— Ухожу к женщине, которая меня ценит, — Толя застегнул вторую сумку и придавил её коленом, чтобы сошлась молния. — Кресло потом заберу.
— А ванная?
— А что ванная? Плитку я сбил, самое грязное сделал. Купишь бежевую, как я говорил, практичную, приеду и положу.
Ванная стояла голая с февраля. Толя три вечера отбивал старую плитку зубилом, на четвёртый объявил, что у него отнимается плечо, и с тех пор туда только заглядывал, как в чужую квартиру. Стены в выбоинах, ванна на кирпичах, отсоединённая от слива «чтобы не мешала», а под ней ведро с осколками. Зубило и молоток так и лежали на бортике, где он их оставил.
Ангелина стояла в дверях комнаты и считала. Не вслух, а так, как считала на работе, когда клиентка спрашивала, во сколько обойдутся новые набойки и молния на сапоге. В телефоне у неё был накопительный счёт, который назывался «Ванная». Всякий раз, когда Толя говорил «вот с получки и начну», она переводила туда тысячу-другую. С получки Толя начинал три года. На счёте лежала девяносто одна тысяча четыреста. Про этот счёт Толя не знал. Он вообще не интересовался, на что живёт родительская двушка, которая была Гелиной задолго до всякого Толи.
— Это которая из парикмахерской? — спросила Геля.
— Эмма. Её зовут Эмма. И не надо таким тоном.
— Я нормальным тоном.
— Вот этим нормальным ты меня и доконала. Я сутки отстою, прихожу, а ты: Толя, мусор. Толя, кран. Толя, ванная. Меня здесь не ценят, Геля. А Эмма слушает. Я ей рассказываю, а она слушает.
— Про что рассказываешь?
— Про жизнь. Про тебя тоже.
— Ну хоть где-то про меня слушают.
— Вот. Вот об этом я и говорю. — Толя поднял палец. — Я тебе душу, а ты мне шуточки. Я в прошлом месяце сказал, что у меня спина. Ты что сделала?
— Мазь купила.
— Мазь. А Эмма спросила, как я себя чувствую. Разницу понимаешь?
— Понимаю. Мазь была за шестьсот сорок.
Толя засопел, сходил в комнату и вернулся с подушкой под мышкой.
— Подушку свою беру. Ортопедическую. Четыре девятьсот, между прочим.
— Бери.
— Вот так легко, да? Могла бы хоть спросить, куда я.
— Куда ты, Толя?
— К Эмме, я же сказал. — Он запихнул подушку в сумку поверх свитеров. — Ты никогда не слушаешь.
Потом сел на пуфик и стал надевать ботинки. Кот Барон, серый и толстый, вышел в прихожую и сел возле сумок, как провожающий на перроне.
— Барона не возьму, — сказал Толя, не глядя на кота. — Эмма не любит шерсть.
— А я, значит, люблю.
— Ты ко всему привыкшая.
Девятое марта в этом году выпало выходным, потому что Восьмое пришлось на воскресенье. Вчера Толя подарил ей пять тюльпанов из «Магнита» и коробку конфет, а сегодня ушёл с двумя сумками. Тюльпаны стояли на кухне в банке и ещё даже не раскрылись. Геля съела из коробки три конфеты подряд и решила, что прощальные они или нет, а вкусные.
Вечером она пошла мыться. Набрала в большой таз горячей воды, встала в него посреди голой ванной и поливалась из кувшина. Воду потом вёдрами носила в унитаз. Барон сидел на пороге и смотрел на неё так, будто это она от него ушла.
***
— Гелька, ты чаво с мокрой головой? — Григорий Ефимович поднял глаза от колодки. — Март на дворе, прохватит.
Григорий Ефимович чинил обувь в их мастерской у Колхозной площади дольше, чем Геля там работала, и ни разу никому не сказал, что вещь починить нельзя. Геля принимала заказы и решала, что делать с сапогами, которые клиентки приносили со словами «спасите, это мои любимые».
— Я, Григорий Ефимович, в тазу моюсь. Вторую неделю.
— Это как?
