— А ну пошёл отсюда! Кто тебе позволил лезть в малинник?
Голос Клавдии Ивановны ударил по двору так, что воробьи сорвались с яблони. Миша замер между рядами, держа в пальцах одну тёплую, чуть помятую ягоду, и не сразу понял, что кричат именно на него. Ему было семь лет, и всё лето он ждал, когда поспеет малина, потому что бабушка ещё весной обещала, что в этом году непременно угостит.
— Бабушка, я только одну, — сказал он тихо. — Она сама упала мне в руку.
— Сама упала! — Клавдия Ивановна подошла вплотную, вытирая ладони о передник, и по её лицу пошли красные пятна. — Эти ягоды для Вериных ребятишек. Для Даши и Кости. Им витамины нужны, они у меня городские, бледные. А тебе достанется крапива. Вон её сколько за сараем, ешь сколько влезет.
Миша опустил руку. Ягода так и осталась в кулаке, сок потёк между пальцами, красный, как будто он обжёгся. Он не заплакал, только губы у него дрогнули и стали тонкими, и это было хуже любых слёз.
Ольга в это время выходила с веранды с миской вымытой посуды. Она слышала всё, от первого слова до последнего, и поставила миску на перила так бережно, будто в ней было не стекло, а что-то готовое лопнуть от малейшего толчка. Потом спустилась по ступенькам, которые сама три недели назад красила в тёплый коричневый цвет.
— Клавдия Ивановна, что вы такое говорите ребёнку?
— Говорю как есть. Не твоё дело, ты тут гостья.
— Гостья, — повторила Ольга, и голос у неё стал ровным, а это у неё всегда означало, что внутри уже кипит. — Любопытно. А кто в прошлом году оплатил новую крышу на этом доме, пока вы с Верой выбирали цвет? Кто колодец почистил и насос поставил? Кто теплицу собрал, забор выправил, веранду пристроил? Мы с Андреем сюда каждые выходные ездили, всё возили на своей машине, и ни разу вы не сказали, что мы гостьи.
— Дача моя, — отрезала свекровь. — Что хочу, то и ворочу. А внуков у меня двое, Верины. Родная кровь, понятно? Твой тоже мой, но это совсем другое.
Эти слова повисли в воздухе, как липкая паутина. Ольга взяла сына за плечо, почувствовала, какое оно напряжённое и острое под футболкой, и повела его к дому. Миша шёл послушно, но оглянулся один раз на ряды малины, где красные ягоды светились в зелени, как маленькие фонарики, зажжённые не для него.
В комнате, которую они с Андреем занимали на даче, пахло нагретым деревом и сушёной мятой, что висела пучками над окном. Ольга усадила сына на край кровати, достала из сумки влажные салфетки и стала вытирать ему пальцы, медленно, один за другим, потому что нужно было чем-то занять руки.
— Мам, — сказал Миша, глядя на красные разводы. — Я что-то плохое сделал?
— Нет, мой хороший. Ты ничего плохого не сделал.
— Тогда почему бабушка сказала, что Даша с Костей её внуки по-настоящему, а я как будто немножко?
Ольга выпрямилась. Ей показалось, что в комнате не хватает воздуха, и она подошла к окну. За стеклом Клавдия Ивановна уже снова ходила между кустов, поправляла подвязки, обрывала сухие листья, и со спины была обыкновенной старенькой женщиной в выцветшей панаме, какие встречаются на любой даче. Невозможно было поверить, что эта сутулая спина только что выдала такое.
— Ты наш сын, — сказала Ольга, не оборачиваясь. — Мой и папин. Этого никто не изменит. А бабушка сегодня рассердилась и сказала то, чего говорить нельзя. Взрослые тоже ошибаются.
— А она извинится?
Ольга промолчала, потому что врать не хотелось, а правды она не знала. За девять лет семейной жизни она ни разу не слышала, чтобы Клавдия Ивановна перед кем-то повинилась. Зато слышала сотни раз, как свекровь называла Веру «моя ласточка», Андрея «наш добытчик», а ей самой доставалось только «ну, Оленька у нас хозяйственная». Вроде бы ласково, но так, будто хвалят лошадь за выносливость.
