– Олесь, ну не могу я сейчас. У мамы давление. Бери такси, я тебе на карту переведу.
Кирилл сказал это таким тоном, будто просил захватить по дороге хлеба. Я стояла у окна в коридоре перинатального центра, в руке телефон, у ног пакет с вещами. За стеклянной дверью медсестра уже заворачивала Варю в выписной конверт с мятной лентой. До выписки оставалось двадцать минут.
– Какое давление? – спросила я. – Цифры какие?
– Высокое. Сто шестьдесят, что ли. Она лежит.
– Тогда вызывай скорую. Прямо сейчас, пока я на связи. Если сто шестьдесят и она лежит, пусть её посмотрят.
– Она не хочет скорую. С утра мне позвонила, говорит, приезжай, с тобой спокойнее. А скорая опять в больницу увезёт, она там в прошлый раз чуть с ума не сошла.
Восемь лет я работаю фельдшером на скорой. Это «не хочу в больницу» я слышала сотни раз. Так говорят и те, кому по-настоящему плохо, и те, кому нужен не врач, а человек рядом. По телефону одних от других не отличишь.
– Позвони Зое Павловне, соседке, – сказала я. – Пусть посидит с мамой час. Ты доедешь сюда за двадцать минут, отвезёшь нас и вернёшься к ней.
– Олеся, не начинай, пожалуйста.
– Я не начинаю. Я спрашиваю, почему ты обещал и не едешь. Автолюлька у тебя в машине. Мы её вместе выбирали, ты сам ремни регулировал.
– Закажи такси с креслом, сейчас везде можно. Всё, мама зовёт.
И отключился. Я тут же набрала свекровь. Длинные гудки, потом сброс. Через минуту пришло сообщение: «Олеся, мне плохо, не могу говорить».
В холле выписки было тесно от шаров. Чужие мужья стояли с букетами, чья-то бабушка плакала в платок, фотограф в жилетке расставлял семьи у стены с нарисованным аистом. Медсестра вынесла Варю, огляделась поверх моей головы и спросила:
– А папа где? Фотографироваться будете?
– Папа не смог, – ответила я. – Не будем.
Я открыла приложение такси, поставила галочку «детское кресло», в комментарии написала: «Новорождённая, нужна автолюлька». Отправила Кириллу коротко: «Вызвала такси, жду кресло».
Ответ пришёл через шесть минут: «Маме полегчало. Мы тогда дома вас встретим».
Я перечитала слово «мы» два раза и убрала телефон в карман. Машину искали ещё двадцать минут.
Водитель оказался пожилым, с седыми усами. Вышел, молча достал из багажника серую автолюльку, долго пристёгивал её ремнём, проверял, не шатается ли. Потом придержал мне дверь:
– Садитесь спокойно, я не тороплю. У меня самого внуков трое.
Ехал он так аккуратно, будто вёз торт. На светофорах поглядывал на Варю в зеркало. У нашего подъезда я увидела серебристую машину Кирилла. Через заднее стекло была видна наша мятная автолюлька, пустая, с магазинной биркой, так и не срезанной с ручки. Пока я расплачивалась, пришло уведомление: Кирилл перевёл мне шестьсот рублей. Поездка стоила четыреста восемьдесят.
Дверь квартиры открылась раньше, чем я достала ключи. На пороге стояла Лидия Семёновна в фартуке с подсолнухами, со связкой розовых шаров в руке.
– Ну наконец-то! А мы заждались! Давай сюда нашу принцессу, давай!
Щёки у неё были свежие, глаза блестели, голос звенел на весь подъезд. Из кухни пахло пирогом с капустой. Через открытую дверь был виден накрытый стол: салат под плёнкой, тарелки, торт в коробке.
– Лидия Семёновна, как давление? – спросила я, не отдавая Варю.
– Прошло, слава богу! Кирюша сказал, что ты сама едешь, я таблеточку под язык, и как рукой сняло. Ты не сердись, Олеся, мне утром правда было плохо.
Кирилл стоял в глубине прихожей и разглядывал вешалку.
