу. Только теперь спроси хозяина.
Он хотел что-то сказать, но свекровь позвала из машины: «Витя! Вези меня домой». Он постоял ещё секунду, сел за руль и начал разворачивать прицеп в узком проулке: медленно, с третьего раза, задевая колесом канаву. «Газель» ушла следом.
Я осталась одна. Взяла свои старые грабли, ещё бабушкины, и до темноты ровняла вспаханную половину. Отвалы были тяжёлые и сырые. Под ними попадались корни травы, которые мотоблок перевернул вверх белыми нитками. Вечером я рассыпала по разровненному семена газонной травы, оставшиеся с весны, и прикатала ногами. Что взойдёт до снега, я не знала. Решила посмотреть весной.
В воскресенье я, как обещала Славе, вышла в типографию и подписала третью тетрадь.
Дома неделю было тихо. Витя спал на диване в большой комнате и с работы приходил поздно. Каждый вечер из-за закрытой двери я слышала его половину телефонного разговора: «Мам, ну где я найду… Мам, я ищу… Ну не на балконе же, мам».
Огород в итоге нашла сама свекровь. Об этом Витя сказал мне коротко, за ужином, не поднимая глаз. У неё на пятом этаже живёт соседка, у которой за гаражами у речки шесть соток огорода, а ноги уже не ходят. Витя заплатил ей за остаток осени и за будущий сезон. Заплатил из конверта, который лежал у нас в шкафу под его свитерами: третий год он откладывал туда на лодочный мотор. Сколько, я не спрашивала. Я видела, что конверт стал тоньше.
Две субботы подряд он уезжал к матери в семь утра и возвращался затемно, с глиной на ботинках. Ставил теплицу на новом месте и сам копал под чеснок.
В середине октября в семейный чат пришла фотография: четыре ровные грядки, присыпанные листьями, а над ними знакомые мутные листы поликарбоната. Подпись была без цветочков: «Посадила. У себя».
Я поставила сердечко. Больше ничего не написала.
В последнюю субботу октября мы поехали на дачу вдвоём, впервые с того дня. Витя молча отнёс в дом сумки и молча наколол дров. Потом постоял у крыльца, глядя на яблони.
— Лад, — сказал он. — Можно я маме антоновки наберу? Просила.
Я посмотрела на него. Шестнадцать лет он брал с этой дачи яблоки вёдрами и ни разу не спрашивал.
— Набери. Лестница в сарае.
— Ключ от сарая дашь?
Я сняла ключ со связки и отдала. Он набрал два ведра, отнёс их в багажник, поставил лестницу на место, запер сарай и вернул мне ключ. В руку. Я не просила.
Под яблонями, на той половине, что в сентябре была чёрной, пробилась трава, редкая и заметно светлее старой. С крыльца её хорошо видно. Бабушкины пионы у сарая ушли под зиму, и я присыпала их торфом. Весной посмотрю, приживутся ли.
Что твой брат тут делает? Это же квартира моего сына! – сказала свекровь, не зная, что жильё досталось мне по наследству от деда