Она достала пачку печенья «Лукошко» с курагой, которое Миша любил, и положила ему на колени.
— Посиди, поешь. Я схожу за папой.
Миша кивнул и взял печенье, но не откусил. Он рассматривал его, как что-то чужое, и Ольга вышла, тихо притворив дверь, чтобы не слышать этой тишины.
Андрей стоял у бочки с водой и возился со шлангом, который опять тёк на стыке. Он был крепкий, широкий в плечах, с мягкими добрыми глазами, из тех мужчин, что умеют починить что угодно, кроме отношений между самыми близкими людьми. Когда Ольга подошла и коротко пересказала, что случилось, он отложил хомут и долго смотрел в землю.
— Мама сгоряча, — наконец сказал он. — Ты же знаешь её характер. С утра давление скакало, она сама не своя.
— Андрей, она сказала нашему сыну, что ему достанется крапива.
— Ну, сказала… — Он потёр затылок. — Я поговорю.
— Поговори. Только не так, как в прошлый раз, когда ты поговорил про забор, и закончилось тем, что мы же его и покрасили.
Он поморщился, будто она задела старую мозоль, но спорить не стал. Пошёл к матери, и Ольга с веранды видела, как они разговаривают возле малины. Клавдия Ивановна размахивала руками, показывала то на кусты, то на дом, потом ткнула пальцем в сторону веранды. Андрей говорил негромко, наклонив голову, и со стороны казалось, что это не взрослый мужчина, а мальчишка, которого отчитывают за разбитое окно.
Вернулся он минут через десять, усталый.
— Она говорит, что не хотела. Просто переживала за ягоды, в этом году их мало, жара была.
— Мало? Там обсыпано от земли до макушки.
— Оль, ну что ты хочешь, чтобы я с матерью поругался? Ей семьдесят один год. Ради Миши, ради всех, давай не будем раздувать. Малины на всех хватит, я сам ему наберу.
— Дело не в малине, — тихо сказала Ольга.
— А в чём?
Она хотела сказать про то, что слово «не так» нельзя забрать обратно, про свекровь и невестку, про усталость, которая копилась годами, про дом, где она то и дело оказывается чужой, хотя каждую доску в нём знает на ощупь. Но посмотрела на растерянное лицо мужа и промолчала. Не потому, что нечего было сказать, а потому, что поняла, что он сейчас не услышит.
После обеда у калитки остановилась красная машина, и со двора раздался восторженный визг. Приехала Вера с детьми. Ей было тридцать пять, она была яркая, чуть полноватая, с громким смехом и привычкой говорить так, будто все вокруг ей что-то должны, но при этом очень мило. Клавдия Ивановна кинулась ей навстречу, всплеснув руками, и через минуту под яблоней стоял пирог с капустой, которого с утра ни Ольга, ни Миша не видели.
— Верочка, голубушка, как доехала? Какая худая стала, ну-ка садись, кушай. Даша, Костенька, идите к бабушке, я вам компот налила.
Ольга наблюдала за этим с огорода, где пропалывала морковь, и ловила себя на странном чувстве. Это была не зависть, а глухая обида за тот столик под яблоней, куда её никогда так не звали. Она вспомнила, как в первую весну привезла рассаду помидоров, и Клавдия Ивановна заявила, что у неё всё равно лучше, и поставила на подоконник свою. Они с Андреем вкладывали в эту дачу всё, что могли. Забор, потому что старый съела гниль. Крыша, на которую ушли почти двести тысяч, их отпускные и премия Андрея. Колодец, насос, теплица, проводка. А Вера приезжала раз в месяц, садилась в тенёк, и всё это почему-то считалось её законным наследством.
— Оль, — позвал Андрей, подойдя с ведром. — Мама зовёт обедать.
— Нас с Мишей зовёт или только тебя?
— Всех зовёт.
— Пусть скажет сама, а не через тебя.
Он вздохнул и ничего не ответил. Он давно научился вздыхать вместо ответа, и Ольга иногда думала, что в этом вздохе умещается вся тяжесть семейных отношений, где муж стоит между матерью и женой и боится сделать шаг в любую сторону.
