Курица за триста пятьдесят

— Ты курицу купила? За триста пятьдесят рублей? Совсем совесть потеряла, Оля. Нам за Викину поездку расплачиваться, а ты мясом балуешься.

Андрей стоял посреди кухни с пакетом в руке, будто следователь с вещественным доказательством. Ольга только вошла, даже сапоги не успела снять, а пальто висело у неё на одном плече. В пакете лежала самая обычная тушка, которую она выбирала минут десять, потому что с утра на работе не присела ни разу и мечтала лишь об одном. Запечь картошку с курицей и чтобы никто ничего от неё не хотел.

— Андрей, это курица. Обычная курица. Ужин.

— Вот пусть твоя курица и ужинает. А я гречку буду. И мама тоже, я ей уже сказал.

— Ты сказал маме, что она будет есть гречку? — Ольга наконец стянула пальто и повесила его на крючок. — Людмила Сергеевна об этом знает?

— Не надо мне тут. Ты прекрасно понимаешь, о чём я. Пока мы не рассчитаемся за Мальдивию, никаких излишеств. Я так решил.

Слово «Мальдивия» он произнёс с придыханием, как говорят про курорт, где сам никогда не бывал. Ольга почувствовала, как внутри что-то тихо щёлкнуло. Не вспыхнуло, а именно щёлкнуло, будто выключатель в тёмной комнате.

— Давай уточним, — сказала она ровно. — Рассчитываться нам не за что. Рассчитываться за эту поездку должен тот, кто её взял. Ты. Кредит оформил ты, и оформил тайком, триста пятьдесят тысяч под сорок процентов годовых. Я узнала о нём, когда банк прислал тебе напоминание, а ты в ванной был. Помнишь?

— Не передёргивай. Я для сестры взял. Для родной сестры, у неё свадьба, у неё первый раз в жизни нормальная семья.

— Второй раз. И свадьба была в июне, а ехали они в сентябре, потому что Максиму отпуск не давали. Андрей, давай без красивых слов. Ты взял деньги и отдал их Вике. А платить банку теперь тебе. И платишь ты, между прочим, моей зарплатой, потому что своей у тебя хватает ровно на проездной и на пиво по пятницам.

— Вот! — Андрей даже подпрыгнул. — Вот оно! Попрекнула! Всю жизнь ты мне будешь мою зарплату в нос тыкать?

— Я тебе её не тыкала. Я назвала цифру.

Он поставил пакет с курицей на стол, но так, словно ставил на колени перед судом, и вдруг заговорил другим голосом, твёрдым, почти торжественным. Таким голосом, поняла Ольга, он репетировал эту речь заранее, может быть, всю дорогу с работы.

— Значит, так. Ты отдаёшь мне свою зарплатную карту. Всю зарплату я буду получать сам и распределять по-людски. Мы переходим на режим строгой экономии. Мясо исключаем, колбасу исключаем, никаких сыров и прочих твоих баловств. Каши, макароны, картошка. И так до тех пор, пока долг не закроем. Я мужчина, я глава семьи, мне и решать, как жить.

Ольга смотрела на него и вдруг увидела очень ясно, будто с неё сняли очки с грязными стёклами. Перед ней стоял пятидесятилетний мужчина в застиранной футболке, с большими обиженными глазами, и ждал, что сейчас ему скажут «хорошо, Андрюша». Так ему говорили всю жизнь. Сначала мама, потом она.

— Нет, — сказала Ольга.

— Что нет?

— Карту не отдам. Мясо буду есть. И каша у нас бывает тогда, когда я хочу кашу.

— Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты разрушаешь семью из-за курицы!

— Курицу, Андрей, ты сейчас уронишь, — ровно ответила она и перехватила пакет, который он нечаянно задел локтем.

Он постоял, подышал, потом молча пошёл в комнату. Было слышно, как гремят дверцы шкафа, как молния на спортивной сумке ползёт со злым визгом. Через десять минут он вышел в куртке, с сумкой на плече.

