Уколы Анна научилась делать в восемнадцать лет.
Внутримышечные по ролику в интернете, подкожные по объяснениям медсестры из поликлиники, которая один раз пришла показать, а потом сказала: «Дальше сама, девочка, у меня таких сорок адресов». Анна тренировалась на апельсине. Апельсин потом съела, потому что в холодильнике больше ничего не было.
Отцу тогда было сорок четыре. В октябре ему резко стало плохо прямо на работе, в цеху, у станка. После этого случая левая сторона почти перестала слушаться: рука, нога, половина лица. Говорить он первые месяцы почти не мог, только мычал и плакал, когда не получалось.
Мама к тому времени уже шесть лет жила в другом городе, с другим мужем. Позвонила один раз, спросила, чем помочь. Анна сказала: «Ничем». Мама, кажется, с облегчением согласилась.
В августе того года Анна поступила в Петербург, на архитектурный, на бюджет. Документы она забрала в ноябре. Съездила сама, на поезде, туда и обратно за сутки, потому что отца нельзя было оставлять одного дольше.
Следующие три года она работала по ночам кассиром в круглосуточном магазине у дома, через дорогу, чтобы можно было добежать за две минуты, если позвонит соседка. Днём была с отцом. Уколы, массаж, упражнения, которые показал реабилитолог. Кормить с ложки, потом учить держать ложку самому. Мыть, переодевать, переворачивать, чтобы не было пролежней. Возить на коляске в поликлинику по разбитым тротуарам. Ночью за кассой. Спала урывками, по три-четыре часа.
Через три года отец пошёл. Сначала с палочкой, потом без неё. Речь вернулась почти полностью. Левая рука так и осталась слабее правой, но он научился с этим жить. Вернулся на завод, мастером в цех, на лёгкую работу.
А Анна в двадцать один год вдруг обнаружила, что у неё нет ничего своего. Ни учёбы, ни друзей: все разъехались. Ни профессии. Ни жизни, кроме отца, кассы и уколов.
Она начала с нуля. Заочно окончила колледж по графическому дизайну. Работала в маленькой типографии, потом в рекламном агентстве. Ночами сидела над портфолио. В двадцать восемь её назначили арт-директором. Своя команда, свои проекты, своя зарплата.
Это была её жизнь. Собранная по кусочкам, поздно, через силу. И Анна очень боялась её потерять.
С Максимом они познакомились на корпоративе общего знакомого. Он работал менеджером в строительной компании, был спокойный, надёжный, с хорошим чувством юмора. Он умел слушать.
Про отца она рассказала ему на третьем свидании. Всё: про тяжёлую болезнь отца, про петербургский архитектурный, про ночи за кассой, про уколы на апельсине. Максим слушал, не перебивая. Потом взял её за руку.
— Тебе было очень тяжело, — сказал он.
— Да. — Анна помолчала. — Знаешь, чего я больше всего боюсь? Что это повторится. Что я опять окажусь кому-то всем обязана. Что опять придётся отложить свою жизнь. Я больше не смогу так. Просто не смогу.
— Не повторится, — сказал Максим. — Я тебе обещаю.
Встречались они около трёх лет. Свадьбу собирались сыграть через полтора года после знакомства, но решили сначала подкопить на первый взнос за квартиру: зачем начинать семейную жизнь в съёмной однушке. Отложили на год.
Через год, когда первый взнос был почти собран, Ольге Петровне, матери Максима, сделали операцию на сердце. Заменили клапан. Операция прошла хорошо, но восстановление шло медленно. Свадьбу отложили ещё раз.
Ольга Петровна после операции могла обслуживать себя сама. Ходила по квартире, готовила простую еду, мылась, одевалась. Но быстро уставала. Через полчаса на ногах садилась с бледным лицом и тяжело дышала. В магазин с сумками уже не могла. Уборку, мытьё полов, окон делать не могла совсем. К врачам одна ездить боялась: в автобусе однажды закружилась голова, и её пришлось высаживать.
Максим ездил к ней каждый вечер после работы. Привозил продукты, готовил на два-три дня вперёд, убирал, менял постельное бельё. По субботам возил к кардиологу.
Анна помогала ему. Не потому, что её просили, а потому, что видела, как он устаёт, и хотела поддержать. Ездила с ним по выходным, мыла окна, ходила с Ольгой Петровной в поликлинику, когда у Максима не получалось. Ольга Петровна была тихая, деликатная женщина, всегда извинялась за беспокойство и пыталась сунуть Анне в сумку пирожки.
