— Слишком темно, Кирочка, я же просила оттенок топленого молока, а тут серятина больничная, — Кларисса Юрьевна провела пальцем в золотом перстне по загрунтованной стене.
Я поправила графитовый шелковый платок на шее, пряча ключицы от сквозняка из приоткрытой лоджии.
— Это базовый тон под покраску, Кларисса Юрьевна. Окончательный колер будет бежевым.
— Ты вечно оправдываешься, — свекровь брезгливо стряхнула невидимую соринку с бежевого драпового пальто. — Я сорок лет в культуре проработала, у меня глаз наметан на пропорции. А ты только по чужим каталогам тыкать умеешь.
Родион переминался у входной двери, не решаясь наступить начищенными ботинками на полиэтиленовую пленку.
— Мам, ну Кира же специалист, — тихо буркнул он, пряча руки в карманы куртки. — Она для людей виллы проектирует.
— Для чужих людей за чужие деньги любой дурак спроектирует! — Кларисса Юрьевна повысила голос и повернулась ко мне. — А здесь деньги семейные. Мои, между прочим.
— Ваши деньги пошли на первый взнос, ровно один миллион двести тысяч, — я достала из сумки планшет с замерочными листами. — Все черновые работы, замену проводки, шумоизоляцию потолка и сантехнику оплачивала моя студия. По чекам уже два миллиона триста.
— Ой, началось! — свекровь театрально всплеснула руками. — Родион, ты слышишь? Она меня попрекает! Родную мать попрекает копейками в моей же квартире!
— Кир, ну перестань, — Родион подошел ближе и дернул меня за рукав. — Зачем ты сразу бухгалтерию разводишь? Мама просто высказала свое видение.
— Ее видение противоречит техническому заданию, — я посмотрела мужу прямо в глаза. — Завтра начинают укладку наборного дубового паркета. Бригада работает по официальному графику.
— Какого еще паркета? — Кларисса Юрьевна прищурилась. — Мы же договаривались на обычный светлый ламинат из строительного гипермаркета. Зачем тратить лишнее?
— Мы не договаривались на ламинат. В договоре подряда четко прописана паркетная доска индивидуального распила. Я ждала поставку три месяца.
— Ты со мной это согласовала? — свекровь подошла вплотную, от нее пахло терпкими духами и пудрой. — Я собственница по бумагам. Дом сдан, ключи у меня. Кто здесь решает, а?
— Вы обещали переписать половину на Родиона сразу после оформления права собственности, — напомнила я.
— Обещала — перепишу. Когда сочту нужным. Когда увижу, что в доме лад, а не твои барские замашки, — она усмехнулась. — А пока что здесь даже половой тряпки нет. Только гонор твой.
— Мама права, Кира, не надо обострять, — быстро добавил Родион, отводя взгляд в сторону серых радиаторов. — Какая разница, ламинат или паркет? Лишь бы чисто было.
— Для тебя нет разницы между картоном и деревом? — спросила я мужа.
— Не начинай при маме, — прошипел он одними губами.
Кларисса Юрьевна развернулась на каблуках к выходу:
— Завтра я привезу рабочих из нашего ЖЭКа. Они перетрут стены нормальной белой шпатлевкой. И ламинат постелют за два дня. А свои дощечки сдавай обратно в магазин.
— Паркет изготовлен по индивидуальному заказу, его нельзя вернуть, — отрезала я.
— Значит, выбросишь, — бросила она через плечо, уже выходя на лестничную площадку. — Родик, проводи меня до машины, у меня сумка тяжелая.
Родион даже не посмотрел на меня. Шагнул за матерью, оставив за собой след серой пыли на темной пленке пола.
Чужие коробки
— Ты сорвала поставку плитки? — я встретила Родиона в дверях нашей съемной квартиры.
— Ничего я не срывал, — он стал стягивать ботинки, привалившись плечом к косяку. — Мама позвонила водителю и сказала, что разгрузка переносится. Имеет право.
— Водителю из транспортной компании? Она не имеет права командовать моими субподрядчиками! Простой машины стоит семь тысяч рублей в час!
— Перестань визжать, — поморщился муж, проходя на тесную кухню. — Мама сегодня плохо себя чувствует. У нее давление сто шестьдесят на девяносто пять.
— А у меня горят сроки сдачи объекта!
— Какого объекта, Кира? Это наша будущая квартира, а не твой коммерческий проект! Ты совсем ослепла со своей работой?
— Если это наша квартира, почему вчера твоя мать лично поменяла личинку нижнего замка на входной двери?