— Я к маме. Когда одумаешься, позвонишь.

— Позвоню, — пообещала Ольга. — Если курица останется.

Дверь хлопнула так, что в прихожей качнулась вешалка. Ольга постояла, прислушиваясь к тишине, потом достала из пакета тушку, обмыла её и натёрла чесноком с паприкой. Руки двигались сами. Только на третьем движении она заметила, что они дрожат.

Звонок раздался, когда картошка уже подрумянивалась в духовке. На экране высветилось «Людмила Сергеевна». Ольга хотела не брать, но потом решила, что лучше узнать сразу, с чем идёт беда.

— Оля, ты что творишь? — голос у свекрови был сладкий и ядовитый одновременно, как варенье с горчицей. — Мой мальчик пришёл ко мне белый как стена. Руки трясутся, сердце колотится. Ты что с ним сделала?

— Людмила Сергеевна, добрый вечер. Мы поговорили про деньги.

— Не про деньги вы поговорили, а ты его унизила. Он семью тянет из последних сил, у него голова работает как у настоящего учёного, ему бы условия, а не твои счета. А ты ему курицей в лицо. Эгоистка ты, Оля. Совершенная эгоистка. Только о своём животе думаешь.

— Я думаю о том, чтобы заплатить за свет и накормить вашего сына, — сказала Ольга. — Заметьте, не в первый раз.

— Он мне сказал, что ты карту не отдаёшь. Почему ты скрываешь семейный бюджет от мужа? Что там у тебя, любовник?

Ольга даже рассмеялась, коротко и сухо.

— Людмила Сергеевна, у меня там ипотека на нервы и ваш сын. Больше никого не помещается. Спокойной ночи.

Она нажала отбой, выключила духовку и поняла, что есть ей не хочется. Хотя минуту назад хотелось, как хочется человеку, который сутки не ел. Она нарезала себе кусочек курицы, посидела над тарелкой, потом отодвинула её и пошла в комнату за ноутбуком.

Сначала просто так, чтобы отвлечься. Банковское приложение открылось быстро, и Ольга от нечего делать пролистала выписку за последние месяцы. Потом открыла старые. Потом поставила чайник и села по-настоящему, по-бухгалтерски, с карандашом и чистым листом. Если уж сорок лет жить с цифрами, то можно хотя бы один раз посчитать свои.

Она всегда знала, что денег уходит много. Знала так, как человек знает, что у него болит спина. Привык, терпит, вроде работать можно. Но когда начала вписывать цифры в столбики, стало видно такое, что она даже встала и прошлась по комнате.

Квартира, коммуналка, интернет, связь. Это всё она. Продукты, потому что Андрей приносил домой пачку пельменей раз в месяц и считал, что вклад сделан. Лекарства Людмилы Сергеевны, потому что «у мамы давление, а пенсия маленькая». Ремонт ванной, который Андрей обещал сделать сам и не сделал, и она вызвала мастера. Подарки Вике на каждый день рождения, на Новый год, на «просто так, а то обидится». Тридцать тысяч на Викины зубы. Двадцать на Максимов ноутбук, потому что ему «для собеседований». Ещё один перевод, ещё один, ещё.

За два года она вложила в семью около миллиона четырёхсот тысяч. Андрей положил за это же время чуть больше трёхсот. Остальное его зарплата растворялась непонятно где. На «мелочи», «на бензин другу», «матери в конверт», «Вике до получки».

Ольга положила карандаш и некоторое время просто смотрела на лист. Потом, чтобы не думать, взялась за кредит. Объяснить его себе было несложно, и это казалось самым обидным. Андрей пошёл в банк и сказал, что ему нужны триста пятьдесят тысяч. Банк дал, но с условием. Через два года он вернёт им почти пятьсот тысяч, то есть сто пятьдесят отдаст просто за то, что ими пользовался. Деньги не удержались в его руках и дня. Они перекочевали на счёт Вики, потом в турагентство, потом на пляж с белым песком, а оттуда по почте пришли фотографии. Вика в шляпе, Максим с коктейлем, оба на фоне океана. Подпись под фото была из серии «спасибо любимому братику».