– Во сколько ей полегчало? – спросила я у него тихо.
– Не помню. Раздевайся, всё остывает.
Я пошла в детскую переложить Варю в кроватку и остановилась на пороге. У окна стояла раскладушка, аккуратно застеленная клетчатым пледом. Рядом – большой коричневый чемодан на колёсиках и три картонные коробки, перевязанные бечёвкой.
– Я у вас поживу, – сказала свекровь у меня за спиной. – Помогу первое время. Ты же одна не справишься, ты после родов.
– Два-три дня – спасибо, – ответила я, не оборачиваясь. – Потом вы поедете домой. Мы так не договаривались.
– Кирилл, ты слышишь, как она со мной?
– Мам, потом, – сказал он.
Я присела у коробок. На каждой синим маркером было написано её почерком: «посуда», «документы», «зимнее».
Зимнее. В середине сентября.
Прошла неделя. Лидия Семёновна вставала раньше всех, варила кашу, которую я не ела, гладила пелёнки, которые я не гладила, и переставляла на кухне банки так, как удобно ей. Помогала она по-настоящему, этого я отрицать не стану. Но ни разу за неделю не спросила, можно ли.
В понедельник пришла патронажная медсестра, молоденькая, в бахилах поверх кроссовок. Свекровь встретила её в прихожей, провела в детскую и сама рассказывала, как Варя ест и сколько раз за ночь просыпается, хотя ночью к Варе вставала я. Уже в дверях медсестра спросила её:
– Бабушка, а вы с ними живёте или в гости приходите?
– Живу, конечно, – ответила свекровь. – Куда они без меня.
– В гости, – сказала я одновременно с ней.
Медсестра посмотрела на нас обеих, ничего не записала и ушла.
В пятницу ночью, когда Варя наконец уснула, я села на край кровати и тронула Кирилла за плечо.
– Давай договоримся по-человечески. Мама приезжает утром, уезжает вечером. Ты её отвозишь и забираешь. Помощь днём мне правда нужна. А ночью я хочу быть дома со своей семьёй.
– Она и есть семья, – сонно сказал он.
– Кирилл. Я не прошу её выгнать. Я прошу, чтобы она ночевала у себя. Её квартира в пятнадцати минутах езды.
Он перевернулся на спину и долго смотрел в потолок.
– Хорошо. Поговорю. Завтра.
Разговор случился в субботу, за обедом. Кирилл начал издалека: маме, наверное, тяжело на раскладушке, дома ей удобнее. Свекровь отложила вилку, побледнела и медленно поднялась.
– Что-то мне нехорошо, – сказала она. – Опять давит в затылке. Кирюша, где мой тонометр?
Её тонометр куда-то подевался. Мой лежал на полке в прихожей, в синем футляре, профессиональный, купленный ещё на первом курсе медколледжа. Я принесла его, села рядом, надела ей манжету.
Сто двадцать восемь на восемьдесят два. Пульс восемьдесят.
– Хорошее давление, Лидия Семёновна, – сказала я. – Рабочее. Если голова болит, выпейте обычную таблетку от головы и полежите.
Она сорвала манжету так, что затрещала липучка.
– Ты меня проверяешь? Как на вызове, да? Я тебе не пациентка!
– Я вам не враг. Я померила, чтобы понять, нужна ли помощь. Помощь не нужна.
– Олеся! – Кирилл хлопнул ладонью по столу, и в детской заплакала Варя. – Ты маму при мне как симулянтку меряешь!
Я ушла к дочке. За спиной свекровь сказала негромко, но так, чтобы я услышала:
– Вот, Кирюша. А ты говоришь – поговорим.
***
В ту ночь я не спала. Варя проснулась в три, поела и уснула у меня на руках, а я сидела в темноте и думала. Может, я и правда разучилась видеть в людях людей, а не цифры в карточке вызова. Сто двадцать восемь в субботу не отменяют ста шестидесяти в четверг. Давление скачет, это я знаю лучше многих. А я сняла с неё показания, как с чужой бабушки в подъезде, и вынесла приговор при сыне.