Родион налил из чайника холодной воды, шумно сделал глоток и поставил кружку на липкую клеенку.
— Она сделала дубликаты. Для нас же.
— Где мой ключ?
— У нее в сумке остался. Завтра отдаст. Что за допрос?
— Родион, мы договаривались: я вкладываю все деньги со счетов студии, потому что ипотека оформлена на нее. Но ты обещал, что мы заверим долевое соглашение у нотариуса на этой неделе.
Он скривился, будто раскусил лимон:
— И как ты это представляешь? Я приду к матери и скажу: «Мама, перепиши на нас метры прямо сейчас, а то Кирочка сомневается в твоей честности»? Так?
— Именно так. Потому что чеки на два с половиной миллиона выписаны на мое имя.
— А ипотечный договор оформлен на моё имя, и перед банком за эти бетонные стены отвечаю я своей пенсией, а не твои эскизы, — раздался резкий голос из коридора.
Кларисса Юрьевна вошла без стука, открыв дверь своим ключом от съемного жилья. В руках у нее был пакет с логотипом аптеки.
— Я просила не приходить без звонка, — я сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь.
— Я к сыну пришла. Имею право проведать собственного ребенка? — она швырнула пачку таблеток на стол. — Родион, Дашенька звонила. Плачет.
— Что случилось? — Родион мгновенно подобрался.
— Игорь ее бросил. Собрал чемодан и ушел. Карточки заблокировал, на ней два микрозайма висят, а ребенку памперсы не на что купить.
— А при чем здесь квартира в новостройке? — спросила я, холодея.
Кларисса Юрьевна медленно повернулась ко мне, смерила взглядом с головы до ног:
— А при том, милочка. Даше с Темочкой жить негде. Ее со съемной халупы хозяева через неделю турнут за неуплату. Ей нужен угол.
— У нее есть комната в вашей сталинке.
— Там четвертый этаж без лифта, с коляской не натаскаешься! — рявкнула свекровь. — А в новом доме грузовой лифт, пандус, консьерж. И две просторные спальни.
— Мы делали эту квартиру для себя. Мы потратили два года на проектирование и согласование перепланировки.
— Ты потратила краску и бумагу. А я спасаю родную дочь. Ей в съемной однушке с тараканами подыхать прикажешь? А у тебя работа, заказы, ты молодая, еще заработаешь, а Дашенька пропадет без этого угла.
— Родион? — я посмотрела на мужа. — Ты молчишь?
Родион опустил голову, разглядывая крошки на столе:
— Кир, ну правда… Дашке сейчас тяжелее. Мы пока и здесь перебьемся, продлим аренду еще на годик. Что с нами сделается?
— Продлим аренду? — переспросила я шепотом. — А деньги, которые я вложила в ремонт?
— Ты делала ремонт для семьи, — отрезала Кларисса Юрьевна. — Даша — семья. Скажи спасибо, что тебе вообще доверили этим заниматься. Хоть портфолио себе нащелкала, выскочка.
Звонок со стройки
— Кира Сергеевна, тут такое дело… хозяйка ваша приехала, — голос прораба Михалыча в трубке дрожал от плохо скрываемой злости.
Я остановила машину у обочины, включив аварийку.
— Что происходит, Михалыч? Паркет закончили стелить?
— Да какой там закончили! Вчера только масло нанесли, сохнет все. А она приперлась с какими-то грузчиками из Средней Азии. Тащат старые шкафы, тюки с тряпьем, диван драный прямо по свежему полу волоком прут!
— Не пускайте их!
— А как я ее не пущу? У нее документы на право собственности, выписка свежая из Росреестра! Она на меня наорала, сказала, полицию вызовет за незаконное нахождение на ее территории. Наших ребят за шкирку выставила, замки велела менять!
— Я выезжаю. Буду через пятнадцать минут.
Я бросила телефон на пассажирское сиденье. Руки на руле были ледяными, пальцы не слушались, когда я переключала передачу.
Я сама виновата. Сама, своими руками загнала себя в этот капкан. Месяц назад бухгалтер в студии предупреждала: «Кира, составь договор целевого займа, оформи залог на долю, не плати строителям со счета фирмы без трехстороннего соглашения». А я отмахнулась. Постеснялась показаться недоверчивой, побоялась обидеть Родиона. «Мы же муж и жена, какая разница, кто платит». Вот она, цена моей деликатности.
У подъезда высотки бизнес-класса стояла грузовая «газель» с опущенным задним бортом. Двое мужчин в грязных робах выгружали сломанную детскую кроватку.