А платить за этот океан должна она. По шестнадцать тысяч в месяц. Из своей зарплаты, потому что у Андрея на карте к двадцатому числу оставались только звон и воспоминания.

Она вспомнила, как три недели назад Андрей вернулся домой счастливый, в новой куртке. «Вике подарили путёвку», — сказал он тогда. Путёвку подарили, а куртку он купил себе сам, в тот же день, на остатки от «сестриных денег». Тогда она промолчала. Теперь вспомнила и поняла, что молчание тоже было её вкладом. Самым дорогим.

Часы показывали второй час ночи. Ольга закрыла ноутбук, выпила остывший чай и впервые за много лет не расплакалась, хотя повод был. Вместо этого она сделала то, что делала в трудные минуты на работе. Достала телефон и нашла в записной книжке номер, который сохранила два года назад на всякий случай.

Дмитрий Викторович, юрист. Они познакомились, когда её компания судилась с поставщиком. Он тогда за час разложил по полочкам то, что три отдела не могли понять неделю. Немногословный, сухой, без этих «давайте посмотрим на ситуацию с разных сторон». Она написала ему коротко, что ей нужна консультация по семейной ситуации, и попросила о встрече.

Ответ пришёл в шесть утра. «Приходите к одиннадцати. Возьмите брачный договор и документы на квартиру».

Брачный договор она в самом деле помнила. Он лежал в серой папке в нижнем ящике комода, куда не заглядывал никто, кроме неё. Когда ушла бабушка, Ольга продала её старенькую однушку, добавила свои накопления и купила эту двухкомнатную, где они жили теперь. Андрей тогда тоже внёс немного, взял у матери сто пятьдесят тысяч, и Ольга, будучи бухгалтером, настояла на договоре. Андрей подписал не читая, лишь бы не вникать. «Как скажешь, Оленька, ты умная». Она тогда ещё подумала, что в этих словах есть что-то лёгкое, как перо, и что именно с такими перьями люди потом улетают от ответственности.

Дмитрий оказался таким же, каким она его помнила. Невысокий, аккуратный, в сером пиджаке, с очками на самом кончике носа. Он выслушал её, не перебивая, потом долго читал договор, потом выписку из реестра. Ольга сидела и разглядывала на стене его диплом в рамке, чтобы не смотреть на то, как кто-то другой читает её жизнь.

— Всё в порядке, — сказал он наконец. — Договор составлен грамотно. Квартира приобретена на средства от продажи вашего наследства, это зафиксировано. Вам принадлежит семьдесят процентов, мужу тридцать. По закону он имеет право только на свою долю, и никакой вашей любви к семье это не изменит.

— А кредит?

— Кредит, — Дмитрий снял очки, потёр переносицу, — это его личное обязательство. Оформлен им одним, без вашего согласия, деньги ушли третьему лицу, его сестре. Суд не признает это общим долгом. Вы не обязаны за него платить. И не должны были.

— Но я платила.

— Это ваше право. Однако платили вы добровольно, и оспаривать это придётся отдельно. Если хотите, мы посчитаем, сколько вы внесли, и потребуем вернуть. Но, как я понимаю, вас сейчас волнует другое.

— Меня волнует, как жить дальше, — сказала Ольга. Голос у неё вдруг оказался тоньше, чем она ожидала. — Понимаете, Дмитрий Викторович, я не злая. Я просто устала. Мне сорок восемь лет, я хочу прийти домой и не слышать, что я тратила деньги на курицу.

Дмитрий кивнул. Он вообще кивал редко, а тут кивнул так, что стало понятно. Этот человек слышит.

