В то воскресенье свекровь запекла утку с яблоками, и я ещё в прихожей поняла, что за столом что-то объявят. Римма Павловна делала утку на дни рождения и на новости.
Новость я, как мне казалось, знала заранее. В апреле Саша пришёл с приёма, сел на табуретку в нашей кухне, долго тёр шею и сказал: «К осени оформлю тебя директором. Хватит мне подписывать то, что ты готовишь, — я всё равно ничего, кроме заключений, не читаю». Осень шла уже третью неделю. Я не напоминала. Ждала, что он скажет сам, при всех. Ему такое нравилось.
За столом сидели вчетвером, не считая меня. Свёкор, Виталий Андреевич, во главе, с салфеткой за воротом. Римма Павловна поближе к кухне, чтобы вставать. Марина с телефоном возле тарелки. Она четыре месяца как осталась без работы: их отделение банка в нашем городе закрыли весной, и с тех пор любой семейный ужин так или иначе сворачивал к ней. Куда отправила резюме, кто не перезвонил, сколько ещё можно платить ипотеку из отложенного.
Саша дождался, пока мать разложит утку, и коротко стукнул ножом по краю тарелки.
— Раз уж все здесь. С понедельника у «Витамеда» новый директор. — Он повернулся к сестре. — Марина.
Марина покраснела так, будто слышала это впервые. Хотя телефон она перевернула экраном вниз ещё до того, как Саша взял нож. Я заметила, потому что всегда замечаю, кто и когда убирает телефон.
Римма Павловна всплеснула руками и полезла целовать сначала сына, потом дочь. Свёкор отложил вилку.
— Саша. Ты с Варей это обсуждал?
— Пап. — Саша улыбнулся так, как улыбается пациентам, которые спрашивают, не рак ли у них. — Ты мне клинику отдал? Отдал. Вот и дай мне решать.
Виталий Андреевич посмотрел на меня. Я в этот момент резала утку на мелкие ровные кусочки, хотя есть не хотела совсем.
— Варь, — Саша положил ладонь мне на запястье, и нож остановился, — для тебя вообще ничего не меняется. Ты управляющая и останешься управляющей. Даже легче будет: проверки, налоговая, запросы эти бесконечные — всё теперь на директоре. Будешь спокойно работать.
— Варечка, ты же меня научишь? — Марина подалась ко мне через стол. — Я быстро, правда. Я в банке семь лет с юрлицами, я этих клиентов знаю как облупленных.
Семь лет. Я отметила цифру и ничего с ней не сделала.
— Поздравляю, — сказала я. — Приказ кто готовит?
— Ну ты и подготовь, — легко ответил Саша. — Ты же лучше знаешь, как там правильно.
Римма Павловна принесла чайник. Свёкор до конца вечера больше ничего не сказал.
В машине Саша включил радио и почти сразу выключил.
— Ну что ты молчишь?
— Ты обещал в апреле.
— Обещал. — Он перестроился в левый ряд. — А тут Марина. Варь, ты маму видела? Она по ночам не спит. Тридцать восемь лет, ипотека, четыре месяца ни одного нормального звонка. Ей нужна строчка в трудовой, должность, белая зарплата, банки на это смотрят, ты знаешь. Посидит год, придёт в себя, найдёт своё. А тебе эта бумажка зачем? Ты и так всё решаешь.
— Ты хоть представляешь, что там решать?
— Представляю. Поэтому ты и остаёшься.
Он сказал это без злости, даже с облегчением, как говорят о решённой задаче. Я смотрела на мокрые фонари и думала, что год — это не так много. Марина нигде не задерживалась дольше трёх лет, если там не было отдельного кабинета и таблички. В «Витамеде» кабинет был. Значит, год.
Семь лет назад «Витамед» помещался там же, где и сейчас: три кабинета и регистратура на первом этаже пятиэтажки у рынка. Только тогда у него был один договорной клиент, хлебозавод, и долг за аренду за четыре месяца. Свёкор, тогда ещё директор и единственный профпатолог, принимал до восьми вечера, а потом сидел над счетами, в которых ничего не понимал. Я работала старшим администратором в стоматологии через дорогу. Он попросил: «Варенька, полгода. Наведи порядок, а там посмотрим».