На следующее утро Андрей проснулся рано, ещё до половины шестого, и вышел за водой. Над землёй стоял молочный туман, трава была мокрой и холодной, и от колодца тянуло железом и свежестью. Он уже поднял ведро, когда услышал за сараем негромкое позвякивание и шорох. Любопытство заставило его выглянуть.
В малиннике, согнувшись между рядов, работала Вера. Рядом стояли два эмалированных ведра, уже наполовину полных, и она обирала куст за кустом, быстро и аккуратно, не пропуская ни одной ягоды, даже тех, что ещё розовели с одного бока. Андрей хотел окликнуть её, но тут скрипнула соседская калитка, и из тумана вышла Зинаида Петровна в цветастом халате.
— Верочка, ты уж встала? Ну, давай, показывай товар.
— Тише ты, — шепнула Вера, оглянувшись на дом. — Банка литровая двести пятьдесят рублей. Две возьмёшь, отдам за четыреста. Только слушай, брату с Олей не вздумай сказать, они на меня окрысятся.
— А им что за дело? Они ж тут всё лето работали.
— Вот именно. Скажут, что я всё забрала. А у меня Костику на кружок надо, и Дашке куртку. Мама разрешила, она сама сказала, чтобы я продавала, пока они спят.
Андрей стоял, не двигаясь, сжимая дужку ведра так, что она врезалась в ладонь. На крыльце тем временем появилась Клавдия Ивановна в накинутой кофте, заглянула в ведро и довольно покивала.
— Молодец, дочка. Снимай всё, до последней. Деньги лишними не бывают. А Андрюшкина семья пусть в магазине купит, у них зарплаты хорошие.
Что-то в нём осело, как оседает мокрая глина после дождя. Он вдруг вспомнил, как в детстве мать всегда отдавала Вере лучший кусок, а ему говорила «ты мужчина, потерпишь», и как он терпел, привыкнув считать это правильным порядком вещей. Двойные стандарты, которые он всю жизнь принимал за обычную родительскую заботу, лежали теперь перед ним на утреннем свету голые и очевидные, как камни на дне пересохшей реки.
Он поставил ведро на землю и вышел из-за сарая.
— Доброе утро, — сказал он.
Вера вздрогнула и выронила горсть ягод обратно в ведро. Зинаида Петровна ойкнула и поспешно подхватила свои банки. Клавдия Ивановна, напротив, даже не изменилась в лице.
— Чего ты рано поднялся? Спал бы.
— Мама, а Мише на той неделе крапиву обещали. Теперь я вижу, куда пойдёт малина. Соседям. За деньги.
— И что? — вмешалась Вера, выпрямляясь с вызовом. — Это мамина дача, мамина малина. Что хотим, то и делаем.
— Мише семь лет, мама. Ему не нужно было ведро. Ему нужна была горсть.
— Горсть, — повторила Клавдия Ивановна. — Сегодня горсть, завтра ему весь куст подавай. Нечего приучать. Вера одна с детьми крутится, мужа от зари до зари дома нет. Ей нужнее. А вы с Олей хорошо зарабатываете, квартира у вас, работа.
— Мы двести тысяч на крышу положили. Не считая забора, колодца, теплицы.
— А что считать? — Она посмотрела на сына удивлённо, как на человека, сказавшего глупость. — Сын должен матери помогать. Это не подарок, а обязанность. Я тебя растила, ночей не спала.
Он понял, что спорить бесполезно. Не потому, что мать не права или права, а потому, что в её голове эта картина стояла прочно, как печь в доме, и никакие слова не могли сдвинуть её с места. Несправедливость в семье бывает громкой, но чаще она тихая и вежливая, и ею дышат годами, не замечая, пока кто-нибудь не откроет окно.
Ольга уже стояла в дверях веранды. Она ничего не сказала. Просто посмотрела на мужа, и по этому взгляду он понял, что она всё слышала и теперь ждёт, что он сделает.
