— Пошла вон из-за стола! Нечего тебе среди приличных людей сидеть! — приказала свекровь при всей родне

В половине восьмого утра в регистратуре поликлиники ещё было тихо. Мария включила компьютер, поправила табличку «Администратор» на стойке и успела сделать два глотка чая, когда зазвонил мобильный.

— Маша, привет, — голос у Аллы был бодрый, как будто она давно проснулась. — Слушай, мне срочно. У меня клиентка, Светлана, ну ты её не знаешь. Ей к эндокринологу надо. На этой неделе.

— Алла, к эндокринологу запись на двадцать дней вперёд. Пусть берёт направление у терапевта и встаёт в лист ожидания. Если кто-то откажется, ей позвонят.

— Ну Маша. Ну ты же там сидишь. Ну посмотри, может, окошко какое.

— Окошки я вижу, только когда люди отменяют. Я её запишу в лист, если она к нам прикреплена. Она к нам прикреплена?

Алла помолчала.

— Не знаю. Она в Брагине живёт. Ну какая разница, Маша, тебе что, сложно?

Мария вздохнула и записала на листке: «Светлана, эндокринолог, уточнить прикрепление». Листок лёг поверх трёх таких же. Вчерашних. От той же Аллы.

Без десяти восемь у стойки уже стояла Зоя Ивановна, маленькая старушка в вязаной шапке. Она приходила каждый вторник, хотя записана была на четверг.

— Машенька, я опять перепутала. Ты меня не ругай.

— Не буду, Зоя Ивановна. Давайте я вам на листочке крупно напишу. «Четверг, кабинет двенадцать, девять тридцать». И в кошелёк положите.

Старушка спрятала листок, погладила Марию по руке и ушла. Оксана из соседнего окна покачала головой.

— Опять Алла звонила?

— Опять.

— Маша, ты им кто? Бесплатный колл-центр?

Мария не ответила. Открыла очередь и сказала первому человеку:

— Здравствуйте. Слушаю вас.

Замужем за Дмитрием она была десять лет. Познакомились в автосервисе: у Марии сломалась старенькая «Лада», а Дмитрий был там мастером приёмки. Весёлый, спокойный, с большими руками. Через полгода он сделал предложение. Через год они расписались.

Свекровь, Нина Павловна, невестку не приняла с первого дня. Она тридцать лет преподавала литературу в гимназии, муж её был главным инженером на моторном заводе. Свёкра не стало за год до их свадьбы. Нина Павловна жила в трёхкомнатной квартире в центре Ярославля, с книжными шкафами до потолка и пианино, на котором никто не играл. Одна из комнат была проходной, и именно там после развода Аллы спал на раскладушке Дмитрий.

— Регистраторша, — сказала она сыну, когда он впервые привёл Марию. Сказала на кухне, но дверь была открыта. — Дима, ну хоть бы медсестра. А то из Рыбинска, без высшего. Ты же понимаешь, что у неё на уме.

Высшее у Марии потом появилось, заочное, по менеджменту. Свекровь этого как будто не заметила. На любых семейных праздниках Мария сидела у края стола, на табуретке возле двери в кухню. Так было удобнее бегать с тарелками. Её туда никто прямо не сажал. Просто других мест для неё никогда не оставалось.

— Маша, ну ты уважай маму, — говорил Дмитрий каждый раз, когда она пыталась пожаловаться. — Она пожилой человек. Она так воспитана. Ну скажет что-то, не обращай внимания.

Квартира у Марии была своя. Двухкомнатная в Брагине, купленная за год до свадьбы. Родители продали дом в деревне под Рыбинском и добавили ей, остальное она копила с девятнадцати лет. Дмитрий переехал к ней после свадьбы. Нина Павловна называла эту квартиру «Машина хрущёвка», хотя дом был панельный, девятиэтажный, девяносто восьмого года.

При всём этом пользоваться помощью невестки семья мужа не стеснялась.