Полгода растянулись на семь лет. Я выучила, чем периодический осмотр отличается от предварительного, какие вредные факторы проходят по какому приказу и почему водителю нельзя опоздать на предрейсовый осмотр ни на пять минут. Я ездила по автоколоннам и стройкам, сидела у инженеров по охране труда, слушала, на что они жалуются, и делала так, чтобы на нас жаловаться было не на что. Фельдшер на территории автоколонны в без пятнадцати пять. Осмотры для ночных смен с семи утра, до общего открытия. Заключения за три рабочих дня, а не за десять, как везде. Договор, который можно расторгнуть, предупредив за десять дней. На этом пункте я настояла сама, когда к нам никто не хотел идти: «Не понравится — уйдёте». Никто не уходил. К этой осени договоров было двадцать три, и они давали четыре пятых выручки.
Три года назад свёкор подарил свою долю Саше и стал принимать два дня в неделю. Саша числился директором и подписывал то, что я приносила, а сам вёл приём. Врачом он был хорошим, это правда, и клиенты его уважали. Просто звонили всегда мне.
Вечером я открыла ноутбук и подготовила решение единственного участника и приказ. Марина прислала фотографию паспорта в одиннадцать десять, с сердечком. Я вбила серию и номер, дважды проверила дату рождения. Утром распечатаю, Саша подпишет между пациентами. Я действительно лучше знала, как правильно.
В понедельник Марина пришла в девять сорок. Мы открываемся в семь, к девяти на банкетке у регистратуры уже нет мест, но в банке она начинала в девять, и в первый день я ничего не сказала.
Директорский кабинет был в конце коридора, бывший кабинет свёкра, с его дипломами на стене. Саша заходил туда только подписывать. Я сидела в маленькой комнате рядом с регистратурой: оттуда слышно, кто пришёл и кто ругается. Марина сняла дипломы, сложила их стопкой на подоконник и попросила купить ей кофемашину. Потом заглянула ко мне.
— Варь, рабочий телефон ведь должен быть у директора? Клиенты должны понимать, кто теперь главный.
Рабочий мобильный, тот самый номер, который семь лет стоял внизу каждого нашего письма, был оформлен на ООО. Возразить было нечем. Я вытерла его салфеткой и отдала.
— И покажи мне всю экономику, — попросила Марина. — Я хочу понимать цифры.
Это мне даже понравилось. Два дня я сидела с ней над таблицей договоров: кто, сколько человек, какие факторы, какая цена, где работает выездной фельдшер, за что платим доплату за ранние смены, почему у строителей скидка. Марина записывала в розовый блокнот и задавала толковые вопросы. Привыкнет, думала я.
Странности я поначалу объясняла непривычкой. Регистратор стала носить документы сначала Марине, потом мне. Фельдшеры спрашивали, кому теперь писать заявления на отпуск, и Марина отвечала: «Мне». Счёт из лаборатории, который я всегда сверяла сама, оказался подписан раньше, чем я его увидела. Я сверила задним числом, всё сошлось, и я решила, что ворчу.
В среду на двери директорского кабинета появилась табличка: «Директор М. В. Ковалёва». Латунная, хорошая. Я впервые в жизни поймала себя на том, что прикидываю, сколько она стоит. Мои инициалы в той же фамилии стояли бы наоборот: В. М.
Во вторник второй недели, в семь сорок вечера, мне позвонила Ярослава Игоревна. На личный номер.
Ярослава Игоревна отвечала за охрану труда в городской автоколонне, нашем самом крупном клиенте: сто сорок водителей, больше сорока машин на линии каждое утро, почти треть выручки. Мой личный номер был у неё шестой год, с той январской ночи, когда нашу фельдшерицу замело на выезде из микрорайона, и я в половине пятого везла её на автоколонну на своей машине. Ярослава Игоревна тогда стояла у ворот в пуховике и с фонарём. С тех пор, если что-то шло не так, она звонила мне, и мы обе знали, что это надёжнее любой переписки.
— Варвара Маратовна, это что такое? — спросила она без «здравствуйте». — С понедельника выездные предрейсовые с шести ноль-ноль, цена плюс восемнадцать процентов. У меня первый выпуск в пять двадцать. Вы это всерьёз?
Я стояла посреди своей кухни с полотенцем в руке.
— Какое письмо, Ярослава Игоревна?
Она помолчала, потом сказала: «Сейчас перешлю». Через минуту в мессенджере был скриншот.
Письмо ушло накануне, в 16:52, с общей почты «Витамеда». «Уважаемые партнёры! В связи с оптимизацией работы медицинского центра с понедельника…» Новый прайс, новое время выездных осмотров, отмена скидок за объём. Подпись: «Директор М. В. Ковалёва». Ярослава Игоревна захватила на скриншоте и строку «Кому»: двадцать три адреса через точку с запятой, в открытую. Каждый наш клиент теперь видел всех остальных.
