Список висел на холодильнике под магнитом-клубникой. Я прочитала его машинально, пока искала, куда пристроить ящик с инструментами, чтобы о него никто не споткнулся.
«Холодец — на 13. Оливье — на 13. Селёдка — два блюда».
Ниже свекровь столбиком выписала гостей. Почерк у Алёны Игоревны был крупный, с наклоном, как в поздравительных открытках. Три подруги с бывшей работы с мужьями, соседи Кругловы, Лера с мужем, Артур, «Платоша». И в самом конце — «я».
Я пересчитала. У меня это получается само: восемь лет собираю чужую мебель, а пересчёт — первое, что делаешь, когда вскрываешь коробку. Если в инструкции сорок шесть шкантов, а в пакете сорок пять, лучше узнать сразу, а не тогда, когда шкаф наполовину стоит и хозяйка смотрит тебе в спину.
Тринадцать строк. Своих мест у свекрови было семь: четыре старых стула с гнутыми спинками и скамья на троих. Плюс шесть моих, серых, с мягкими сиденьями. Мы с Платоном полчаса назад вытащили их из багажника. Тринадцать.
Меня в списке не было.
— Алёна Игоревна, — сказала я, когда она вошла с охапкой накрахмаленных салфеток, — тут тринадцать. А я?
Она посмотрела на холодильник так, будто видела его впервые.
— Ой, Танечка. Ты ж своя. Тебя-то что считать. Найдём.
И ушла в комнату, где Платон с отцом растягивали над окном золотые цифры «60».
Переспрашивать я не стала. В половине восьмого утра, с отвёрткой в кармане и неразобранным столом в сарае, «найдём» звучало вполне нормально. В большой семье всегда кого-нибудь находят: табуретку, ящик, край скамейки. Я и сама на свадьбе у двоюродного брата весь вечер просидела на перевёрнутом ведре под скатертью, и было весело.
Через несколько минут свекровь вернулась за ножницами, взяла моток золотой атласной ленты и прямо при мне завязала пышный бант на спинке одного из моих стульев.
— Этот мой будет, — сказала она. — Юбилярский. У тебя самые мягкие, а у меня спина.
Я даже улыбнулась. Мне было приятно: из всех стульев в доме она выбрала мой.
Позвонила она за две недели.
— Таня, у меня юбилей дома, в ресторан я столько денег не понесу. Привезёшь свои стулья? Серые. И стол-книжку собери, он с весны в сарае разобранный лежит, Артур в нём ничего не понимает. И приезжайте с утра, руки нужны.
Я согласилась сразу. Стулья — не жалко. Стол — на час работы. Утро у меня было свободно до двенадцати.
А в час дня у меня был заказ. Шкаф-купе в новостройке, два сорок в высоту. Женщина ждала меня три недели: они переехали, и вещи всё это время лежали в пакетах на полу. Я так и сказала.
— Перенеси, — ответила Алёна Игоревна.
— Не могу. Человек три недели живёт на пакетах. И мне потом этот отзыв на месяц вперёд работу даёт.
— Подумаешь, шкаф. У свекрови шестьдесят лет один раз.
— Я приеду к пяти.
— Гости к четырём.
— К пяти, Алёна Игоревна. Утром я вся ваша.
Она помолчала и сказала: «Ну смотри». С таким «ну смотри» обычно кладут трубку, не попрощавшись. Она и положила.
Я работаю на себя, без бригады и без начальника. Если я не еду на заказ, денег нет. Если я заболела, денег тоже нет. Если сломался шуруповёрт, я покупаю новый, а не пишу заявку в хозчасть. Платон работает инженером в водоканале, у него оклад, и мои заработки он называет «твоими шкафами». Без злости, просто так у нас повелось.
За семь лет брака я собрала свекрови кухню, шкаф в прихожую и полки на веранде. Лере, Платоновой сестре, — кровать и комод, когда она съехала от родителей. Ни разу никто не спросил, сколько это стоит. Я и не брала: своим счёт не выставляют. Это слово, «своя», я когда-то принимала как подарок. Меня приняли. Меня не держат за чужую.
Стол-книжка оказался не таким уж простым. Одна петля была вырвана с мясом, шурупы болтались в разбитых отверстиях. Я сходила к машине, нашла в коробке с крепежом шурупы подлиннее, рассверлила, посадила петлю на новое место. Поставила стол, качнула за угол. Стоит.
— Вот золотые руки, — сказала Алёна Игоревна из кухни. — Таня, раз ты всё равно тут, начисти картошку. Кастрюля под мойкой.