Я положила Варю в кроватку и пошла на кухню за водой. Дверь на балкон была приоткрыта. Свекровь сидела там на табуретке, в куртке поверх ночной рубашки, с кружкой в руках.
– Не спится? – спросила я.
– Не спится.
Помолчали. Потом она сказала, не глядя на меня:
– Два года назад, в марте, я упала у себя в коридоре. Кирилл был в командировке. Лежала на полу и не могла дотянуться до телефона, он на тумбочке остался. Три часа лежала, Олеся. Зоя через стенку услышала, как я стучу по батарее. С тех пор я одна боюсь. Тонометр под подушкой держу. Сплю со светом в прихожей.
Голос у неё сел. Она отпила из кружки, и я вдруг разглядела её руки: старые, с распухшими суставами, с обручальным кольцом, которое давно уже не снимается.
– Почему вы мне раньше не рассказывали?
– А ты бы что? Намерила бы мне сто двадцать восемь и сказала, что всё рабочее?
Я не нашлась, что ответить. Села рядом на ящик с банками, который она тоже зачем-то привезла с собой. Хотелось сказать: оставайтесь, пока моя мама не приедет из Череповца в октябре, а там посмотрим. Я почти сказала.
В этот момент на подоконнике засветился её телефон. Экран лежал вверх, и я прочитала раньше, чем успела отвести глаза. Сверху стояло: «Жильцы Садовая». Ниже: «Лидия Семёновна, счётчики за сентябрь вам скинуть или Кириллу?»
Свекровь быстро перевернула телефон экраном вниз.
– Спать пора, – сказала она и ушла с балкона, оставив кружку на подоконнике.
Я ещё долго сидела на холодном ящике. Каким жильцам?
============================
Два дня я молчала и ждала понедельника, когда Кирилл уйдёт на работу. В понедельник сказала свекрови, что пойду гулять подольше, до парка. Она даже обрадовалась: погода хорошая, пусть ребёнок подышит. До её дома на Садовой было три остановки на автобусе, но я пошла пешком, толкая коляску через весь район.
Код домофона я помнила. Лифта в пятиэтажке не было, коляску пришлось оставить внизу, у почтовых ящиков. Я взяла Варю на руки и поднялась на третий этаж.
Дверь открыла девушка лет двадцати пяти, в спортивном костюме, с полотенцем на голове. За её спиной, в знакомой прихожей, стояли чужие кроссовки и детский самокат.
– Вы к кому?
– К Лидии Семёновне. Я её невестка.
– А, – девушка сразу заулыбалась, – так она же у вас теперь живёт! Мы тут снимаем, договор на одиннадцать месяцев, до августа. Заходите, если что-то забрать надо, её шкаф в комнате мы не трогаем.
Я осталась на площадке и держала Варю так крепко, что она заворочалась.
– А когда вы въехали?
– В четверг, в середине сентября. Ваш муж с утра коробки носил, до самого обеда. Всё на часы смотрел, торопился.
– А Лидия Семёновна?
– На кухне сидела, командовала, куда что ставить. Капли сердечные пила, волновалась очень. Сказала, первый раз в жизни свою квартиру чужим отдаёт. – Девушка помялась. – Деньги мы Кириллу на карту переводим, двадцать пять тысяч, так она попросила. Всё правильно? И про счётчики она мне так и не ответила.
– Всё правильно, – сказала я. – Про счётчики передам.
Внизу я уложила Варю в коляску и села на лавочку. Открыла переписку с Кириллом и долистала до того четверга. Звонок в одиннадцать сорок. Сообщение в двенадцать шестнадцать: «Маме полегчало». Жильцы, по словам девушки, заходили как раз к полудню.
Он не сидел у постели больной матери. Он носил коробки, пока я стояла в холле выписки среди чужих шаров. Возможно, давление у свекрови и правда было. Но полегчало ей в ту самую минуту, когда жильцы получили ключи, а я вызвала такси.
***
Вечером я попросила Кирилла спуститься со мной во двор, поговорить без мамы. Мы сели в его машину. Сзади, за моим плечом, стояла мятная автолюлька, бирка на ручке покачивалась от каждого нашего движения.