Они собрались быстро. Ольга сложила вещи молча, сосредоточенно, как складывают вещи в больнице. Миша сидел на крыльце с тем самым нетронутым печеньем в руках и смотрел на дорогу. Андрей вынес сумки к машине, потом вернулся и остановился перед матерью, которая сидела под яблоней с чашкой чая и делала вид, что ничего не происходит.
— Мама, мы уезжаем.
— Куда это? Ещё воскресенье не кончилось.
— Домой. И, пока в этом доме Миша лишний, мы сюда не приедем.
Тут подошла Ольга, встала рядом, и голос её был спокойным, почти тихим, но каждое слово она произносила отчётливо, как будто ставила на стол одну за другой тяжёлые чашки.
— Клавдия Ивановна, я скажу прямо, чтобы потом не было недоговорённостей. На дачу мы больше не поедем. Ни на выходные, ни на отпуск. И денег от нас вы больше не получите, ни на крышу, ни на забор, ни на что другое. Мы делали это от души, а душой, оказывается, можно только торговать.
— Подумаешь, напугали, — фыркнула свекровь, но чашка в её руке чуть дрогнула. — Без вас не пропаду. У меня Вера есть.
— Вот и хорошо, — сказала Ольга.
Вера открыла рот, но Андрей посмотрел на неё так, что она закрыла его обратно. Он никогда в жизни не смотрел так на сестру.
Дорога до города заняла час. Миша быстро уснул в своём кресле, прислонившись щекой к стеклу, и во сне всё ещё держал печенье. За окнами тянулись поля, золотые от подсолнухов, и розовые пятна иван-чая вдоль обочин, и Ольга смотрела на всё это и думала, что утро было такое красивое, а закончилось так плохо. Андрей молчал километров двадцать. Потом сказал, не отрывая глаз от дороги.
— Прости.
— За что?
— За то, что я не слышал. Ты мне сколько лет говорила, а я думал, ты преувеличиваешь.
— Ты не плохой, Андрей. Ты просто привык.
— Это хуже, — сказал он глухо.
Больше они не разговаривали до самого дома.
В городской квартире на пятом этаже старой панельной пятиэтажки было тихо и непривычно просторно. Первые недели Ольга ловила себя на том, что по субботам просыпается рано и по привычке ищет глазами сумки с рассадой и вёдра. Андрей тоже слонялся по комнатам, неприкаянный, как человек, у которого отняли привычное дело. Деньги, которые раньше уходили на материалы и ремонт, теперь оставались на карте, и это пугало его больше, чем радовало. Он перестал отправлять матери переводы по первым числам, и чем дальше уходила эта дата, тем сильнее что-то давило ему на грудь.
Мать не звонила. Звонила Вера, один раз, и говорила холодно, что Андрей поступил некрасиво и что маме обидно. Он выслушал её молча и положил трубку.
В одну из суббот они всей семьёй пошли на рынок. Ольга выбирала картошку, Андрей присматривался к яблокам, а Миша тихо стоял у лотка, где полная румяная женщина в белом фартуке торговала ягодами. Малина лежала в пластиковых стаканчиках, пахла так, что у Миши расширились ноздри, и он смотрел на неё, не двигаясь, как смотрят на что-то недостижимое.
Андрей подошёл, положил руку ему на плечо.
— Тётя Нина, дайте нам вот этот, самый большой.
— Сколько вам, молодой человек?
— Всю корзинку, — сказал Андрей и кивнул на плетёное лукошко с горкой ягод.
Миша обернулся и посмотрел на отца так, будто тот сказал что-то на другом языке.
— Всю?
— Всю. И ешь сколько хочешь. Крапиву мы тебе не обещаем.
Мальчик засмеялся, сначала неуверенно, потом громко, и стал есть малину прямо там же, на рынке, по одной, медленно, зажмурившись. Сок капал ему на подбородок, и Ольга отвернулась, потому что глаза вдруг наполнились влагой, а объяснять причину не хотелось. Андрей встретился с ней взглядом поверх головы сына, и в этом взгляде было всё, что они не могли произнести вслух.
— Пап, — спросил Миша вечером, когда уже лёг. — А бабушка нас больше не любит?
Андрей присел на край кровати и долго не отвечал.