— Стоя. Толя ванну от слива отсоединил, а обратно не успел. Ушёл.
— Куда ушёл?
— К женщине, которая его ценит.
Григорий Ефимович отложил молоток.
— Ну-ну. Пущай ценит. Я, Геля, последний раз в тазу мылся мальцом, в Демидове, у мамки на кухне. Так у нас хоть печка топилась. А ты в городе, на пятом этаже, и как у бабки моей в деревне.
— Мне мастер нужен. Плиточник. Чтобы и ванну подключил.
— Рустам, — сразу сказал Григорий Ефимович. — Который ко мне каждую осень рабочие ботинки подбивать носит. Он плитку кладёт. Не пьёт, не болтает, вперёд денег не берёт. Я ему позвоню.
Рустам пришёл в субботу. Невысокий, молчаливый, с чемоданчиком и длинным уровнем под мышкой. Он долго водил ладонью по стенам, постучал костяшками там и тут.
— Кто сбивал?
— Муж.
— Зубилом сбивал. Тут до кирпича, тут бугор. Выравнивать надо. — Он померил, посчитал в телефоне. — Работа и материал восемьдесят шесть. Если плитку не самую дорогую. Я днём на объекте, к вам вечером и в воскресенье. Месяца два.
— А ванну подключите?
— Ванну сегодня. Что вы в тазу.
— А за ванну сколько?
— Это в восемьдесят шесть. Я же сказал, работа.
Через час ванна стояла на месте, под ней блестел новый слив, и Геля впервые за месяц лежала в горячей воде среди голых стен. Барон сидел на бортике и трогал воду лапой, проверял, не обманывают ли.
Плитку Геля выбирала сама, в салоне на выезде из города, где пахло клеем и кофе из автомата.
— Возьмите бежевую, — посоветовала продавщица. — Практичная, все берут.
— Мне её три года советовали.
— И как?
— Три года и не положили.
Геля прошла вдоль стенда и остановилась у тёмно-зелёной, с неровным глянцем, будто каждую плитку делали руками.
— Вот эту.
— Зелёную редко берут, — предупредила продавщица. — Смелая вы.
— Я не смелая. Я одна выбираю.
Рустам, увидев коробки, только спросил:
— Затирка белая или в тон?
— Белая.
— Белую мыть надо.
— Помою.
Рустам кивнул и больше про цвет не говорил ни разу.
В середине апреля позвонил Толя.
— Гель, ящик мой с инструментом где?
— На работе у меня. Мастер просил убрать, чтобы под ногами не мешался.
— Ну я заеду. Эмма полку в прихожую хочет, повешу.
Заехал он в четверг, когда Геля ушла на рынок за набойками, и ящик ему выдавал Григорий Ефимович. Рассказывал он потом с удовольствием, два раза.
— Стоит, Геля, сияет. Рубашка новая, в клеточку. Я ему: ну что, Анатолий, ценят тебя там? Ценят, говорит, Григорий Ефимович, наконец-то. Ну, говорю, раз ценят, ты и ящик свой цени. Он у тебя с февраля не открывался, обиделся небось. Насупился, забрал и пошёл.
Рустам приходил вечерами и по воскресеньям, говорил за вечер слов десять, из них половину Барону. Барон ходил за ним хвостом и спал в коробке из-под затирки. В начале июня Рустам собрал инструмент, вымыл за собой пол и позвал Гелю.
— Всё. Принимайте.
Геля зажгла свет и долго стояла на пороге. Зелёные стены, белые швы, ровные, как по линейке. У самой ванны висела полочка под шампуни, Рустам повесил её в последний вечер, без всякой просьбы.
Восемьдесят шесть тысяч ушли со счёта «Ванная». Пять тысяч четыреста остались, и Геля переименовала счёт в «Мелочи».
В понедельник она показала фотографию Григорию Ефимовичу. Тот надел очки, отодвинул телефон на вытянутую руку и долго разглядывал.
— Зелёная, — сказал он наконец. — Ишь ты. А Толя видал?
— Нет.
— И не показывай. Пущай сам когда-нибудь увидит. Я на его лицо посмотреть хочу.