— Тогда вот как. Вы подаёте на развод. Не потому что кто-то вам велит, а потому что вы так решили. Параллельно предлагаете мужу выкупить его долю. Сумму определим по рыночной стоимости, с учётом его тридцати процентов. Допустим, четыреста двадцать тысяч. Это справедливо, и ему это будет выгодно. Он получит деньги, закроет свой долг и уйдёт. А вы остаётесь в своей квартире.

— А если он не согласится?

— Тогда суд. Но, судя по вашему описанию, он согласится. Люди, привыкшие жить за чужой счёт, обычно любят быстрые деньги.

Ольга вышла от юриста с листом бумаги, на котором Дмитрий написал сумму и порядок действий. На улице шёл мелкий октябрьский дождь, и все прохожие шли, пригнув головы, как люди, которые заранее согласны на любое. Она шла, подняв лицо, и дождь стекал ей за воротник. Это было приятно.

Заявление о расторжении брака она подала в тот же день. Заполнила, подписала, отдала. Потом зашла в банк и сделала то, о чём думала ещё ночью. Открыла новый счёт в другом банке, перевела туда зарплату и попросила бухгалтерию с первого числа зачислять деньги на новую карту. Старую она закрыла. Операционистка спросила, нет ли у неё привязанных карт для родственников, и Ольга ответила так спокойно, что даже сама удивилась.

— Были. Теперь нет.

Дома она переоделась, нашла в шкафу своё лучшее, тёмно-синее платье, которое надевала только на юбилеи, и накрасила губы. Не для кого-то. Просто захотелось. Потом позвонила Андрею. Он взял трубку сразу, будто ждал, и голос у него был довольный и снисходительный.

— Ну что, одумалась?

— Приходи вечером, — сказала Ольга. — С мамой, если хочешь. Нам нужно поговорить.

Они пришли в семь. Людмила Сергеевна, маленькая сухая женщина в твидовом пальто и с брошкой на воротнике, вошла первой, оглядела прихожую, как генерал оглядывает захваченную территорию, и села на кухне на лучшее место, у окна. Андрей устроился рядом, расправив плечи. Вид у него был такой, словно ему вручили кубок.

Ольга поставила на стол три чашки, налила чай и села напротив. Руки лежали на коленях, и она нарочно держала их спокойно.

— Я подала на развод, — сказала она.

Тишина продержалась секунды три. Андрей перестал улыбаться. Людмила Сергеевна поправила брошку.

— Что ты сделала? — переспросил он.

— Заявление подала. Сегодня. И зарплата теперь приходит на другой счёт, к которому у тебя доступа нет.

— Ты не имела права! — Андрей вскочил, опрокинув чашку. — Это же наши общие деньги!

— Нет, Андрей. Мои. И квартира моя, ты зря не читал, что подписывал. Семьдесят процентов мои, тридцать твои. Кредит ты брал один, платить его тебе. Но я человек не вредный и предлагаю тебе вот что. Я выкупаю твою долю за четыреста двадцать тысяч. Ты закрываешь свой долг и уезжаешь. Куда хочешь. К маме, к сестре, к тому, кто тебя ценит.

— Да как ты смеешь! — Людмила Сергеевна всплеснула руками, и брошка звякнула. — Ты, пришлая, в нашей семье двадцать лет прожила, а теперь выгоняешь моего сына из дома? Он гений! Он у меня особенный! Его с детства все учителя хвалили. Ему просто нужно, чтобы жена его поддерживала, а не считала каждую копейку!

— Людмила Сергеевна, двадцать три года я его поддерживала. И копейки считала, потому что кто-то же должен был. Теперь пусть посчитает он.

— Ты бессердечная! У меня давление, у меня сердце, а ты тут цифрами размахиваешь! Андрюша, скажи ей!

— Оля, — Андрей сел обратно, он вдруг как-то осел, и голос стал детский, просящий, — давай не будем так. Ну погорячились. Я не прав, насчёт курицы. Давай забудем.