Первой была Нина Павловна. Шесть лет назад у неё разболелось колено. Мария записала её к ортопеду, потом на МРТ. Бесплатная очередь на МРТ была почти на месяц, свекровь сказала, что не может ждать. Мария отвезла её в платный центр и отдала за обследование шесть тысяч двести. Своих.

— Это же твоя работа, — сказала Нина Павловна, когда Дмитрий заикнулся, что надо бы Маше отдать. — Она в медицине. Ей это ничего не стоит.

Потом были анализы по диспансеризации, на которые Мария записывала свекровь каждый год и сама напоминала. УЗИ щитовидки, ещё две тысячи четыреста. Кардиолог для тёти Гали, сестры Нины Павловны. Невролог для дяди Бори, её мужа. Дяде Боре она тоже оплатила исследование, когда его срочно отправили на снимок, а в поликлинике сломался аппарат. Пять тысяч восемьсот. Дядя Боря, единственный из всех, потом принёс ей коробку конфет и сказал спасибо.

Больше всех звонила Алла. Младшая сестра Дмитрия, тридцать два года, мастер маникюра в салоне на Свободы. Клиенток у неё было много, и каждая клиентка была «Машина клиентка» тоже.

— Маша, тут девочке к гинекологу надо. Маша, тут у подруги ребёнку к лору. Маша, а можно без талона, она очень попросит.

Сыну Аллы, Тимуру, Мария два года назад оплатила анализы на аллергию. Шесть тысяч восемьсот. Алла сказала: «Ой, спасибо, потом отдам». Не отдала. Мария не напоминала.

Отказы Алла не принимала. Однажды, прошлой весной, она потребовала, чтобы Мария записала её подругу к неврологу на чужое время. Предлагала просто убрать кого-нибудь из расписания: «Там же бабки, они всё равно не придут».

— Алла, я не могу снять человека с записи. Это его время. Он, может, три недели ждал.

— Да ладно тебе! Кто узнает?

— Я узнаю.

Через час позвонила Нина Павловна. Сыну, не ей.

Вечером Дмитрий пришёл домой хмурый.

— Ты зачем Алку обидела?

— Я её не обижала. Я отказалась выкинуть из записи чужого человека.

— Ну что тебе стоило? Ну один раз. Мама из-за этого давление мерила весь вечер.

— Дмитрий. Это моя работа. Меня за такое уволят. И правильно сделают.

— Ну вот, сразу уволят. Драма какая. — Он открыл холодильник. — Короче, позвони Алке, извинись.

Мария не позвонила. Две недели Алла с ней не разговаривала, а Нина Павловна при встрече смотрела мимо. Потом Алле снова понадобился врач, и всё вернулось как было.

Однажды, в мае, Мария не выдержала.

Было это за обедом у свекрови, на Пасху. Мария принесла кулич, который пекла сама, и паштет. Нина Павловна разливала чай гостям: тёте Гале с дядей Борей и своей подруге Людмиле Аркадьевне.

— Маша у нас девушка простая, — сказала она подруге, будто Марии рядом не было. — Ей наши разговоры о литературе неинтересны. Правда, Маша? Ты бы на кухне посуду пока сполоснула. Ты же любишь, когда всё чисто.

Людмила Аркадьевна неловко улыбнулась. Мария встала и ушла на кухню. Мыла чашки и смотрела в окно, чтобы не заплакать при всех.

Дома она сказала:

— Дмитрий. Я прошу тебя. Один раз. Защити меня. Скажи маме, что так со мной нельзя.

Дмитрий снял куртку, повесил на крючок.

— Маша, ну что ты опять. Мама просто бывает резкой. Она учительница, она всю жизнь с детьми, привыкла командовать. Ну не воспринимай ты всё так болезненно. Ты сама себя накручиваешь.

— Я накручиваю?

— Ну а кто? Мама тебе ничего плохого не сделала. Ну сказала про посуду. Ну и что? Ты правда любишь, когда чисто.

Мария больше не просила.

Оксане на работе она рассказала на следующий день, в перерыве.