— Я не видела этого письма, — сказала я честно.
— Не видели, — повторила Ярослава Игоревна без вопроса. — Хорошо. Тогда я жду ответа от того, кто видел.
Меня испугало не повышение. Цены мы не поднимали два года, и восемнадцать процентов можно было обсуждать. Меня испугало другое: решение, которое меняло условия для всех двадцати трёх клиентов, было принято, написано и отправлено, а я узнала о нём от клиента. За семь лет такого не случалось ни разу.
Саша пришёл в девять. Я показала ему телефон.
— Ну, Марина посчитала, — сказал он, жуя. — Она мне что-то говорила про оптимизацию. Варь, это теперь её работа.
Ночью я сделала то, что умею: посчитала. Доплата выездным фельдшерам за ранние смены — столько-то в месяц. Скидки за объём — столько-то. А против этого то, что приносили клиенты, которым были нужны эти смены и скидки: автоколонна, таксопарк, два перевозчика, хлебозавод с ночной сменой. Без фельдшера в пять утра мы автоколонне были не нужны. Без автоколонны «Витамед» не экономил на доплатах, а терял треть выручки. Я распечатала таблицу на двух листах и утром пошла к Марине.
Марина выслушала меня до конца, и я сочла это хорошим знаком. Потом нажала кнопку на телефоне:
— Саш, зайди, пожалуйста.
Саша пришёл из своего кабинета в халате, со стаканом кофе из автомата.
— Варя, — мягко начала Марина, — я всё это видела. Твоя таблица у меня тоже есть, ты же мне её дала. Смотри: ранние смены, выездные, скидки — по этим клиентам мы работаем почти в ноль. Это неправильная экономика. Медосмотр водителей обязателен по закону, им некуда деваться. Мы в банке тоже боялись поднимать комиссии для юрлиц. Подняли — и никто не ушёл.
— Водителю медосмотр нужен в пять, Марина. В шесть их автобусы уже на маршрутах.
— Значит, перестроят выпуск. Или оплатят ранний выезд отдельно, по новому прайсу.
— Варь, — Саша поставил стакан прямо на мою таблицу, — давай без этого. Она директор. Ты сама хотела, чтобы я не лез. Дай человеку работать.
Я смотрела, как от донышка расползается коричневое кольцо. Точно по строчке «автоколонна».
— Автоколонна — это треть выручки, Саша.
— Вот Марина и посчитала, — сказал он и ушёл к пациенту.
Марина улыбнулась мне той улыбкой, которой в банке, наверное, провожают клиента до двери.
Я вышла на лестницу, где курят фельдшеры, и набрала Ярославу Игоревну. Сказала, что занимаюсь этим вопросом, что до понедельника время есть и я постараюсь, чтобы график остался прежним. Я не обещала. Я сказала «постараюсь». Мне тогда казалось, что Марину можно переубедить, просто на это нужно больше одного утра. Она ведь записывала в блокнот.
В четверг в половине одиннадцатого Марина вошла ко мне без стука, с распечаткой в руке.
Автоколонна ответила на её письмо официально, с общей почты на общую. Ярослава Игоревна писала сухо: просим сохранить действующий порядок выездных предрейсовых осмотров, как было согласовано с управляющей В. М. Ковалёвой, до заключения дополнительного соглашения.
— Это что? Ты за моей спиной обещаешь клиентам то, что я отменила?
— Я ничего не обещала. Я сказала, что постараюсь.
— Ты вообще не должна им ничего говорить. Ты понимаешь, как это выглядит? Директор пишет одно, управляющая звонит и говорит другое. Они же думают, что у нас бардак.
— Семь лет они звонили мне, Марина.
— Теперь не тебе. — Она сложила лист вдвое. — Я поговорю с Сашей.
Вечером Саша сидел на кухне и ждал меня. Это было видно по тому, что он не включил телевизор.
— Мы с Мариной поговорили, — начал он. — Варь, так дальше нельзя. В коллективе два начальника, люди не понимают, кого слушать. Ты переходишь на старшего администратора. Регистратура, расписание, персонал, графики смен. Клиентов не трогаешь, все вопросы с ними через неё.
— А оклад?
Он назвал цифру. На сорок процентов меньше моей.