Но постепенно Анна стала замечать, как меняется язык Максима.
Сначала он говорил: «Мне надо к маме». Потом: «Нам надо к маме». Потом: «Аня, ты в субботу маму к врачу свозишь? У меня совещание». Не вопрос, а скорее распоряжение. Потом: «Это же наша общая обязанность, Ань. Мы же почти семья».
Анна замечала это и отмахивалась. Ну, устал человек. Ну, мама после операции. Это же временно, Ольга Петровна восстановится.
За четыре месяца до свадьбы Максим заговорил о переезде.
— Слушай, — сказал он однажды вечером, когда они ужинали у неё в съёмной студии. — А давай после свадьбы поживём у мамы? Временно. Пока она окрепнет. Ей одной тяжело, а так мы рядом будем. И за аренду платить не надо, быстрее на квартиру накопим.
Анна задумалась. Мысль ей не понравилась, что-то внутри сжалось. Но доводы были разумные.
— Временно — это сколько?
— Ну, месяц. Может, два.
— Давай так, — сказала Анна. — Три-четыре недели. Пока не привыкнем, пока не поймём, как Ольга Петровна. А там посмотрим, может, она и одна справится. Хорошо?
— Хорошо, — легко согласился Максим.
На работе Анна договорилась с начальником, что первый месяц после свадьбы будет уходить в четыре, а не в шесть. Чтобы успевать к Ольге Петровне, помогать с ужином. Начальник поворчал, но разрешил: у Анны была хорошая репутация, она и так часто сидела допоздна.
Когда она рассказала об этом Максиму, он почему-то не обрадовался.
— В четыре? — Он поморщился. — Аня, ну это несерьёзно. С твоим графиком нормального ухода не получится. Маме нужно, чтобы кто-то был рядом днём. А ты на работе до четырёх. Что толку?
— А что ты предлагаешь?
— Ну… — Он замялся. — Ладно. Потом разберёмся. Давай после свадьбы.
Тогда Анна не придала значения этому «после свадьбы». Мало ли. Нервничает человек перед торжеством, все нервничают.
За день до свадьбы, в пятницу, Анна поехала к Ольге Петровне отвезти коробки со своими вещами. Переезд был назначен на воскресенье, после банкета, а часть вещей решили завезти заранее.
Максим сказал, что будет у матери с шести. Анна освободилась раньше, в половине шестого: на работе её проводили с цветами, со смешной открыткой и тортом. Поднялась на третий этаж с двумя коробками в руках. Дверь в квартиру была приоткрыта: Ольга Петровна, наверное, ждала их обоих и не стала запирать.
Анна поставила коробки в прихожей. Хотела окликнуть, но из кухни доносились голоса. Говорили Ольга Петровна и Максим. Он, видимо, тоже приехал раньше.
— …я так боюсь, Максимка, — говорила Ольга Петровна тихо, почти жалобно. — Боюсь стать вам обузой. Аня молодая, у неё работа, своя жизнь. А тут я, со своим сердцем. Ей-то зачем это всё?
— Мама, не переживай, — сказал Максим. — Никакая ты не обуза. Аня после свадьбы уйдёт с работы.
Анна замерла в прихожей.
— Как уйдёт? — удивилась Ольга Петровна. — Она же говорила, ей недавно повышение дали.
— Ну и что. Найдёт потом другую, если захочет. Сейчас нам важнее, чтобы она была с тобой. Моей зарплаты на троих хватит, я посчитал. Она будет дома. Готовить, убирать, с тобой к врачам ездить. Днём будет рядом, если что. Ты не будешь одна.
— А она согласна?
Пауза.
— Я ей ещё не говорил, — сказал Максим. — После свадьбы скажу. Она поймёт. Она же знает, каково это — с больным человеком. У неё отец был.
Анна стояла в прихожей между двумя коробками. Её собственными, с надписью маркером: «Ане. Одежда». «Ане. Книги».
Ей казалось, что пол под ногами накренился.
Значит, они давно всё решили. Без неё. Максим уже посчитал, хватит ли его зарплаты на троих. Решил, что она будет готовить, убирать и возить Ольгу Петровну к врачам. Что днём она будет дома. Что её работа, которую она собирала по кусочкам восемь лет, после ночей за кассой и заочного колледжа, после первого портфолио и маленькой типографии, просто «найдётся потом другая».