— Она любит нас, — наконец сказал он. — Но любит по-своему. Не так, как нужно тебе. А ты не виноват. Ни в чём. Запомни это.
— Ладно, — сказал Миша, и уснул быстро, как засыпают дети, у которых отлегло от сердца.
В начале октября, в тёплую сухую субботу, когда Ольга месила тесто, в дверь позвонили. Андрей открыл и застыл на пороге. На площадке стояла Клавдия Ивановна, в тёмном платке, с клетчатой сумкой в одной руке и зонтом в другой, тяжело дыша после подъёма на пятый этаж. Она сильно постарела за эти два с лишним месяца. Лицо осунулось, глаза запали, но подбородок по-прежнему держала высоко.
— Ну, что смотришь? Пустишь мать или так и будешь держать на лестнице?
Он молча отступил. Ольга вышла из кухни, вытирая руки о полотенце, кивнула коротко, и свекровь ответила таким же кивком. Они не поздоровались, но и не поссорились, как два человека, которые встретились на узком мостике и пока не решили, кто кому уступит.
Клавдия Ивановна прошла на кухню, села на табурет, поставила сумку у ног и обвела взглядом комнату, как проверяющая.
— Чаю бы налили, — сказала она.
Ольга молча поставила чайник. Миша выглянул из комнаты, застенчиво остановился в дверях.
— Здравствуй, бабушка.
— Здравствуй, — буркнула она, не поворачивая головы, и глаза отвела в сторону, на занавеску, будто там было что-то интересное. Миша постоял ещё секунду и тихо ушёл.
— Я вот по какому делу, — начала Клавдия Ивановна, когда перед ней появилась чашка. — Осень на дворе. Картошку копать надо, а у Верки спина. Дрова надо привезти, зима скоро. Крыша на сарае совсем прохудилась, дождями заливает всё. Забор у соседей завалился на мой участок, тоже надо что-то решать. И печник просит двадцать тысяч, а у меня пенсия, сам знаешь.
— А Вера что? — спросил Андрей.
— Вера занята. У неё работа, дети, Игорь вечно в разъездах. Не могу же я её дёргать. Вы в субботу приезжайте, вдвоём управитесь. И деньги привезите, я печника уже предупредила.
Она говорила деловито, перечисляя нужные дела, как будто в августе ничего не случилось, как будто был обыкновенный сентябрьский разговор матери с сыном. Только руки её, лежавшие на столе, предательски подрагивали, и Ольга заметила это и почему-то не обрадовалась. Ей стало неловко и больно, как бывает, когда видишь, что человек очень старается держать лицо.
— Мам, — сказал Андрей. — Нет.
Клавдия Ивановна не сразу поняла.
— Что нет?
— Мы не приедем. И денег не дам.
— Как это не приедешь? Я мать тебе или кто?
— Ты мать. Поэтому я с тобой и говорю, а не выставляю за дверь. Но мы же сказали тогда в августе. Пока Миша в твоём доме лишний, я там не появлюсь. Ты хоть раз за два месяца позвонила? Хоть раз спросила, как он? Ты не извинилась перед ним. Ты пришла, потому что тебе нужны руки и деньги.
— Так это ж не мне, — возмутилась она. — Это для дома! Дом-то ваш потом будет, Андрюша. Вам же достанется.
— Дом, в котором моему сыну достаётся крапива? Не надо мне такого дома.
В кухне стало очень тихо. Слышно было, как тикают часы над холодильником и как в соседней комнате Миша листает книжку, старательно, громко, чтобы никто не думал, что он подслушивает.
Клавдия Ивановна медленно встала. Лицо у неё побелело, потом потемнело, и она вдруг показалась огромной, как грозовая туча в тесной кухне.
— Бога побойся, — сказала она сдавленно. — Родную мать на старости лет бросаешь. Из-за бабы своей. Из-за мальчишки, который ягоду стянул.
— Мама, не надо.
— А я говорю, будет вам! — Она схватила сумку, и голос её сорвался на высокий, почти птичий. — Чтоб вам эта малина поперёк горла встала! Придёте ещё, приползёте на коленях, да поздно будет! Ни матери, ни дачи, ничего у вас не останется, вспомните меня!