– Я сегодня была на Садовой, – сказала я. – Жильцам от тебя привет передать?
Он долго молчал. Потом положил обе руки на руль и опустил на них лоб.
– Кредит, – сказал он в руль. – За эту машину. Ты ушла в декрет, денег стало меньше. Я два платежа пропустил. Двадцать две тысячи в месяц, Олесь. Мама сама предложила сдать квартиру. Двадцать пять тысяч как раз закрывают.
– И переехать ко мне тоже сама предложила?
– Ну а куда ей? К тёте Вале за реку, в частный дом с печкой? Она там зимой не выдержит.
– А давление?
Кирилл поднял голову. Глаза у него были красные, как после ночной смены.
– Давление правда было. С утра сто шестьдесят, я сам мерил. Жильцы въезжали в двенадцать, я думал, успею: ключи, счётчики, договор. А мама всё не отпускала, то одно, то другое. Потом ты позвонила. Она сказала: скажи, что у меня давление, это же правда, а про квартиру Олесе сейчас не надо, она на нервах после родов.
– То есть решили за меня, что мне можно знать.
– Я не хотел тебя грузить. Мне стыдно было, понимаешь? Здоровый мужик, а кредит за машину мать своей квартирой платит.
Я смотрела на бирку. Мы выбирали эту автолюльку в июле, и Кирилл полчаса тренировался пристёгивать в ней плюшевого зайца.
– В тот день ты возил на этой машине коробки, – сказала я. – А она стояла сзади пустая.
Он ничего не ответил.
Ночью я долго лежала без сна. Хуже всего было то, что свекровь я понимала. Она отдала свой дом чужим людям ради сына. Ради Вари я, наверное, сделала бы так же. Но меня никто не спросил ни про кредит, ни про переезд, ни про раскладушку в детской. Мной распорядились, как вещью, которую ставят туда, где освободилось место.
Утром я достала из шкафа документы на квартиру. Эту двушку мне оставила бабушка, в наследство я вступила за два года до свадьбы. Кирилл был прописан здесь с первого года брака, и с этим я ничего делать не собиралась. Свекровь не была прописана никогда. Потом я позвонила её сестре.
– Валентина Семёновна, это Олеся. Можно Лидии Семёновне пожить у вас до весны?
– Да я ей с весны твержу: переезжай! – обрадовалась та. – Дом большой, газ давно провели, какая печка. Это она сама не хочет, ей у сына интереснее.
Я записалась к мастеру на замену замка, на субботу. А вечером за ужином сказала вслух, при обоих:
– Лидия Семёновна, до субботы вам нужно переехать к Валентине Семёновне. Она вас ждёт, я с ней говорила.
Свекровь медленно положила ложку. Кирилл встал из-за стола.
– Если мама уедет, – сказал он, – я её одну не отправлю. Ты это понимаешь?
============================
Всю неделю свекровь делала вид, что ничего не случилось. Варила кашу, гладила пелёнки, по вечерам громко рассказывала подругам по телефону, какая у неё растёт внучка. Коробки в детской стояли нетронутыми. Кирилл спал на краю кровати, отвернувшись к стене, и уходил на работу, не завтракая.
В пятницу вечером из детской донеслось шуршание скотча. Кирилл молча собирал мамины вещи. Сложил в чемодан халаты, завернул в газету её чашку с незабудками, заклеил коробку с надписью «посуда». Свекровь сидела на раскладушке и смотрела, как он это делает.
– Сынок, ты что, правда меня выставишь?
– Мам, я с тобой поеду. Побуду там пару дней.
Я прошла мимо детской на кухню и закрыла за собой дверь.
В субботу в десять утра на площадке стоял мастер с чемоданчиком инструментов. Он менял личинку замка и старался не смотреть ни на кого из нас. Соседка напротив дважды приоткрывала дверь, будто выносила мусор. Чемодан и три коробки стояли у лифта.
Свекровь вышла на площадку в пальто, застёгнутом не на те пуговицы, и села на свой чемодан.
– У меня давление, – сказала она громко, чтобы слышала соседка.