— Это ведь не про курицу, — тихо ответила Ольга. — Ты же понимаешь. Это про то, что ты три года хранил от меня кредит. Про то, что твоя мама двадцать лет рассказывает, какой ты особенный, а я при этом покупаю ей лекарства. Про то, что твоя сестра улетела на океан за мой счёт, и ты даже не заметил, что это странно.

— Мы семья. Мы помогаем родственникам.

— Помогаем. Только почему помогаю всегда я?

Свекровь поднялась, и в ней вдруг стало видно что-то каменное, на что нельзя давить.

— Андрей, не слушай её. Это манипуляция. Она хочет, чтобы ты остался ни с чем. Не соглашайся ни на какие деньги. Иди в суд! Скажи, что тебя обманули!

— В суде всё будет ровно так, как я сказала, — вмешалась Ольга. — Брачный договор подписан им лично. Юрист проверил. Но суд это месяцы, нервы, расходы. А я предлагаю сразу и без лишнего. Четыреста двадцать тысяч, Андрей. Ты закроешь кредит и начнёшь с чистого листа. Подумай.

Андрей смотрел то на мать, то на жену. Ольга видела, как в его глазах идёт работа. Не мысль, а привычка. Привычка идти туда, где проще.

— Четыреста двадцать, — повторил он. — И ты прямо сегодня?

— Завтра. Я переведу тебе на карту, как только подпишем бумаги у юриста. А замки поменяю сегодня же.

— Андрюша! — взвизгнула свекровь. — Ты что, согласен?

— Мам, подожди.

— Что подожди? Она тебя гонит из дома! Где твоё мужское достоинство?

Андрей поднялся. Он не хотел смотреть ни на мать, ни на жену. Он прошёл в комнату и вернулся с двумя большими сумками. Людмила Сергеевна двинулась за ним, причитая, что сын её не слушает и что материнское сердце такого не выдержит. Но Андрей, к удивлению Ольги, не остановился.

Она стояла в дверях и наблюдала, как он снимает со стены телевизор. Тот, который они купили вместе пять лет назад, на её премию. Аккуратно, двумя руками, как берут больного ребёнка. Потом он прошёл на кухню и забрал блендер, подаренный Ольге коллегами на день рождения. Потом, подумав, взял с подоконника кухонные весы, которые бабушка Ольги привезла из деревни ещё в девяностых.

— Весы-то зачем? — не выдержала Ольга.

— Я в них привык, — буркнул Андрей, не поднимая глаз. — Они мои.

— Они бабушкины.

— Ну и что.

Она хотела сказать ему многое. Про то, что весы эти она берегла двадцать лет, что именно на них взвешивала муку для пирогов, которые он любил. Но промолчала. Пусть берёт. Иногда нужно отпустить вещь, чтобы получить обратно воздух.

Людмила Сергеевна на пороге обернулась и посмотрела на Ольгу так, будто навсегда запоминала её лицо для будущих обвинений.

— Ты ещё пожалеешь. Бог всё видит.

— Пусть видит, — сказала Ольга. — Мне скрывать нечего.

Дверь закрылась. Ольга повернула замок, потом ещё раз, потом прислонилась спиной к стене. Ноги вдруг стали ватными, и она медленно сползла на пол, прямо в синем платье. Так и сидела, слушая, как за дверью удаляются шаги, как хлопает лифт, как в подъезде становится совсем тихо.

В девять вечера пришёл мастер, которого она вызвала ещё утром. Молодой парень с чемоданчиком, молчаливый и деловитый. Он поменял личинку, выдал ей три новых ключа и спросил, не нужно ли чего ещё.

— Нужно, — сказала Ольга. — Чтобы они все больше не открывались.

— Ну, это уж как получится, — улыбнулся парень. — Замки у нас хорошие.