— Маша, — Оксана отставила кружку. — Ты меня прости. Но у вас так всегда будет. Пока ты им удобная.

— Он мой муж, Оксана.

— Вот и я про то же.

В сентябре Нина Павловна позвонила сама. Мария удивилась: свекровь звонила ей разве что под Новый год.

— Маша. У меня в октябре юбилей, ты знаешь. Шестьдесят. Будет вся родня, человек четырнадцать. Галя с Борей, Людмила Аркадьевна, Серёжа с женой из Костромы приедут, да и остальные наши. Я хочу дома, по-семейному. В ресторане сейчас и дорого, и невкусно. Ты готовишь хорошо, этого у тебя не отнимешь. Приготовишь?

Мария растерялась. За десять лет это была почти похвала.

— Приготовлю, Нина Павловна.

— Вот и хорошо. Меню я тебе пришлю. И ещё. — Свекровь понизила голос. — Ты, пожалуйста, гостям не рассказывай, что это ты всё делала. Скажем, Аллочка помогала. Мне так удобнее. Галя всегда говорит, что я с невесткой не дружу. Ну, зачем лишние разговоры. Ты же понимаешь.

Мария не понимала. Но согласилась.

Меню пришло вечером, длинное, на целый экран. Утка с яблоками. Заливное. Три салата. Рыба запечённая. Пироги с капустой и с мясом. Холодец. Торт «Наполеон», «только домашний, магазинный я в рот не возьму».

— Дима, — сказала Мария, показывая телефон. — Тут продуктов тысяч на двадцать. Давай пополам.

— Маша, у меня сейчас нет. — Дмитрий отвёл глаза. — Я маме на подарок отдал. Тридцать тысяч, на путёвку в санаторий. Мы с Алкой скинулись. Ну, я больше скинулся, у Алки же Тимур.

— Ты отдал тридцать тысяч. А продукты на юбилей твоей мамы покупаю я.

— Ну ты же всё равно готовишь. Какая разница, кто покупает? Мы же семья.

Продукты обошлись в двадцать три тысячи четыреста. Мария взяла два дня за свой счёт. Пятницу и субботу она простояла у плиты в квартире свекрови, потому что везти утку и заливное через весь город было бы глупо. Нина Павловна заходила на кухню, пробовала, говорила «соли мало» и уходила. В пятницу вечером, когда Мария резала овощи на холодец, в кухню заглянула свекровь с телефоном в руке.

— Галя звонила. Спрашивает, кто готовит. Я сказала, Аллочка. Так что ты, если Галя на кухню зайдёт, скажи, что ты тут просто посуду моешь. Хорошо?

— Нина Павловна, а зачем так? Это же неправда.

— Маша. — Свекровь поджала губы. — Это мой праздник. Мне виднее, что правда. Тебе что, трудно один вечер помолчать? Ты и так всегда молчишь.

Мария опустила глаза на разделочную доску. Дмитрий в это время сидел в комнате и смотрел футбол. Когда она вышла к нему и пересказала разговор, он пожал плечами.

— Ну и что? Тебе слава нужна? Мама хочет, чтобы Алка выглядела хозяйкой. Ей приятно. Не будь мелочной.

Алла приехала в субботу в два часа дня, накрашенная, в новом платье. Разложила салфетки веером и села смотреть телефон.

В шесть вечера собрались гости.

Стол раздвинули на всю большую комнату. Скатерть с вышивкой, хрусталь из серванта. Гости рассаживались, восхищались. Мария вышла из кухни последней, переодевшись в синее платье. Место у неё было, как всегда, у края, на табуретке возле двери. Рядом с Дмитрием, но так, чтобы удобно было вставать.

Первый тост сказал дядя Боря. Потом слово взяла сама Нина Павловна.

— Дорогие мои. Спасибо, что пришли. Шестьдесят лет — это много и мало одновременно. — Она улыбнулась, поправила брошь. — И я хочу отдельно поблагодарить мою Аллочку. Это всё она. Два дня у плиты. Утка, пироги, «Наполеон» — всё её руками. Золото у меня, а не дочь.