Я взбежала на седьмой этаж, не дожидаясь лифта. Дверь квартиры была распахнута настежь. На площадке стоял кислый, удушливый запах дешевой масляной краски и растворителя.
— Сюда ставьте, я сказала! К окну двигайте! — командовала Кларисса Юрьевна из коридора.
Я перешагнула порог и замерла.
По великолепному, теплому дубовому паркету индивидуальной выкладки, покрытому тончайшим слоем матового швейцарского воска, тянулись глубокие рваные борозды от металлических ножек старого советского дивана. Защитную пленку содрали и скомкали в углу.
— Что вы наделали? — мой голос сорвался на хрип.
Кларисса Юрьевна обернулась. На ней был рабочий фартук поверх шерстяного свитера, в руках — строительный шпатель с налипшими кусками серого цемента. Рядом переминался Родион, бледный, с виновато бегающими глазами.
— Я обустраиваю жилье своей дочери, — надменно заявила она. — А ты здесь больше не работаешь. Свободна.
— Вы уничтожили покрытие. Этот пол стоит девятьсот тысяч без учета укладки.
— Плевать я хотела на твои миллионы! Нарисовала себе ценники с потолка! — свекровь шагнула к ведру с колерованной фасадной краской темно-серого цвета, стоявшему у стены. — Ты думала, я не понимаю, зачем ты этот паркет притащила? Чтобы перед подружками хвастаться, как ты свекровь вокруг пальца обвела? Евроремонт ей подавай!
— Не подходите к ведру, — тихо сказала я.
— А то что? Полицию вызовешь? Это моя квартира! Мой пол! Что хочу, то и делаю!
Она обеими руками ухватилась за металлическую ручку десятилитрового ведра, наполненного густой нитроэмалью для цоколей.
Точка невозврата
— Кларисса Юрьевна, поставьте ведро на место, — я сделала шаг вперед.
— Мама, не надо, подожди! — робко подал голос Родион, но остался стоять на месте.
— Не лезь, сынок! Я покажу этой нищенке, кто в доме хозяин! — с визгливым торжеством выкрикнула Кларисса Юрьевна.
Она с силой размахнулась и выплеснула тяжелую, едкую серую жижу прямо на открытый дубовый массив в центре гостиной.
Краска плюхнулась с глухим тяжелым звуком, брызги полетели на идеально выровненные стены, на дверные наличники из ясеня. Густая лужа стала расползаться по швам дерева, мгновенно разъедая свежий слой масла.
— Не видать тебе евроремонта, выскочка! — захохотала она, швыряя пустое жестяное ведро об пол. Ведро загрохотало, покатилось, оставляя грязный след. — Знай свое стойло!
Я ринулась вперед, чтобы перекрыть вентиль строительного фена, брошенного грузчиками рядом с лужей — от паров нитроэмали воздух в комнате стал взрывоопасным.
— Пошла вон! — Кларисса Юрьевна замахнулась на меня металлическим шпателем.
Острый стальной угол полоснул меня по правому запястью. Вспыхнула резкая, обжигающая боль. Из глубокого пореза толчками хлынула темная кровь, закапав серую краску под ногами.
Я вскрикнула от неожиданности и отшатнулась.
Родион подскочил сзади, но вместо того чтобы остановить мать, мертвой хваткой вцепился мне в воротник плаща, рывком разворачивая к выходу.
— Заткнись! Слышишь меня? Молчи! — зашипел он мне в самое ухо, сжимая ткань так, что воротник врезался в горло. — Не смей перечить матери! Ты сама ее довела! Сама во всем виновата! Пошла вон отсюда, пока полицию не вызвали!
Я не стала вырываться. Я замерла. Внутри меня не было ни страха, ни слез, ни злости. Наступила ледяная, абсолютная пустота.
Я медленно подняла левую руку, сорвала с шеи шелковый графитовый платок и туго обмотала им кровоточащее запястье, затянув узел зубами. Шелковая ткань моментально промокла алым.
— Отпусти воротник, — сказала я совершенно спокойным, ровным голосом.
Родион разжал пальцы, испуганно глядя на мое окровавленное запястье.
— Кира… ты сама на шпатель дернулась… мама не хотела…
— Замолчи.
Кларисса Юрьевна стояла посреди серой лужи, тяжело дыша, ее торжествующая ухмылка начала медленно сползать с лица, сменяясь глухой тревогой:
— И не надейся меня шантажировать царапиной. Сама виновата, под руку полезла.
Я подошла к широкому подоконнику, где лежала пластиковая папка с рабочей документацией объекта. Достала телефон, набрала номер.