И всё это он собирался сказать ей после свадьбы. Когда уже будет поздно. Когда она уже станет его женой, переедет с коробками к его матери и не сможет просто развернуться и уйти.
«Она поймёт. У неё отец был».
Он использовал её прошлое. Её самый большой страх, о котором она рассказала ему на третьем свидании, держась за его руку. Он взял этот страх и решил, что раз она уже один раз это пережила, то переживёт и второй. Она же умеет. Она же знает, каково это.
Анна тихо вышла из квартиры. Коробки оставила в прихожей. Спустилась по лестнице, вышла во двор и долго сидела в машине, не заводя мотор.
Вечером Максим позвонил.
— Аня, ты где? Мама говорит, коробки стоят, а тебя нет.
— Я поставила и уехала. Голова разболелась.
— А, ну отдыхай. Завтра большой день. Люблю тебя.
— Пока, Максим.
Ночью она не спала. Сидела на подоконнике в своей студии, смотрела на тёмный двор и думала.
Подумала о том, чтобы позвонить ему сейчас и всё сказать. Не стала. По телефону это неправильно. Она хотела видеть его лицо, когда спросит.
Подумала о том, чтобы позвонить отцу. Тоже не стала. Отец завтра будет в ЗАГСе, в новом костюме, который они вместе выбирали месяц назад. Он так радовался этой свадьбе. Он очень любил Максима. Не хотелось будить его в три ночи.
Под утро она приняла душ, высушила волосы. В восемь пришла визажистка, в девять парикмахер. Анна сидела перед зеркалом, пока ей делали причёску, и смотрела на своё отражение. Красивая невеста в белом халате. Глаза чуть красные, но под гримом не видно.
Платье она надела в половине одиннадцатого. Простое, без пышной юбки, кремовое, с открытыми плечами. Посмотрела в зеркало и подумала: какое красивое платье. Жалко.
Регистрация была назначена на двенадцать. Гости собирались у крыльца ЗАГСа с половины двенадцатого. Человек тридцать: друзья, коллеги, родственники Максима, Ольга Петровна в нарядном синем платье, бледная, но улыбающаяся. Отец Анны в новом сером костюме. Он увидел дочь, когда она вышла из машины, и у него задрожали губы.
— Анечка, — сказал он. — Какая же ты…
Он не договорил, обнял её осторожно, чтобы не помять платье.
Максим стоял у крыльца в тёмно-синем костюме, с бутоньеркой из белой розы. Увидел Анну, улыбнулся, пошёл навстречу.
— Ты красавица, — сказал он.
— Максим, нам нужно поговорить. Сейчас.
Он удивился.
— Сейчас? Аня, нас через пятнадцать минут позовут.
— Вот именно. Сейчас.
Она взяла его за руку и отвела в сторону, за угол здания, к старой липе. Гости проводили их удивлёнными взглядами. Кто-то пошутил про «последние наставления».
— Аня, ну что случилось? — спросил Максим, когда они остановились под липой.
— Я вчера была у твоей мамы. В половине шестого. Привезла коробки.
Он чуть заметно побледнел.
— И?
— И я слышала ваш разговор. На кухне. Про то, что я после свадьбы уйду с работы.
Максим помолчал. Потом сказал:
— Аня, давай не сейчас. Нас позовут через десять минут. Давай распишемся, а вечером спокойно всё обсудим.
— Нет. Сейчас. Это правда?
— Ну… — Он потёр лоб. — Ну я собирался тебе сказать. После свадьбы.
— Почему после?
Он отвёл глаза.
— Потому что ты бы сейчас не согласилась.
— Ты это знал?
— Ну… Да. Знал. — Он вздохнул и посмотрел на неё уже прямо. — Аня, ну пойми. Маме нужен человек рядом. Днём, постоянно. Она одна боится. С сердцем никогда не знаешь. А ты с твоей работой до шести, до четырёх, неважно. Это не уход. Это так, видимость. А потом, когда мы уже поженимся и переедем, ты бы сама увидела, что ей нужна помощь, и согласилась бы. Ты же добрая. Ты же сама через это прошла, с отцом. Ты лучше всех знаешь, каково это.
«Ты лучше всех знаешь, каково это».
Анна смотрела на него и не узнавала.
— Почему я? — спросила она. — Почему я должна бросить работу? Почему не ты?
— Ну ты что, Аня. — Он даже чуть усмехнулся, как будто она сказала что-то наивное. — Я же мужчина. Я должен зарабатывать, обеспечивать семью. А женщина должна заботиться о доме, о близких. Так всегда было. Это нормально. Моя мама всю жизнь так жила, и ничего.