Я начистила картошку. Потом перемыла бокалы из серванта, которые не доставали со свадьбы Леры. Потом мы с Платоном вынесли с веранды скамейку и вытерли с неё пыль. Потом я резала свёклу на винегрет, потому что у Алёны Игоревны «рука устала».
В одиннадцать я съела бутерброд, стоя у подоконника. Сесть было некуда: на стульях в кухне сохли тарелки, в комнате стулья уже стояли вокруг столов, и садиться на парадный стул в рабочих штанах было как-то неловко. Тогда я об этом не думала, просто ела и смотрела в окно на свою машину.
— Я у своей свекрови все праздники у плиты простояла, — сказала Алёна Игоревна, забирая у меня из-под руки разделочную доску. — Сорок лет назад. И ничего, не переломилась. Зато научилась всему.
Она сказала это без нажима, с улыбкой, как вспоминают молодость. Я кивнула. Что тут скажешь.
В двенадцать пятнадцать я помыла руки, переложила пакет с платьем на переднее сиденье и сказала Платону, что вернусь к пяти.
— Давай, — сказал он, не отрываясь от гирлянды. — Я тут с отцом.
Алёна Игоревна вышла на крыльцо проводить меня, вытирая руки о фартук.
— К пяти, — напомнила я.
— Ну смотри, — сказала она.
Шкаф, как назло, не задался. Стена в нише ушла на полтора сантиметра, пол у окна был ниже, чем у двери. Пришлось подкладывать, выводить по уровню, переставлять верхнюю направляющую. Двери на роликах не терпят перекоса: чуть ошибёшься, и они сами уезжают в сторону, как обиженные.
В десять минут четвёртого позвонила свекровь. Я держала боковую стенку плечом и ответила, зажав телефон щекой.
— Ты где?
— На заказе, Алёна Игоревна.
— Гости через час! У меня салаты не заправлены, Лера с тортом едет, а мне что, разорваться?
— Платон там.
— Платон мужчина.
Хозяйка шкафа стояла в дверях с двумя кружками чая и делала вид, что не слушает.
— Я буду к пяти, — сказала я и отключилась.
В двадцать минут пятого телефон зазвонил снова. Я в этот момент висела на стремянке с шуруповёртом и не ответила. Потом пришло сообщение от Платона: «Мама нервничает. Ты скоро?»
Закончила я без четверти пять. Прокатила двери туда-сюда, показала хозяйке, как регулировать ролики, если пол «поведёт» зимой. Она перевела деньги и предложила остаться на чай. Я отказалась.
Дорога заняла сорок пять минут: суббота, все едут за город. Я приехала в половине шестого.
Во дворе стояли чужие машины, моей пришлось встать у самого сарая. Я прошла через веранду, мимо вёдер, лопат и старой табуретки, заляпанной синей краской, на которой Артур Михайлович когда-то белил потолок. Платье надевала в ванной за две минуты, вытряхнула из волос опилки, прижала мокрыми пальцами чёлку.
В комнате было жарко и шумно. Над окном висело золотое «60». Два стола, мамин и мой собранный, были сдвинуты буквой «Г» и накрыты одной длинной скатертью. Вокруг сидели тринадцать человек.
Свои стулья я узнала сразу. Серые сиденья среди тёмных гнутых спинок. Подруга с бывшей работы в люрексе. Сосед Круглов. Лерин муж. Сама Лера. Платон, между отцом и сестрой. И во главе стола, на стуле с золотым бантом, — Алёна Игоревна в синем платье, с причёской, на которую, наверное, ушло полпенсии.
Свободного места не было.
Платон увидел меня, помахал виновато-весело и кивнул на тарелки: мол, давай, тут вкусно.
— О, явилась! — громко сказала свекровь. — А мы уж думали, шкаф тебе дороже.
Кто-то засмеялся. Я подошла ближе.
— Алёна Игоревна, а мне куда сесть?
Она обвела стол взглядом, будто пересчитывала, хотя знала эту цифру с утра.
— А ты, Таня, поешь стоя, не принцесса. Ты у нас своя. Тебе всё равно сейчас горячее выносить. Сядешь — потом не поднимешь.
За столом засмеялись. Подруга в люрексе махнула рукой: «Алён, ну ты даёшь». Сосед хмыкнул в бокал. Лера опустила глаза в тарелку и стала очень внимательно выбирать из салата горошек.
Платон начал подниматься.
— Мам, давай я…
— Сиди, — сказала она. — Ты с утра на стремянке.
И он сел.
Из всего того вечера я лучше всего запомнила не её слова, а то, как он сел. Быстро, почти с облегчением, будто ему разрешили не делать того, чего он делать не хотел.