Она вылетела в коридор, и входная дверь хлопнула так, что дрогнули стёкла в шкафу. Потом долго слышались её шаги по лестнице, тяжёлые, неровные, пока совсем не стихли.
Ольга налила себе воды, но не пила, просто держала стакан двумя руками. Андрей сидел за столом, уронив голову на сложенные ладони.
— Она моя мать, — сказал он глухо.
— Знаю.
— Я не жалею. Но мне от этого так тяжело, как будто я что-то сломал, что нельзя починить.
Ольга подошла и положила ладонь ему на плечо. Говорить она ничего не стала. В дверях кухни стоял Миша, босой, в пижаме с медведями, и смотрел на них большими внимательными глазами. Потом подошёл и молча залез отцу на колени, хотя давно считал себя слишком взрослым для этого.
Прошло два года.
Июльское солнце лилось на небольшой участок на краю посёлка Светлый, в двадцати пяти километрах от города, и всё здесь было залито мягким золотом. Дом из светлого бруса стоял на фундаменте, который Андрей заливал своими руками, с широкой верандой, на которой хватало места и для обеденного стола, и для плетёных кресел, и для старого дивана, привезённого из квартиры. Они купили землю в ту же осень, на деньги, которые раньше утекали матери в виде кровли, заборов и печников. Строили два лета, сначала в вагончике, потом в недостроенных стенах, и смеялись над собой, вспоминая, как когда-то тратили силы на чужой дом, который не звал их к себе.
Малинник Ольга посадила в первую же весну, ещё до того, как был готов фундамент. Сорта выбирала долго, советовалась с соседкой Анной Петровной, которая прожила в Светлом всю жизнь и знала каждую грядку наизусть. Теперь кусты стояли ровными рядами вдоль южного забора, высокие, густые, и ягоды на них висели крупные, тёмно-красные, налитые, и пахли так сладко, что в жаркий полдень над ними жужжали шмели.
У Миши, которому недавно исполнилось девять, был там свой ряд. Он сам придумал, как его подвязывать, сам поливал по вечерам из жёлтой лейки и вёл в тетради счёт, сколько ягод собрал за день. Загорелый, с выгоревшими бровями и веснушками на носу, он совсем не был похож на того тихого мальчика, который когда-то стоял между рядами с сжатым кулаком.
— Мам, смотри! — кричал он с огорода. — У меня тут самые красные! Красные, как твои бусы!
— Неси сюда, попробуем, — отзывалась Ольга с веранды, где резала хлеб для пирога.
Он прибегал, высыпал ей в ладонь горсть ягод, и она ела их одну за другой, жмурясь от удовольствия. Приходили и соседские ребятишки, трое Анны Петровны и внучка Пётра Лукича, и Миша важно разрешал им собирать ягоды из общей корзины, да ещё и ворчал, что они мнут, а надо аккуратно. Ольга смотрела на это и чувствовала, как внутри разливается тихая тёплая радость, которую не нужно ни объяснять, ни защищать. Это и было то самое семейное счастье, о котором раньше она только читала в книжках и которое оказалось совсем простым. Ни крика, ни счёта обид. Просто дом, где никто никому не должен доказывать, что имеет право на горсть ягод.
Только по вечерам иногда случалось, что Андрей надолго замолкал, сидя на ступеньках с чашкой остывшего чая. Он смотрел на закат, и Ольга знала, куда уходят его мысли, но не расспрашивала. Некоторые вопросы нужно оставлять человеку самому.
Звонок раздался в субботу после обеда. Звонила Зинаида Петровна, та самая соседка с материнской дачи, которую Андрей помнил в цветастом халате у калитки в тот туманный август. Голос её в трубке был растерянным и немного виноватым.
— Андрюша, ты не обижайся, что я тебя тревожу. Только вы бы приехали посмотреть. Там у вас совсем худо. Забор лёг, крыша над верандой провалилась, а Клавдия Ивановна, ты знаешь, ещё в прошлую зиму к Вере в город перебралась. Вера дачу ни продавать не хочет, ни ездить сюда не ездит. Всё заросло, жалко смотреть.