— Директору тоже надо платить, — сказал он таким тоном, будто извинялся за погоду. — Мы не резиновые. Ты же сама эту экономику считаешь.
— Хорошо. Что ещё?
— Ещё… — Он помялся. — Набросай ей план на следующий год. По клиентам, по ценам, куда расширяться. Она в медицине пока плавает. Пусть он будет от её имени, чтобы люди не путались, кто решает.
Вот тогда я и поняла. Не на ужине у свекрови, не когда отдавала телефон и даже не над скриншотом. Мне не просто дали другую должность. Мне предлагали и дальше делать всё, что я делала семь лет, только тише, за меньшие деньги и так, чтобы под этим стояли не мои инициалы. Меня оставляли в «Витамеде» не потому, что я там была главной. А потому, что без меня Марине было бы нечего подписывать.
— Я подумаю, — сказала я.
Ночью я не спала и делала единственное, что всегда помогает: составляла список. Слева — что в «Витамеде» моё. Справа — что нет. Справа оказалось почти всё: лицензия, договоры, общая почта, рабочий номер, таблица клиентов, латунная табличка. Слева — семь лет и голова, в которой эти семь лет лежали. Больше ничего. Я долго смотрела на левую колонку и поняла, что для решения этого хватает.
В пятницу я пришла к семи, как всегда, проверила, вышли ли фельдшеры на все объекты, и написала заявление. От руки, на обычном листе: «Прошу уволить меня по собственному желанию». Число, подпись.
Марина пришла в девять сорок. Прочитала, поджала губы. У неё дёрнулся уголок рта, но не от огорчения.
— Отрабатывать не нужно, — сказала она. — Давай по соглашению сторон, сегодняшним днём. Я справлюсь.
Ручку она уже держала.
Саша прибежал между пациентами, с фонендоскопом на шее.
— Ты что творишь?
— Ухожу с работы. Не из дома. С работы.
— Из-за оклада? Варя, давай обсудим оклад…
— Не из-за оклада. — Я застегнула сумку. — Ты мне в воскресенье ничего не сказал. Ты объявил. А вчера даже не объявил — передал от неё.
Он хотел ответить, но в дверь заглянула регистратор: «Александр Витальевич, у вас пациентка ждёт». И он ушёл.
Я сделала всё, что положено. Написала на листе пароли от общей почты, программы записи и сервера, отдала Марине под подпись. Оставила на столе папку с договорами и показала, где на общем диске лежит таблица клиентов с контактами. Она лежала там всегда. Забрала свою копию трудового договора и кружку. Марина не задала ни одного вопроса ни про один договор. Ни про выездные смены, ни про понедельник. Я постояла с кружкой в руке, ожидая хотя бы одного. Потом поняла, что не дождусь.
На выходе меня поймала Серафима, наша старшая фельдшерица. Она приехала с утреннего объекта сдавать журнал.
— Варвара Маратовна, правда, что ли? — Она посмотрела на кружку. — А с понедельника нам что, к шести? Марина Витальевна сказала, доплаты за ранний выезд больше не будет. Я без доплаты в четыре утра не встаю, вы же знаете. У меня внук и давление.
— Знаю, — сказала я. — Это теперь не ко мне, Серафима.
Вечером я нашла в телефоне номер Арсена Робертовича.
«Линия здоровья» была большим многопрофильным центром на проспекте, с лабораторией, куда «Витамед» каждый день отправлял пробирки с курьером. В марте я две недели торговалась с Арсеном Робертовичем о ценах на анализы и выторговала двенадцать процентов. Когда мы подписали допсоглашение, он проводил меня до лифта и сказал: «Варвара Маратовна, если когда-нибудь станет тесно в семейном деле, у меня для вас найдётся кабинет». Тогда я рассмеялась. Теперь набрала.
Он назначил встречу на субботу, на десять: «Линия» работала по субботам.
Арсен Робертович слушал не перебивая и крутил в пальцах ручку. Корпоративных клиентов у него было шесть, и все случайные. Лицензия на профосмотры есть, профпатолог есть, а заниматься этим некому: врачи на приёме, администраторы на записи.
— Начальник отдела по работе с организациями, — сказал он и назвал оклад, почти как мой прежний. — Плюс процент с каждого нового договора. Три месяца испытательного. — Он положил ручку. — И одно условие. Клиентов «Витамеда» я переманивать не буду и вам не советую. Город маленький, мне ещё анализы Александра Витальевича возить.
— Я не возьму оттуда ни одной бумажки. И никому не позвоню.