Лера, не поднимая глаз, протянула мне чистую тарелку и вилку. Я взяла. Положила себе ложку оливье и отошла к серванту. Стояла и держала тарелку на весу, как в столовой на вокзале.
Тринадцать строк. «Найдём». Бант. Рабочая я с утра, рабочая и вечером: мне не забыли место, мне его просто не планировали. Я стояла у серванта, жевала и понимала, что «найдём» с самого начала значило вот это. Сервант. Тарелку на весу. Утку из духовки.
— Таня, — сказала свекровь через стол, — утка в духовке. Противень тяжёлый, прихватки на крючке. И соус в ковшике не забудь, он на маленьком огне.
Я поставила тарелку на сервант.
— Нет, Алёна Игоревна.
За столом стало тихо, только где-то на кухне гудела вытяжка.
— Я сегодня с семи утра на ногах, — сказала я. Голос был ровный: когда я злюсь по-настоящему, он у меня всегда становится ровный и медленный. — Стол я вам собрала, стулья привезла, картошку начистила. Это я обещала. Потом шкаф собрала, это моя работа. Подавать и стоять я не обещала. Утку вынесите сами. Вы хозяйка.
Она смотрела на меня секунды три. Улыбка у неё не сошла, а застыла, как глазурь.
— Слышали? — сказала она гостям. — Невестки нынче пошли.
В кухне пахло горелым соусом, и, кажется, это почувствовала не только я. Алёна Игоревна поднялась, поправила платье и ушла на кухню. Слышно было, как хлопнула дверца духовки и звякнул противень.
Стул с бантом стоял пустой во главе стола.
Этот стул я три года назад выбрала сама в магазине на Заводской, привезла на своей машине и собрала за двадцать минут. С тех пор каждое утро я сидела на нём с кофе перед первым выездом. У него чуть разболталась левая задняя ножка, и я всё собиралась её подтянуть.
Я подошла, развязала бант и положила золотую ленту рядом с её тарелкой. Взялась за спинку.
— Танечка, ты куда? — спросила подруга в люрексе.
— Домой, — сказала я. — Здесь мне сесть некуда.
Я посмотрела на остальных. Пять моих стульев, пять человек на них, все смотрели на меня.
— Сидите, пожалуйста. Эти я заберу завтра.
Вынесла стул через веранду, мимо вёдер и крашеной табуретки. Во дворе открыла багажник и уложила стул на бок, на свёрнутое одеяло, которым прикрываю фасады при перевозке.
Когда я захлопнула багажник, на веранде загорелся свет.
Сквозь стекло было видно Алёну Игоревну в синем платье. Она стояла в углу, у вёдер, и что-то отодвигала. Потом отставила лопату и наклонилась. Причёска мешала ей, и она придерживала её одной рукой, а другой тянула из-под ящиков с рассадой табуретку, заляпанную синей краской.
Я посмотрела на телефон. С той минуты, как она сказала мне «поешь стоя», прошло минут пять. Может быть, шесть.
Платон вышел, когда я уже сидела за рулём. Постучал в стекло, я опустила его.
— Тань, ну ты чего? При всех…
— При всех — это она. Я молча.
— Она утку поставила, на бант посмотрела и говорит: «Сидите все». И пошла сама. Никто даже встать не успел.
Он сказал это растерянно, словно ждал, что я пожалею о сделанном.
— Вернись, — сказал он. — Я тебе свой стул отдам.
— А сам будешь стоять?
Он промолчал.
— Вот видишь, — сказала я. — У вас обязательно кто-то стоит.
— Тань, у неё юбилей. Шестьдесят лет. Я не могу сейчас уехать.
— Я и не прошу.
Он постоял, держась за дверцу. Изнутри доносилось «Ой, мороз, мороз», подруги затянули раньше времени, будто специально чтобы заглушить паузу.
— Остальные пять стульев привези завтра, — сказала я. — До восьми вечера. Я с девяти на заказах.
— На чём я их повезу?
— Разберёшься.
Он отпустил дверцу. Я выехала со двора, объехала чужие машины и только на трассе заметила, что сжимаю руль так, что побелели костяшки.
Дома на кухне стоял стол и больше ничего. Все мои стулья были там, в посёлке, под чужими людьми в нарядной одежде. Я занесла свой, поставила к столу и подтянула ключом левую заднюю ножку, раз уж руки дошли. Потом достала из холодильника вчерашние котлеты, хлеб и огурец.
Села и поела. Сидя.
Котлеты были холодные, и я не стала их греть. Я так давно не сидела, с половины седьмого утра, что ноги гудели. Мне вдруг стало смешно, а потом сразу нет.