– Давайте я померю, – ответила я. – Если высокое, я сейчас же вызову скорую и поеду с вами. С Варей Кирилл посидит.
– Не надо меня мерить. Намерилась уже.
– Тогда такси будет через пять минут. Оплачено до самого дома Валентины Семёновны, номер машины я вам переслала.
Она подняла на меня глаза, и в них не было ни слёз, ни злости. Одна усталость.
– Я свою квартиру чужим людям отдала, чтобы у вас машину не забрали. А ты мне такси.
– За мной в роддом тоже такси приезжало, – сказала я. – Хороший был водитель. Аккуратный.
Мастер закончил, щёлкнул замком два раза и протянул мне на ладони три новых ключа. Свекровь встала, одёрнула пальто и вдруг попросила:
– Дай внучку подержать. Напоследок.
Я вынесла Варю из прихожей и отдала ей в руки. Свекровь долго смотрела на неё, что-то шептала, поправляла чепчик. Потом вернула мне, не взглянув в мою сторону, и пошла к лифту. Кирилл понёс вниз чемодан и две коробки. Третью, с надписью «зимнее», подхватил мастер, чтобы помочь донести.
Из окна кухни я видела, как Кирилл укладывает вещи в багажник такси и садится сзади, рядом с матерью. Его серебристая машина осталась стоять у подъезда. На заднем сиденье, как и в тот четверг, стояла пустая мятная автолюлька.
***
Сегодня Варе два месяца. Кирилл вернулся в понедельник вечером, прямо с работы. Я протянула ему новый ключ. Он повертел его в пальцах, будто проверял, не передумаю ли я, и повесил на свой брелок.
Машину он продал в конце октября. Покупатель гасил остаток кредита прямо в банке. Кирилл вернулся оттуда пешком и сказал только:
– Всё. Больше никому ничего не должны.
Жильцы на Садовой живут до августа, деньги за квартиру теперь приходят свекрови на её собственную карту. Сама она у сестры за рекой, в доме с газом. Мне она не звонит. На Варин месяц передала через Кирилла вязаный комбинезон, кремовый, с помпонами, и открытку «Внучке от бабушки Лиды». Моего имени там не было.
По воскресеньям Кирилл ездит к ней один, на автобусе, и возвращается к вечеру с банкой огурцов. Показывает фотографии, на которых свекровь разглядывает Варины снимки в его телефоне. Меня туда не зовут. Я и не прошусь.
Моя мама приезжала из Череповца на две недели. Выслушала всё, помолчала и сказала:
– По-своему ты права. Но я бы до весны потерпела. Ей шестьдесят три, Олеся, и она одна.
Люба, моя напарница по бригаде, зашла проведать и сказала по-другому:
– Ты с ней как на вызове. Давление в норме, от госпитализации отказ, всего доброго.
Я не спорила ни с той, ни с другой.
Мы с Кириллом не ссоримся. Он встаёт к Варе ночью, собрал ей манеж, научился купать. Но однажды, уже засыпая, сказал в темноту:
– Я должен был за тобой приехать. Это я понимаю. Но и ты могла не выставлять её на площадку с чемоданом.
– Могла, – ответила я.
Больше мы к этому не возвращались. Только он перестал говорить «мы», когда речь заходит о его матери. Теперь он говорит «я съезжу», «я отвезу», «я передам». Когда-то мне хотелось именно этого. Теперь от этого почему-то зябко.
Вчера мы ездили в поликлинику на прививку. Кирилл вынес мятную автолюльку к такси, сам пристегнул её ремнём и долго проверял, не шатается ли. Бирку с ручки я наконец срезала. Всю дорогу держала её в кулаке и так и не выбросила.
Вот и спрашиваю вас, тех, кто сам побывал и невесткой, и свекровью: вы бы вызвали такси женщине, которая ради вашей семьи отдала свой дом чужим людям? Или оставили бы её у себя до весны, помня и про тот четверг, и про то давление?
— Моя мама — это святое, а твои родители мне чужие люди.—Муж делил семью, но жизнь расставила всё по местам.