— Моя работа, Максим. Мне год назад дали арт-директора. Я столько лет к этому шла. После папы, после ночей за кассой, после заочки. Ты же знаешь, как я к этому шла. Я тебе рассказывала.
— Найдёшь потом другую. Ты талантливая.
— А моя жизнь?
Он не понял вопроса. Она видела это по его лицу: он правда не понимал, о чём она.
Из-за угла донёсся голос: «Молодые! Вас зовут! Пора!»
Максим взял её за локоть.
— Пойдём, Аня. Пойдём, распишемся, а вечером всё обсудим, честное слово. Ну не устраивай сцену. Там все ждут. Мама ждёт. Твой отец.
Анна смотрела на его руку на своём локте.
Через десять минут этот человек должен был стать её мужем. Она должна была сказать «да», поставить подпись в книге, надеть ему кольцо. А потом переехать с коробками «Ане. Одежда» и «Ане. Книги» в квартиру его матери. И в первый же вечер, может быть, за праздничным ужином, он сказал бы ей, что она увольняется. Что всё решено. Что это нормально и так всегда было.
Он сознательно ждал регистрации. Он знал, что до свадьбы она откажется, и поэтому молчал. Он рассчитывал, что после свадьбы ей будет некуда деваться.
Он знал о её самом большом страхе. И спокойно, по-деловому, приготовил ей именно это.
Человек, который стоял перед ней в тёмно-синем костюме с белой розой в петлице, был ей чужим. Совсем чужим. Будто она три года встречалась с кем-то другим, а сегодня утром его подменили.
Она высвободила локоть.
— Значит, после свадьбы я должна бросить работу и ухаживать за твоей матерью? — сказала она тихо. — Ищи другую жену, Максим.
Она сняла с безымянного пальца кольцо, то, что он подарил ей на помолвку, с маленьким бриллиантом, и протянула ему.
Максим смотрел на кольцо у себя на ладони и не двигался.
— Аня, — сказал он наконец. Голос у него сел. — Ну ты чего. Ну давай распишемся, а потом всё обсудим. Ну хочешь, будешь работать. Ну хочешь, найдём маме сиделку. Ну всё что хочешь. Только давай распишемся. Там же все ждут.
— Нет.
— Аня, ну это же глупо! Из-за одного разговора!
— Максим. Если бы я вчера не приехала на полчаса раньше, ты бы мне сказал это сегодня вечером. Когда мы уже были бы мужем и женой. Когда я уже стояла бы с коробками в квартире твоей мамы. Ты бы поставил меня перед фактом. Ты именно на это и рассчитывал.
Он молчал.
— Ты бы так и сделал? — спросила она.
Он не ответил. Ответ был и так понятен.
Анна повернулась и пошла обратно к крыльцу.
У крыльца стояли гости. Тридцать человек, нарядных, с цветами, с шариками. Женщина-регистратор в бордовом костюме выглядывала из дверей. Ольга Петровна в синем платье держалась за перила. Отец Анны стоял чуть в стороне, в своём новом сером костюме.
Анна подошла к нему.
— Папа, отвези меня домой. Пожалуйста.
Отец посмотрел на неё. На её лицо, на руку без кольца. Потом на Максима, который вышел из-за угла бледный, с кольцом в кулаке.
Ничего не спросил. Взял её под руку здоровой правой рукой и повёл к своей машине.
Гости расступились. Кто-то ахнул. Кто-то начал было спрашивать, но её подруга Катя дёрнула его за рукав. Ольга Петровна у перил смотрела на Анну широко открытыми глазами. Анна, проходя мимо, остановилась на секунду.
— Ольга Петровна, — сказала она. — Вы ни в чём не виноваты. Правда. Берегите себя.
Свекровь, которая так и не стала свекровью, открыла рот, хотела что-то сказать, но не сказала.
Вечером они сидели у отца на кухне. Анна так и осталась в свадебном платье: не было сил переодеваться. Отец заварил чай, достал из шкафа печенье, которое, видимо, купил на завтрашний день, «к молодым».
Долго молчали.
— Папа, — сказала наконец Анна. — Ты сердишься?
— За что?
— Ну, свадьба. Ты так радовался. Костюм новый купил.
Отец повертел чашку в здоровой руке.