Все захлопали. Алла скромно опустила глаза и сказала: «Ну мама, ну что ты». Тётя Галя посмотрела на Марию. Быстро, внимательно. И ничего не сказала.

— А это, — продолжила Нина Павловна, показав бокалом в сторону края стола, — Маша. Те, кто не знает. Наша неудачная невестка. Ну, какая есть. Димочка выбрал, мы приняли.

Кто-то из костромских родственников неловко хмыкнул. Людмила Аркадьевна уставилась в тарелку.

Мария посмотрела на мужа. Дмитрий всё слышал. Он сидел совсем рядом. Он положил себе холодца, подцепил вилкой хрен и продолжал есть. Спокойно, как будто мать сказала что-то про погоду.

Мария сидела и чувствовала, как горят щёки.

Через полчаса, когда гости уже расслабились, Алла пересела поближе.

— Маша. Слушай, раз уж ты тут. У меня подруга, Кристина. Ей работа нужна. Устрой её к вам. Администратором, как ты. Или в платное отделение, там же больше платят.

— Алла, я не занимаюсь приёмом на работу. Этим отдел кадров занимается. Вакансии висят на сайте. Пусть Кристина отправит резюме, как все.

— Ну ты же можешь поговорить с заведующей. Замолвить словечко.

— Я твою Кристину ни разу в жизни не видела. Что я про неё скажу?

Нина Павловна, которая сидела во главе стола, услышала.

— Что там опять? Маша, ты что, Аллочке отказываешь? В мой день рождения?

— Нина Павловна, Алла просит устроить подругу на работу. Я такими вопросами не занимаюсь.

— Не занимаешься, — повторила свекровь громко, на весь стол. — Ты посмотри на неё. Мы её в семью приняли. Десять лет терпим. А она нос воротит. Сестре мужа помочь не может. Неблагодарная. И высокомерная к тому же. Регистратура, видите ли, ей не позволяет.

Тётя Галя кашлянула. Дядя Боря начал говорить что-то про рыбалку, но его никто не слушал.

Дмитрий наклонился к жене.

— Маша, — сказал он тихо. — Ну не порти маме праздник. Ну скажи, что подумаешь. Тебе трудно?

Мария положила вилку.

— Дмитрий. Я десять лет помогаю твоей семье. Колено твоей маме лечили — кто записывал? Кто за МРТ платил? Анализы Тимуру. Дяде Боре снимок. Алкиным клиенткам — сколько их было? Сто? Я сегодня два дня у плиты стояла. Продукты на свои деньги купила. А меня только что назвали неудачной невесткой. И ты ел холодец.

Она сказала это негромко. Но за столом уже стало тихо, и слышали все.

Нина Павловна побелела. Резко отодвинула от себя тарелку, а потом протянула руку и с грохотом отодвинула тарелку, стоявшую перед невесткой. Вилка упала на пол.

— Пошла вон из-за стола! Нечего тебе среди приличных людей сидеть!

Никто не пошевелился. Кто-то из костромских так и замер с бокалом.

Мария поднялась с табуретки. В горле стоял ком, глаза щипало. Она сглотнула. Ещё раз. И сказала ровно:

— Хорошо, Нина Павловна. Я уйду. Прямо сейчас. Из этого дома.

Она взяла салфетку с колен, сложила и положила на стол.

— Но сначала скажу одну вещь. Чтобы потом никто не говорил, что не знал. С сегодняшнего дня в мою квартиру вы больше не приходите. Ни вы, Нина Павловна, ни Алла. Денег я вам больше не даю. Ни на анализы, ни на подарки, ни на что. Записывать к врачам, звонить, договариваться, напоминать про диспансеризацию — тоже не буду. У поликлиники есть регистратура и Госуслуги. Как у всех.

Нина Павловна вдруг рассмеялась. Громко, с удовольствием.

— Ой, напугала. В её квартиру. Галя, ты слышишь? Она меня в свою хрущёвку не пустит. — Свекровь повернулась к сыну, и смех сразу кончился. — Дима. Ты так и будешь сидеть? Поставь жену на место. Немедленно.