Когда он ушёл, она прошла по пустой квартире. Без телевизора комната казалась больше. Светлое пятно на обоях, где он висел, смотрело на неё, как на новую знакомую. На кухне она вымыла чашки, и вдруг услышала в тишине собственное дыхание. Спокойное, неспешное. Давно такого не было.

Следующие три дня прошли удивительно тихо. Она вставала на полчаса раньше и пила кофе у окна, не торопясь. На работе её спросили, не заболела ли она, потому что вид у неё какой-то странный. Ольга ответила, что просто выспалась, и коллеги переглянулись.

Соседка с третьего этажа, Зинаида, встретила её у почтовых ящиков и шёпотом, оглядываясь, спросила про шум в субботу.

— Скандал был?

— Был, Зинаида Петровна. Теперь закончился.

— Ой, Оленька. Ну и правильно. Я твоего Андрюшу всегда считала, что он слишком мамин. Двадцать лет смотрю, как он по двору ходит, как будто кто-то за ним сейчас пальтишко принесёт.

Ольга засмеялась. Ей показалось, что она не смеялась так с прошлой зимы.

Дмитрий позвонил на второй день и сообщил, что бумаги о выкупе доли готовы. Андрей приехал к нему сам, без матери, подписал всё молча, получил на карту четыреста двадцать тысяч, и по лицу его юрист понял, что мужчина уже мысленно прикидывает, как разделить эти деньги между всеми, кто их ждёт.

— Он не спросил ни про кредит, ни про процентную часть, — рассказал Дмитрий по телефону. — Просто спросил, когда придут деньги. Я напомнил ему, что долг нужно закрыть. Он сказал, что разберётся.

— Разберётся, — повторила Ольга. — Он разбирается всегда одинаково. Только непонятно, кто в итоге убирает.

— Ольга Николаевна, — Дмитрий помолчал, — вы справляетесь лучше, чем думаете. Я просто хочу, чтобы вы это знали.

Она положила трубку и долго стояла у окна. С высоты третьего этажа двор казался игрушечным, и по нему бегали маленькие люди со своими важными делами. Ольга подумала, что раньше жила так же. Бежала, думала, что без неё всё развалится. А оказалось, что не развалилось, просто стало ближе к правде.

На четвёртый день после ухода Андрея ей позвонили с незнакомого номера.

— Оля, — голос в трубке был сиплый, срывающийся, и она не сразу узнала его, — это я. Не бросай трубку. Умоляю.

— Андрей, откуда у тебя этот номер?

— С телефона мамы. Мой разряжен. Оля, слушай, у нас тут такое. Вика и Максим вернулись, прилетели вчера. Максима уволили, прямо перед отпуском, а он нам не сказал. Они приехали, а хозяйка квартиры уже вещи в коридор выставила. Деньги просит за три месяца. Они у меня ночуют, а у мамы вчера случился гипертонический криз, скорая приезжала. Врач сказал, нужны лекарства, дорогие, и я полез в карту, а она заблокирована.

— Заблокирована?

— Банк говорит, что просрочка по кредиту. Я же платил, Оля, но там что-то не прошло. Я перевёл Вике двести тысяч, чтобы они хоть первое время продержались, потом отдал маме на санаторий, потом на всякое. Остались копейки. А платёж пропустил, там пеня, штрафы, и они всё заморозили. Оля, мне нужно пятьдесят тысяч. Только пятьдесят. Я клянусь, что верну. Ты же знаешь, что я верну.

Ольга слушала его и представляла кухню в квартире Людмилы Сергеевны. Старый стол с клеёнкой, на нём лежит разряженный телефон. Свекровь на диване под одеялом, Вика в халате у холодильника, Максим молча смотрит в окно. И Андрей посередине, как всегда, с протянутой рукой, не понимая, как всё случилось. Как будто не он вчера получил четыреста двадцать тысяч, а кто-то незнакомый.

— Андрей, — сказала она медленно, — скажи мне одну вещь. Ты закрыл кредит?