— Предрейсовые к без пятнадцати пять потянете?
— Нужны фельдшеры и машина.
— Фельдшеры — ваша забота. Машину дам.
Выйти я должна была в понедельник, в восемь.
В воскресенье вечером Саша смотрел футбол без звука. С пятницы мы почти не разговаривали: он спрашивал, буду ли я ужинать, я отвечала. Я сидела в спальне с телефоном и держала палец над контактом «Ярослава Игоревна».
Завтра в без пятнадцати пять у ворот автоколонны никого не будет. Я знала это точно: Серафима сказала прямо, а Марина за всю неделю ни разу не спросила, кто и во сколько выезжает на объекты. Одно сообщение, «Ярослава Игоревна, завтра в пять фельдшера не будет», и утро прошло бы иначе.
Я убрала палец. Не потому, что мне было всё равно. Мне было не всё равно до тошноты. Но об изменении условий Ярослава Игоревна получила письмо от директора неделю назад. Директор знала, что меняет. Я своё сказала, с цифрами, на двух листах, под Сашиным стаканом. А если я напишу это сообщение, завтра я буду звонить Серафиме, послезавтра уговаривать кого-то ещё, и всё пойдёт по-старому. Марина останется директором, а я той, кто ночью тихо исправляет, чтобы никто не заметил. Ровно этого от меня и хотели.
Я положила телефон экраном вниз и легла.
Он зазвонил в пять двенадцать.
— Варвара Маратовна. — Ярослава Игоревна говорила очень ровно, как говорят люди, которые уже накричались на кого-то другого. — Фельдшера нет. У меня сорок две машины без допуска. Корпоративный номер не отвечает. Где ваш человек?
— Ярослава Игоревна, я с пятницы в «Витамеде» не работаю.
Пауза была такой длинной, что я расслышала в трубке рокот прогреваемых двигателей.
— Как не работаете?
— Уволилась. Александр Витальевич рядом, я передам.
Саша уже сидел на кровати. Он взял телефон, послушал, сказал: «Сейчас решим, Ярослава Игоревна», — и отключился. Потом набрал Марину. Я слышала длинные гудки. Второй раз. Третий.
— Не берёт, — сказал он и повернулся ко мне. — Варь. Позвони Серафиме. Тебя она послушает. Скажи, доплату я ей сам дам, из своих, потом разберёмся.
— Нет.
— Варя, там автобусы стоят! Город без транспорта!
— Я знаю, — сказала я. — Ты врач, Саша. Ты можешь провести осмотр сам. Тонометр и алкотестер у них в медкабинете, журналы там же. До автоколонны пятнадцать минут.
Он смотрел на меня так, будто впервые видел. Может быть, правда впервые. Потом встал, оделся, не включая свет, схватил ключи и ушёл. Дверь хлопнула в пять двадцать одну.
Я больше не легла. Сварила кофе и встала у окна. Первый автобус сорок седьмого маршрута, который обычно проходил под нашими окнами в шесть ноль пять, прошёл в семь десять. Пустой, с горящим светом в салоне.
В восемь я была в «Линии здоровья».
В час дня позвонила Ярослава Игоревна.
— Александр Витальевич сам смотрел водителей до без двадцати семь, — сказала она. — Спасибо ему, честно. На завтра он договорился с Серафимой, за двойную ставку, и эта ставка теперь будет в нашем счёте отдельной строкой. Марина Витальевна уже подтвердила письменно. — Она помолчала. — Варвара Маратовна, скажите прямо: вы теперь где?
Я сказала прямо. «Линия здоровья», отдел по работе с организациями, первый день.
— Выездные предрейсовые с четырёх сорока пяти сделаете?
— Сделаю. Мне нужно время найти людей.
— Присылайте договор. С десятью днями на расторжение, как у вас было. Мне этот пункт всегда нравился.
— Ярослава Игоревна, я вам не звонила. И звонить не собиралась.
— Я знаю, — ответила она. — Это я вам звоню.
В тот же день автоколонна отправила в «Витамед» уведомление о расторжении. Во вторник вечером мне позвонили с незнакомого номера: директор таксопарка, номер дала Ярослава Игоревна. В среду позвонил инженер по охране труда строительной компании. Он увидел в той самой рассылке адрес автоколонны и сам набрал Ярославу Игоревну, чтобы узнать, что они собираются делать с новым прайсом. В четверг позвонили двое перевозчиков. В их общем чате Ярослава Игоревна написала одну строчку: «Мы переходим в «Линию здоровья»».