Дмитрий вытер губы салфеткой и встал.

— Маша, ты что творишь? Ты при всех унижаешь мою мать. В её юбилей. Тебе не стыдно?

— Я унижаю? Дима, меня сейчас выгнали из-за стола. Как собаку.

— Ты сама начала! Мама просто погорячилась.

— Дима. Десять лет. Десять лет твоя мама меня унижает, а ты говоришь, что она резкая. Я оплачиваю большую часть наших повседневных расходов — коммуналку, продукты, покупки для дома. А ты каждый месяц отдаёшь маме пятнадцать тысяч. Я не против, это твоя мама. Но мне ты за десять лет ни разу ничего не дал. Ни защиты, ни слова. Когда мне на зубы надо было, я полгода откладывала, потому что «маме на лекарства». Я всегда последняя. В этой семье я всегда на табуретке у двери.

Дмитрий покраснел.

— Не перекручивай. Короче. Ты сейчас извиняешься перед мамой. Первая. И садишься обратно. И мы забываем.

— Нет, — сказала Мария. — Я не сяду за стол, из-за которого меня только что выгнали. И извиняться мне не за что.

Она вышла в коридор. Сняла с вешалки пальто. Руки не слушались, никак не могла попасть в рукав. И вдруг рукав сам поднялся ей навстречу. Тётя Галя стояла рядом и держала пальто.

— Иди, Маша, — сказала она тихо. — Иди. Утка была очень вкусная. Я знаю, кто её делал.

Мария кивнула. Говорить она не могла. Взяла сумку и вышла. Дверь за ней закрылась. Из комнаты донёсся голос Нины Павловны: «Ну и пусть катится! Давайте горячее!»

Такси до Брагина ехало двадцать минут. Мария смотрела в окно на мокрые фонари. Дома она сняла синее платье, повесила его в шкаф, умылась холодной водой. Потом села на кухне. Было тихо. Можно было никуда не вставать и ничего не нести.

Дмитрий вернулся в двенадцатом часу. Хлопнул дверью так, что зазвенела посуда в сушилке.

— Ну ты довольна? — начал он с порога. — Мама плакала. Гости разошлись раньше времени. Алка в истерике. Костромские завтра уезжают и думают про нас неизвестно что. Это ты всё устроила!

— Я ничего не устраивала, Дима. Я сидела на табуретке и молчала, пока меня не выгнали.

— Хватит про табуретку! — Он сел напротив. — Значит, так. Завтра ты звонишь маме. Извиняешься. Потом Алке. Кристину эту можешь не устраивать, ладно, это я Алке скажу. Но к маме ты съездишь. С тортом. И всё будет как раньше.

— Как раньше не будет.

— Будет. Куда оно денется. Ты всегда так: обидишься, а через неделю сама звонишь.

Это была правда. Так было много раз. Мария это знала, и Дмитрий это знал.

— Дима, — сказала она. — Я больше не хочу это обсуждать. Ни завтра, ни через неделю. Я ничего не буду возвращать. Мириться я не поеду.

Дмитрий смотрел на неё долго. Потом откинулся на стуле и сказал тем тоном, который берёг для последних споров:

— Ну смотри. Ещё одна такая выходка, и я подам на развод. Мне жена, которая мою мать позорит, не нужна. Посмотрим, кому ты нужна будешь. В тридцать шесть лет.

Раньше этого хватало. Раньше Мария сразу начинала плакать, говорить «Дима, ну не надо», и через полчаса всё заканчивалось. Он ждал этого и сейчас. Сидел, скрестив руки.

Мария встала, налила себе воды и сделала глоток.

— Хорошо, — сказала она. — Давай разводиться.

Дмитрий моргнул.

— Чего?