— Я собирался.

— Закрыл или нет?

— Не успел.

— А двести тысяч Вике успел?

— Она же сестра. У неё же ничего нет.

— У неё ничего нет, а у тебя всё есть, — тихо сказала Ольга. — Понятно.

— Оля, ну пожалуйста. Мама в таком состоянии. Ты же человек. Ты не такая.

— Не такая, — согласилась Ольга. — Я знаю. Я бы раньше перевела. Прямо сейчас перевела бы. А потом сидела бы ночью и считала, где взять на коммуналку. Но теперь я так не умею. Извини.

Она нажала отбой, посидела минуту с телефоном в руках, потом набрала сообщение. Пальцы двигались сами, и каждое слово ложилось на экран ровно, как кирпич в стену.

«Не смей тратить деньги, пока не выплатишь долг за свадебное путешествие сестры. Ешьте кашу. Гречка очень полезна для сердца вашей мамы».

Она перечитала. Лёгкая усмешка скользнула по губам, но в груди было совсем не весело. Там было что-то тяжёлое и тёплое одновременно, как бывает, когда закрываешь за собой дверь, за которой ещё стоит кто-то родной. Но дверь закрыта. И ключ у неё.

Она нажала «отправить», сразу занесла номер Андрея в чёрный список и положила телефон на стол экраном вниз.

Вечером Ольга зашла в «Продукты у дома». Магазин был тот самый, на углу, где она покупала продукты уже много лет. Продавщица Нина кивнула ей, как всегда. Ольга прошла мимо полок с гречкой и крупами, остановилась у мясного отдела и долго выбирала. Не потому что сомневалась, а потому что хотела прочувствовать каждую секунду.

— Мне вот этот, — сказала она наконец. — Рибай. Самый толстый.

— Празднуете? — спросила Нина, взвешивая.

— Можно и так сказать.

Дорогой стейк обошёлся ей ровно в ту сумму, из-за которой три дня назад разгорелся скандал. Тысяча двести рублей. Ольга даже усмехнулась, расплачиваясь. В винном отделе она взяла бутылку красного, сухого, с красивой этикеткой, и пошла домой, прижимая пакет к груди, как покупку, добытую в бою.

Дома она включила тихую музыку, достала бабушкину чугунную сковородку, которая, к счастью, осталась в шкафу, и разогрела её до дыма. Стейк упал на неё с таким шипением, будто сам радовался, что наконец дошёл до адресата. Ольга перевернула его в нужную минуту, дала отдохнуть под фольгой, как делала однажды в ресторане, наблюдая за поваром. Потом налила в бокал вина и села за стол. Одна, при свечах, в обычном домашнем халате, с вилкой и ножом.

Мясо оказалось нежным, с лёгкой кровинкой в серединке и хрустящей корочкой снаружи. Она ела медленно, закрыв глаза на первом куске. В голове было тихо. Никто не говорил ей, сколько стоит её ужин. Никто не вздыхал за спиной. Никто не ждал, что она сейчас встанет и принесёт ещё что-нибудь кому-нибудь.

Она отпила вина и подумала, что надо бы позвонить Дмитрию и поблагодарить. Не по делу, просто так. Но тут телефон на столе вздрогнул. Пришло сообщение с незнакомого номера. Ольга перевернула экран и прочитала.

«Оля, это Вика. Мама зовёт тебя. Она сказала, что хочет с тобой поговорить, пока не поздно. Пожалуйста, приезжай. Или хотя бы ответь».

Свеча на столе дрогнула от сквозняка. Ольга смотрела на буквы, и бокал в её руке медленно замер на полпути ко рту. Стейк остывал на тарелке. Из соседней квартиры доносился чей-то смех, на лестнице хлопнула дверь, а телефон лежал перед ней и ждал.

— Пока не поздно, — вслух повторила Ольга в пустую кухню. — Интересно. Для кого?

Телефон мигнул снова.