Я никому не звонила первой. Это было моё единственное правило, и я держалась за него так, будто от него зависело всё остальное. На каждый звонок отвечала одинаково: где работаю, что можем, сколько стоит, какие сроки. Цены у Арсена Робертовича были чуть выше прежних «витамедовских» и чуть ниже Марининых. Ранний выезд, заключения за три дня и человек, который берёт трубку в пять утра, — этого «Линия» раньше не обещала никому. Теперь обещала я.
От звонивших я узнала и про второе письмо Марины. После уведомления автоколонны она разослала «постоянным партнёрам» прежние цены на полгода. Выездные смены с пяти утра она вернула только за двойную плату. Инженер со стройки сказал мне в трубку: «Мы не из-за скидки дёргались, Варвара Маратовна. Мы из-за того, что ей в восемь утра дозвониться нельзя».
В новом блокноте с логотипом «Линии» я записывала каждого, кто позвонил. Одна строчка: название, кто звонил, когда. Ничего больше. Всё остальное они присылали сами.
В среду вечером позвонила Серафима.
— Варвара Маратовна, автоколонна уходит. Двойную ставку мне платят, пока у них идут эти десять дней, а потом ранние выезды закрывают совсем. Мне что, с шести утра в регистратуре сидеть на полставки? Вы людей ищете?
Я искала. Серафима привела с собой ещё одну фельдшерицу, и Арсен Робертович оформил обеих за два дня. В тот день, когда истёк срок уведомления, Серафима в четыре сорок пять открыла медкабинет автоколонны, уже от «Линии здоровья». Я стояла рядом с термосом, как той январской ночью. Ярослава Игоревна вышла к нам в пуховике, кивнула и ничего не сказала. Первый автобус ушёл в пять двадцать.
Дома тем временем стало тихо по-другому. Саша дважды за ту неделю уезжал в половине пятого: на таксопарк и к перевозчикам. У них ещё шли последние дни по договорам, а второго выездного фельдшера Марина сократила. Возвращался он к приёму серым и ел молча.
В пятницу он не выдержал.
— Марина говорит, ты всех обзваниваешь, — сказал он, не поднимая глаз от тарелки. — Что ты уводишь клиентов из семьи.
Я разблокировала телефон, открыла журнал вызовов и положила перед ним. За две недели — сорок с лишним входящих с незнакомых номеров. Исходящие: Серафима, Арсен Робертович и пару раз он сам.
— Я никому не позвонила первой.
Он листал долго.
— А отказать нельзя было? Сказать: я там больше не работаю, обращайтесь в «Витамед».
— Они обращались в «Витамед», Саша. Им ответили новым прайсом.
Он отодвинул телефон и ушёл в комнату. Футбол в тот вечер не включал.
Через месяц после того ужина у свекрови, во вторник, Саша пришёл поздно с серой картонной папкой и положил её на кухонный стол.
— Хлебозавод, — сказал он. — Сегодня. Последний.
Открывать я не стала. Я знала, сколько там листов: двадцать три. Хлебозавод позвонил мне в понедельник. С него всё начиналось семь лет назад, и их кадровичка сказала мне в трубку: «Варвара Маратовна, мы с вами с самого начала, что уж теперь».
Саша сел.
— Марина сегодня написала заявление. Её берут в банк на Ленина, с первого числа. — Он потёр шею, как тогда, в апреле. — Говорит, она не нанималась сидеть над пустым журналом.
Я налила ему чаю. Руки делали это сами.
— Вернись, — сказал он. — Директором. Завтра оформлю. Приказ сам напишу.
Сам. Я чуть не улыбнулась.
— Нет, Саша.
— Варя. Я же директором предлагаю. Ты этого хотела.
— Я хотела, чтобы ты меня спросил. Тогда, в воскресенье. До утки.
Он не ответил. Мы сидели, между нами лежала папка. Рядом с ней лежал рабочий телефон «Витамеда». Марина вернула его Саше вместе с ключами от кабинета. Тот самый номер, который семь лет стоял внизу каждого письма. За весь вечер он ни разу не зазвонил.
Я поставила будильник на четыре двадцать. В четверг Серафима выходила на новый объект, в таксопарк, а в первый день я всегда приезжаю сама.
— Ты всю жизнь ненавидела свою сестру, хоть сейчас ей помоги, раз сама замуж удачно вышла, — со злобой прокричала мать