В двадцать три сорок пришло сообщение от Платона: «Остаюсь у родителей. Мы с Леркой посуду моем».
В час ночи пришло второе: «Мама сказала, чтоб забирала все свои стулья».
Я ответила: «Завтра до восьми. Привези сам».
«На газели?»
«Как хочешь».
Больше он не писал.
В воскресенье у меня было два заказа: прихожая на другом конце города и кухонный пенал, у которого клиент сам сорвал петлю, а потом полчаса извинялся. Домой я вернулась в половине восьмого.
Мои пять стульев стояли в кухне вокруг стола, ровно, как в магазине. На шестом сидел Платон и пил чай.
— Грузовое такси, — сказал он, не дожидаясь вопроса. — Две триста. Водитель ещё ругался, что от посёлка до трассы дорога разбитая.
— Спасибо.
— Мы с Леркой до двух ночи посуду мыли. Мама сказала, у неё руки трясутся.
Я поставила сумку с инструментами в прихожей и села напротив.
— Она весь вечер на той табуретке сидела, — сказал Платон. — С крашеной. Лерка фотографировала. На всех снимках мама на голову ниже всех.
Он не улыбнулся, и я тоже. Мы немного посидели молча.
— Ты меня перед ними поставила, — сказал он наконец.
— Я тебя ни перед кем не ставила. Ты сам сел.
Он поднял на меня глаза, хотел возразить и не стал. Покрутил кружку на столе.
— Она спрашивала, приедем ли мы к отцу на день рождения. В ноябре.
— И что ты ответил?
— Сказал, что спрошу у тебя.
Раньше он отвечал за нас обоих сразу, по телефону, ещё до того, как я вообще узнавала о приглашении. «Приедем, конечно, Таня поможет». Я столько раз слышала это «Таня поможет», что перестала его замечать, как перестаёшь замечать тиканье часов.
— Если позовут в гости, приеду, — сказала я. — Стулья не повезу.
— Я так и передам.
Алёна Игоревна позвонила мне сама за три дня до Артурова дня рождения. Впервые после юбилея.
— Таня. У Артура в субботу. — Пауза была длинной, я слышала, как у неё работает телевизор. — Приходите к трём. Стулья не надо, я купила.
— Придём, — сказала я.
— Гостями, — добавила она, будто проверяла, правильно ли подобрала слово.
— Гостями.
В субботу в посёлке было холодно и сыро, во дворе стояла только машина Леры. На веранде пахло яблоками. Крашеная табуретка опять стояла в углу под ящиками.
В комнате вокруг стола-книжки, того самого, с моей петлёй, стояли восемь новых складных стульев. Бежевые, с мягкими сиденьями, из строительного гипермаркета. На спинке одного ещё висел ценник, его так и не оторвали.
Никаких бантов.
— Садись, Таня, садись, — сказала Алёна Игоревна, не глядя на меня, и поправила салфетку возле своей тарелки. — А то ещё увезёшь.
— Не увезу, — сказала я. — Он ваш.
Я села. Платон сел рядом. Артур Михайлович, именинник, налил мне морса и спросил про шкафы. Я рассказала про нишу с кривой стеной, и он слушал серьёзно, кивал, как инженер инженеру, хотя всю жизнь проработал на хлебозаводе.
Когда пришло время горячего, свекровь посмотрела на часы.
— Лера, — сказала она. — Утка.
Лера подняла брови. Она открыла рот, закрыла его, отодвинула стул и пошла на кухню. Слышно было, как она чертыхнулась у духовки и стукнула прихватками о крючок.
Стул подо мной чуть покачивался. Я провела рукой под сиденьем: болт на шарнире был не дотянут на пару оборотов, на заводе такое бывает часто. Ключ на десять лежал у меня в сумке в прихожей, как всегда. Я уже начала вставать.
И села обратно.
— Артур Михайлович, — сказала я. — У меня тут болт под сиденьем болтается. У вас в сарае ключ на десять есть?
— Есть, — сказал он. — Как не быть.
Он сходил в сарай, вернулся с ключом и сам, кряхтя, опустился на колено рядом со мной. Я встала, чтобы ему было удобнее. Алёна Игоревна смотрела, как её муж в день своего рождения стоит на коленях и подтягивает болт у невесткиного стула. Она ничего не сказала. Только сжала губы и отвернулась к окну.
— Готово, — сказал Артур Михайлович. — Садись.
Я села. Лера внесла противень, поставила его на подставку и подула на пальцы.
Утка в этот раз была с яблоками.
– Мама, я оформил на неё опеку. Теперь вся квартира наша! — муж шептал в трубку, думая, что я сплю под снотворным