— Вы-то откуда посмотрите?
— А ты мне расскажешь. Ты рассказываешь хорошо, — Григорий Ефимович вернул телефон и взялся за сапог. — Вот тебе и вся разница между мастером и мужем, Гелька. Мастеру заплатил, он и сделал. А мужа цени, цени, а он, может, и не сделает.
В июне они с Толей развелись через ЗАГС по общему заявлению. Толя пришёл в той же рубашке в клеточку и на выходе сообщил, что в этом браке его не ценили. Регистратор ответила, что это уже не к ней.
Летом выяснилось, что продуктов Геле нужно вдвое меньше. По привычке она ещё в марте взяла в «Пятёрочке» килограмм сосисок, и потом три недели Барон получал сосиску к ужину, а Геля доедала остальное на завтрак. В июле она посчитала. При Толе на еду уходило двадцать четыре тысячи в месяц, теперь выходило двенадцать. Толя всегда говорил, что ест как птичка. Птичка, выходит, клевала на двенадцать тысяч.
И вечером стало тихо. Толя включал телевизор, едва разувшись, и спорил с ним до ночи: с депутатами, с футболистами, с девушкой из прогноза погоды. Теперь телевизор молчал неделями. Геля по вечерам читала и впервые за много лет услышала, как у соседей сверху ходят часы с боем.
В июле Барон залез в Толино кресло. Раньше туда было нельзя, Толя сгонял его свёрнутой газетой. Сначала кот посидел на краешке, оглядываясь на дверь, потом лёг, а через неделю уже спал там каждую ночь, свесив хвост с подлокотника. Кресло Толя так и не забрал.
В августе позвонила из Ярцева Толина мать, Валентина Петровна. Звонила она Геле раз в год, на день рождения, а тут вдруг среди недели.
— Гелечка, что ж вы так-то? Он мне только сейчас сказал, что вы с июня в разводе. Я думала, вы поругались, помиритесь.
— Не помиримся, Валентина Петровна.
— Толик говорит, у него всё хорошо. Женщина, говорит, ценит, котлеты каждый день. Я ему: а ты ей что? А он мне: я, мама, ей себя. — Валентина Петровна помолчала. — Он у меня нежный, Гелечка. Его ценить надо. Я ж его всю жизнь ценю.
— Я знаю, Валентина Петровна.
— Ты, если что, не держи на него. Он не со зла, это у него от спины.
Геля пообещала не держать.
В октябре, в первые заморозки, позвонил сам Толя.
— Гель, куртка моя зимняя где?
— В шкафу висит.
— Пусть висит. Не выбрасывай. Я, может, сам заеду.
— Заезжай, заберёшь.
— Посмотрим, — сказал Толя таким тоном, будто это Геля его о чём-то просила.
***
В субботу, седьмого ноября, ровно в двенадцать, в дверь позвонили. Геля открыла с Бароновой миской в руке.
На площадке стояла женщина в пуховике нараспашку, с короткой стрижкой цвета спелой вишни. За её спиной у перил переминался Толя. У его ног стояли две знакомые сумки и третья, новая, большая, ещё в магазинных складках.
— Здравствуйте. Я Эмма. Я привезла вам вашего. Забирайте.
Толя смотрел в потолок, как будто привезли не его.
— Проходите, Эмма, — сказала Геля. — Чаю?
— С удовольствием. Я с восьми утра его носки по квартире собираю, у меня маковой росинки во рту не было.
Толя шагнул следом и остановился в прихожей. Сумки он поставил одну на другую и сел сверху. Геля ничего ему не сказала, ни «заходи», ни «иди». Он так и остался сидеть между тумбочкой и дверью, в куртке, с шапкой на коленях.
На кухне Эмма сняла пуховик, повесила его на спинку стула и обхватила чашку обеими руками.
— Восемь месяцев, — сказала она. — Восемь месяцев он у меня жил, лежал на диване и рассказывал, как вы его не ценили.
— Подробно?