— Давай разводиться, Дима. Детей у нас нет, значит, можно через ЗАГС, если ты согласен. Квартира добрачная, моя, тут делить нечего. Делим то, что нажили вместе. Машина, которую брали три года назад. Вклад, четыреста десять тысяч. Хотя ты знаешь, кто туда клал. Машину можем оценить — она сейчас стоит примерно четыреста тысяч, может, чуть больше. И ты мне выплатишь половину. Или я оставлю тебе машину, а себе вклад. Это примерно поровну. Я читала в интернете про развод и раздел имущества. А машину мы потом у нотариуса оценим.

— Когда это ты узнавала?

— Сейчас, в такси. Двадцать минут ехала.

Дмитрий сидел и молчал. Мария видела, как у него в голове складываются цифры. Квартиры нет. Половина машины, за которую надо платить. К маме в трёхкомнатную, где в одной комнате пианино, в другой Алла с Тимуром, а сам он спит на раскладушке в проходной. Он вдруг понял, что ему нечем её пугать. Совсем нечем.

— Маша, — сказал он уже другим голосом. — Ну ты чего. Я же не всерьёз. Я так, сгоряча.

— А я всерьёз.

Он ушёл спать в комнату. Утром собрал сумку и уехал к матери. Сказал: «Остынешь — позвони». Она не позвонила.

На работе в понедельник Оксана посмотрела на неё и сразу всё поняла.

— Ну?

— Он к маме уехал.

— А ты?

— А я сегодня к стоматологу записалась. К нам же, на четверг. Через Госуслуги. Как все.

Оксана засмеялась и обняла её прямо через стойку.

Через неделю позвонила тётя Галя.

— Маша, это я. Ты не думай, я не от Нины. Я сама. Хотела сказать. Я тебе за Борю тогда так и не отдала. За снимок. Пять восемьсот, да? Я переведу.

— Тётя Галя, не надо. Дядя Боря мне конфеты принёс. Он один и сказал спасибо.

— Вот поэтому и переведу. — Тётя Галя помолчала. — Нина всегда была такая. С детства. Ей кто-то нужен рядом, чтобы она над ним стояла. Я тебе не советчица. Но ты, Маша, правильно встала.

Деньги пришли через пять минут. Мария долго смотрела на уведомление.

Алла позвонила в начале ноября. Как ни в чём не бывало.

— Маша, привет. Ты извини, что тогда так вышло. Мама погорячилась. Слушай, тут Тимуру справку для бассейна надо. К педиатру и к кардиологу — такие требования у спортивной секции, без кардиолога не допускают. Можешь на эту неделю?

— Алла, запишись через Госуслуги. Или приходи в регистратуру, третье окно, с восьми утра. Там тебя запишут.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно.

Через две недели Алла позвонила снова. Теперь для клиентки, к дерматологу. Мария ответила то же самое, слово в слово. В третий раз Алла уже не звонила, а написала. Длинное сообщение о том, что Мария «мелочная», «злопамятная» и «из-за ерунды разрушила семью». Мария прочитала и удалила.

В середине ноября, через месяц после юбилея, Мария и Дмитрий встретились у ЗАГСа на Советской и подали совместное заявление о расторжении брака. Дмитрий подписал молча. Про машину и вклад договорились у нотариуса: машина ему, деньги ей. Расписаться о расторжении им назначили в середине декабря.

А в субботу, в конце ноября, Алла приехала сама. Позвонила в домофон в десять утра.

— Маша, открой. Я с Тимуром. Мы на минутку.

— Алла, я тебе говорила. Ко мне домой не надо.

— Ну ты что, при ребёнке? Ну открой! Мы замёрзли!

Мария спустилась вниз сама, в куртке, накинутой на домашнее. Тимур стоял у подъезда в шапке с помпоном и ел чипсы. Алла сразу сунула ей в руки пакет.

— Вот. Мама велела вернуть. Твои контейнеры, из-под заливного. А ещё, Маша, по-хорошему прошу. У Тимура в понедельник соревнования, а справки нет. Ну позвони ты своей Оксане, пусть впишет его к кардиологу на завтра. Тебе одну минуту.

Мария заглянула в пакет. Контейнеры были немытые.