— Вадим Алексеевич? Добрый день. Вы уже подъехали? Да, поднимайтесь на седьмой этаж. Квартира сорок четыре. Да, экспертная группа технадзора нужна прямо сейчас.
— Кому это ты звонишь? — нахмурилась свекровь.
— Эксперту страховой компании и независимому технадзору, — я открыла договор подряда, лежавший на первой странице. — Напоминаю вам, Кларисса Юрьевна. Договор на чистовую отделку квартиры заключен между вами, как заказчиком, и моим архитектурным бюро, как генеральным подрядчиком.
— Ну и что? Я собственник! Я могу расторгнуть его в любую секунду!
— Можете. Но пункт 8.4 гласит: до подписания финального акта приема-передачи объекта заказчик несет полную материальную ответственность за сохранность смонтированных конструкций и отделочных материалов. А в случае умышленной порчи имущества подрядчика третьими лицами по вине заказчика — возмещает стоимость материалов по рыночной оценке и выплачивает штраф в размере ста процентов от сметы.
В дверях появились двое мужчин: пожилой специалист с лазерным дальномером и чемоданом эксперта и участковый в синей форменной куртке.
— Лейтенант Смирнов, — представился полицейский, оглядывая комнату. — Поступил вызов о нанесении телесных повреждений и умышленном уничтожении имущества. Кто вызывал?
— Я вызывала, — я показала залитое кровью запястье. — Фиксируйте нападение. И порчу материалов на сумму три миллиона сто тысяч рублей.
Кларисса Юрьевна попятилась назад, ее ноги поскользнулись на краске, она взмахнула руками и едва удержалась за стену, запачкав пальто.
— Какая полиция? Родик, скажи им! Это же провокация! Мы семья!
Родион стоял, вжав голову в плечи, и смотрел в серый бетонный угол, не произнося ни слова.
Возврат инструмента
— Кира Сергеевна, распишитесь в акте возврата строительного пылесоса и лазерного уровня, — бригадир протянул мне серый пластиковый планшет.
Я поставила подпись шариковой ручкой, придерживая лист забинтованной рукой. Швы с запястья сняли три дня назад, но кожа вокруг тонкого багрового рубца все еще саднила при резких движениях.
— Спасибо, Михалыч. Бригаде неустойку за простой перевели вчера на карты полностью.
— Да мы знаем, Кира Сергеевна, спасибо вам. Вы уж извините, что так вышло. Баба дурная, прости господи.
— Все нормально. Работа закончена.
Михалыч погрузил остатки инструментов в кузов фургона, захлопнул створки и уехал.
Я стояла у мусорных баков возле офиса моей студии на тихой улочке за Садовым кольцом. Воздух пах мокрым асфальтом и бензином.
Из кармана пальто завибрировал телефон. На экране высветилось имя Родиона. Я не сбрасывала вызов и не отвечала. Мелодия отзвучала, через минуту звякнуло входящее сообщение:
«Банк прислал маме официальное требование о досрочном погашении ипотеки из-за ухудшения состояния залогового имущества после акта технадзора. Ей насчитали два миллиона восемьсот тысяч с учетом судебных издержек и штрафа подрядчика. Кира, у нее микроинсульт, она в районной больнице лежит. Забери заявление из полиции, мы же не чужие люди, я умоляю тебя, давай просто все забудем и разведемся по-человечески».
Я удалила сообщение, не дочитывая до конца.
Потом открыла приложение банка на телефоне. Первое уведомление: судебный приказ о взыскании с Клариссы Юрьевны полной стоимости испорченных материалов по исполнительному листу вступил в законную силу. Второй иск — о возмещении вреда здоровью — юрист студии передал в районный суд вчера утром.
Из бокового кармана рабочей сумки выпал полиэтиленовый пакет. Внутри лежал тот самый графитовый шелковый платок. Ткань засохла, склеилась от бурой крови и серой нитроэмали, превратившись в жесткий, грязный комок, от которого все еще слабо несло растворителем.
Я подошла к мусорному контейнеру, разжала пальцы и выпустила пакет.
Он упал на дно, под сломанные картонные коробки из-под плитки, и исчез из вида.
Через дорогу звенел трамвай, рабочий в оранжевом жилете сметал желтые листья с тротуара, а город жил своей обычной, будничной жизнью, в которой больше не было чужих квартир, чужих долгов и необходимости доказывать свое право дышать.
— Метнулась за кофе, прислуга! — загоготал муж при 50 коллегах, вылив остатки мне на блузку. Он забыл, что акции переписаны на меня