Он поблагодарил и долго стоял с телефоном в руке, не двигаясь. Ольга ничего не спросила. Просто кивнула, когда он сказал, что съездит на часок.
Дорога к дачному посёлку показалась ему короче, чем в прошлый раз, может быть, потому, что ехал он без привычной тяжести на сердце. Калитка висела на одной петле и скрипела под ветром, жалобно, как старая дверь в пустом доме. Он толкнул её и вошёл на участок, где не был два года.
Дом посерел и осел, будто ссутулился. Веранда, которую они с Ольгой ставили весь тот последний май, накренилась в одну сторону, перила обвисли, а на ступеньках, выкрашенных когда-то в тёплый коричневый цвет, лежал толстый слой сухих листьев и мышиного помёта. Окна потускнели, в одном стекле змеилась длинная трещина. Яблоня, под которой стоял столик с пирогом, рухнула, и её растопыренные ветви лежали на траве, как руки человека, упавшего ничком. Теплица зияла выбитыми стёклами, и в ней торчали какие-то сорняки по пояс высотой.
А малинник одичал. Ровные когда-то ряды расползлись во все стороны, кусты переплелись длинными жёсткими прутьями, увешанными мелкими сморщенными ягодами, которые никто не собирал, и они осыпались на землю, не нужные ни людям, ни птицам. Между ними, выше колен, выше пояса, стеной стояла крапива. Она заполнила всё, и огород, и дорожки, и угол у сарая, и подступы к крыльцу, тёмно-зелёная, густая, жгучая, шевелящаяся на ветру, как живая. Андрей вспомнил слова матери и невольно усмехнулся, но усмешка вышла горькой и растаяла на губах.
Он простоял там минут сорок. Не заходил в дом, не пытался ничего поправить. Потом осторожно, чтобы не обжечься, сорвал одну малинину с ближайшей ветки, поднёс ко рту и тут же выплюнул. Ягода была кислая, водянистая, чужая.
Вечером, когда над Светлым зажглись первые огни и на веранде горела тёплая лампа, он рассказал всё Ольге. Миша сидел рядом с ведёрком, в которое собирал последние ягоды с дневного обхода, и слушал, не перебивая, с тем серьёзным видом, с каким дети слушают разговоры взрослых о важном.
— Бабушка у тёти Веры живёт, — сказал Андрей. — В городе. Я не знаю, как ей там.
— Ты хочешь её увидеть? — спросила Ольга, не глядя на него.
— Не знаю. Правда, не знаю.
Миша покрутил ведёрко в руках, потом поднял голову.
— Пап, а можно мы бабушке ягод отвезём?
В комнате стало тихо. Ольга медленно повернулась и посмотрела на сына.
— Почему ты спрашиваешь?
— Не знаю. Просто они у нас пропадают, а у неё, наверное, нет. И вообще… — Он замялся, ковырнул ногтем ручку ведра. — Я хочу посмотреть, будет ли она на меня опять кричать.
— А если будет? — тихо спросил Андрей.
— Тогда я уйду, — просто сказал Миша. — Только пусть она сначала скажет мне что-нибудь. Хоть одно слово. Не про ягоды.
Ольга опустила глаза и сжала в пальцах край скатерти.
— Андрей, это тебе решать. Но если поедем, то все вместе. Я одного его не отпущу.
— А если она не откроет дверь?
— Тогда оставим ведёрко у порога, — сказала она. — И пойдём домой.
Он кивнул, но так и не ответил, поедут ли они. Над посёлком медленно гасла заря, пахло малиной и свежескошенной травой, и где-то далеко, за дальним полем, залаяла собака. Миша взял с края стола самую крупную ягоду, повертел в пальцах и положил в ведёрко, на самый верх.
— Пап, ты слышишь? — снова спросил он. — Поедем?
— Давай утром решим, — ответил Андрей и посмотрел на жену. — Утро вечера мудренее, правда, Оль?
— Правда, — сказала она. — Только утро тоже не всегда всё решает.
Муж улетел с матерью на море по брони, оформленной на меня. В отеле они узнали, что я её отменила