— Спасибо за контейнеры. А с Тимуром — завтра воскресенье, кардиолог не принимает. В понедельник с восьми утра, третье окно. Если скажешь, что справка срочная для соревнований, его могут записать на ближайшее свободное время. Это правда так работает. Попробуй.

— То есть ты ничего не сделаешь.

— Я уже сделала, Алла. Я тебе объяснила, как записаться.

Алла фыркнула, взяла сына за руку и пошла к остановке. Тимур обернулся и помахал Марии рукой с чипсами. Мария помахала ему в ответ.

Нина Павловна действовала шире. В семейном чате, где были все родственники, она написала, что невестка «бросила Диму», «выставила мужа на улицу» и «отняла у сына дом, в который он вложил десять лет жизни». Мария ничего не ответила и вышла из чата. Потом свекровь позвонила ей на работу, на городской телефон регистратуры.

— Поликлиника, регистратура, слушаю вас.

— Это ты, разлучница? Довольна? Ты разрушила семью моего сына. Он у меня на раскладушке спит. Ты за это ответишь. Я до твоего главврача дойду.

— Нина Павловна, это рабочий телефон. Если вам нужно записаться к врачу, назовите номер полиса.

Свекровь бросила трубку. До главврача она не дошла.

За неделю до назначенного расторжения брака Дмитрий приехал в Брагино. С цветами. Хризантемы, белые, большой букет. Мария открыла дверь, но цепочку не сняла.

— Маша, давай поговорим. По-человечески.

— Говори.

— Я с мамой поговорил. Она готова тебя простить. Если ты придёшь и извинишься, она всё забудет. И Алка не против. Ну давай вернём всё как было. Я соскучился. Мне там плохо, Маша. Мама с Алкой каждый день ругаются, Тимур орёт, я сплю на раскладушке в проходной.

— Дима. Ты сейчас приехал и говоришь, что твоя мама готова меня простить.

— Ну да.

— Меня. Простить.

Он не понял. Стоял с хризантемами и не понимал, что не так.

— Нет, Дима, — сказала Мария. — Я не вернусь. Цветы отвези маме. У неё в вазе места больше.

Она закрыла дверь. Постояла в прихожей. Потом пошла на кухню и поставила чайник.

В середине декабря их развели. Дмитрий пришёл в ЗАГС один, подписал, поздравил её с наступающим и ушёл не прощаясь. Говорят, Нина Павловна потом ещё долго рассказывала всем знакомым, что невестка «оставила сына без ничего». Тётя Галя, говорят, однажды за столом ответила ей: «Нина, без ничего его оставила ты». После этого они не разговаривали месяц.

У Марии день рождения в конце января. Тридцать семь. Раньше она его почти не отмечала: Дмитрий говорил, что лучше съездить к маме, у мамы удобнее. В этот раз она позвала людей к себе. Оксану с мужем. Двух девочек из регистратуры. Маму из Рыбинска. Тётю Галю с дядей Борей, которые приехали с пирогом и долго стеснялись в прихожей.

Стол она купила новый. Раскладной, большой, на восемь человек. Старую табуретку, на которой она стояла, когда вешала шторы, вынесла на балкон ещё в декабре.

Когда все расселись, Мария по привычке взялась за блюдо с горячим, чтобы нести из кухни. Оксана перехватила его у неё прямо в дверях.

— Куда? Сядь. Сегодня бегаю я.

— Оксана, да я сама…

— Сядь, говорю. Вон твоё место.

Её место было во главе стола. Мягкий стул со спинкой, у окна. Мама поставила перед ней тарелку, дядя Боря налил сок. Мария села. Никуда не вставала. Ей передавали салаты, ей подкладывали пирог, её спрашивали, как дела.

— Машенька, — сказала мама, когда Оксана вынесла торт. — Вот так и сиди.

— Так и буду, мама, — ответила Мария.

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓

Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

— Пошла вон из-за стола! Нечего тебе среди приличных людей сидеть! — приказала свекровь при всей родне