— Аня, — сказал он медленно. Он до сих пор говорил чуть медленнее, чем до болезни, и иногда подбирал слова. — Я ведь всё помню. Те годы. Как ты мне уколы делала. Как ночью за кассой сидела, а утром со мной упражнения делала. Как в Петербург документы забирать ездила. Я тогда лежал и думал: у меня дочь жизнь свою на меня тратит. Девятнадцать лет, а она вместо института со мной, калекой. Мне было так стыдно, что выть хотелось.
— Папа, это не твоя вина.
— Я знаю, что не моя. Болезнь не выбирают. — Он помолчал. — Но если бы ты сегодня за него вышла, а потом ещё раз так… Я бы себе не простил. Что не остановил.
Анна заплакала. Первый раз за весь этот день. Отец сидел рядом и гладил её по голове, неловко, левой, слабой рукой.
В понедельник после несостоявшейся свадьбы Анна пришла на работу.
Отпуск у неё был оформлен на две недели: свадебное путешествие в Калининград, билеты, гостиница у моря. Билеты она сдала. В отдел кадров позвонила в воскресенье вечером и попросила отозвать отпуск.
Начальник, увидев её в дверях в девять утра, чуть не выронил кофе.
— Анна? Ты же должна быть…
— Я передумала отдыхать, Игорь Валентинович.
Он посмотрел на неё внимательно, на руку без кольца. Ничего не спросил. Только кивнул.
— Ну, раз передумала. У нас как раз новый заказ пришёл, большой, от сети кофеен. Возьмёшь?
— Возьму.
Анна прошла в свой кабинет, маленький, со стеклянной стеной, за которой сидела её команда. Повесила пальто на вешалку. Включила компьютер. Открыла новую папку с заказом от сети кофеен: логотип, упаковка, оформление витрин.
За стеклом её дизайнеры, трое молодых ребят, переглядывались и шептались. Наверняка уже знали. Сплетни в агентстве разлетались быстро.
Анна взяла карандаш, положила перед собой чистый лист бумаги и начала набрасывать первый эскиз: чашку кофе, от которой поднимается пар.
Через три дня Максим приехал к ней в студию.
Стоял на пороге с букетом белых роз, помятый, небритый.
— Аня. Давай поговорим.
Она впустила его, но в комнату не пригласила. Говорили в узкой прихожей.
— Ты понимаешь, что ты сделала? — сказал он. — Ты разрушила нашу семью. Одним разговором. Перед ЗАГСом. Три года, Аня. Три года! Из-за одной фразы!
— Мы не были семьёй, Максим.
— Были! Почти были!
— Нет. — Анна покачала головой. — Семья закончилась не у ЗАГСа. Она закончилась раньше. Когда ты решил за меня, как я буду жить. Когда посчитал свою зарплату на троих и решил, что моя работа не нужна. Когда сказал маме «она поймёт, у неё отец был». Ты всё решил без меня, а мне собирался сообщить потом, когда мне уже некуда будет деться.
— Я думал, так будет лучше.
— Для кого?
Он молчал.
— Ты рассчитывал на то, что я уступлю, — сказала Анна. — После свадьбы. Что я уже не смогу развернуться. Что я привыкла уступать, раз один раз уже бросила всё ради папы. Ты на это и рассчитывал, Максим. На мою уступчивость.
Он постоял ещё. Потом положил букет на тумбочку в прихожей и ушёл. Розы она потом отнесла соседке, пожилой женщине с первого этажа.
Через несколько дней Максим привёз ей коробки из квартиры матери. Поставил у двери, не позвонил, просто оставил. Анна забрала их внутрь и больше не открывала.
Через месяц Ольга Петровна позвонила сама.
— Анечка, — сказала она тихо. — Я хотела сказать… Я не знала, что Максим тебе ничего не сказал. Он до свадьбы говорил так уверенно, будто вы всё уже решили. А потом сказал, что ты сначала соглашалась, но передумала. Я бы никогда… Ты прости меня, деточка.
— Ольга Петровна, вам не за что извиняться.
— Есть за что. Я ведь видела, как ты к нам ездила. Окна мыла. Со мной по врачам. Я думала, ты сама хочешь. А оно вон как.
Помолчали.
— Как вы? — спросила Анна. — Как сердце?
— Ничего. Максим сиделку нашёл, приходящую, на полдня. Хорошая женщина, Тамара. Я уже привыкла.
— Я рада, Ольга Петровна.
— Будь счастлива, Анечка.
Тест на человечность