— Очень. Он ко мне ещё в январе стричься пришёл. Сел в кресло и сорок минут рассказывал, как его дома не ценят. Я стригу, он рассказывает. Мы, парикмахеры, слушать привычные. Мне его жалко стало.
— А мне он сказал, что вы его цените.
— Так я и ценила. Сорок минут бесплатно слушала, а стрижка шестьсот. А потом он у меня жил, и я про вас всё узнала. Мусор вы его заставляли выносить. Кран просили. За ванную пилили.
— Пилила. С получки до получки.
— Я сначала жалела. Думаю, бедный мужик, затюкали совсем. Ну, думаю, я-то оценю. Котлеты, рубашки. Сутки он отработает, трое лежит. Говорит, восстанавливается. В апреле сказал, полку в прихожую повешу. Ящик с инструментом привёз.
— Повесил?
— Вон она, — Эмма кивнула в прихожую. — В третьей сумке. Доски, кронштейны, шурупы в пакетике. С апреля у меня под шкафом пролежала. Я подумала, его полка, он выбирал, пусть забирает.
В прихожей скрипнула сумка.
— Я бы повесил, — сказал Толя. — У тебя стены не те.
— У меня стены те, — Эмма даже не обернулась. — Кран у меня в ванной капал. Толя, говорю, посмотри. Посмотрю, говорит. Две недели смотрел. Я сантехника вызвала, так он обиделся, что я его не дождалась. Дальше. Продукты. «Эммочка, возьми пока со своей, я потом отдам». Восемь месяцев потом. Один раз, Ангелина, я попросила его мусор вынести. Один раз. У меня в девять клиентка, руки в краске. Так он три дня со мной не разговаривал. Лежал и молчал в мою сторону.
— Он умеет.
— Я его оценила. По достоинству. Он теперь говорит, что и я его не ценю.
— А сумки вы зачем собирали? Он сам не мог?
— Он начал, — Эмма усмехнулась. — В среду. Одну сумку открыл, рубашку туда положил и лёг отдохнуть. Я до субботы ждала, потом сама. Мне, Ангелина, сорок семь лет, у меня своя квартира и своя работа. Я думала, мне в доме мужчина нужен. А мне, оказывается, полка нужна была.
В дверь кухни заглянул Барон, посмотрел на гостью и ушёл обратно в комнату.
— Это Барон? — Эмма проводила его глазами. — Он мне про него рассказывал. Что кот по нему тоскует, ночами под дверью сидит.
— Тоскует. В его кресле.
Эмма засмеялась так, что чуть не пролила чай. Геля подлила ей ещё и подвинула вазочку с сушками.
— А мне он рассказывал, что вы его ждёте, — Эмма взяла сушку и разломила в кулаке. — Что одумаетесь и позвоните. Что ванная без него развалилась. Я и подумала: раз ждёт, пусть получает.
— Эмма, мы с июня в разводе.
— Как в разводе?
— Через ЗАГС. Он туда сам пришёл, в рубашке в клеточку.
— Это я ему покупала, — Эмма положила сушку. — Он мне сказал, что в пятницу у него медкомиссия.
— Я его обратно не приму. Не обязана и не буду. Он не мой, Эмма. Он с марта ничей.
Эмма посмотрела на Гелю, потом в сторону прихожей.
— А я ему, дура, третью сумку купила, чтобы полка влезла.
Из прихожей донёсся вздох.
— Меня здесь не ценят.
— Слышите? — Эмма подняла палец. — Каждый вечер. Теперь и у вас.
Толя открыл рот, чтобы продолжить, и вдруг огляделся по прихожей, на зеркало и на свои сумки, как будто проверял, в какой он квартире. Ничего не добавил.
Минуту на кухне было тихо. Потом Толя встал с сумок.
— Гель. Можно хоть в ванную зайти? Посмотреть.
— Зайди.
Он щёлкнул выключателем и остановился на пороге. Эмма и Геля выглянули из кухни. Толя стоял и смотрел на зелёные стены долго, как в музее смотрят на картину, которую не понимают, но слышали, что дорогая.
— Я же говорил — бежевую.
— Ты говорил. Я сделала.
Эмма подошла и заглянула ему через плечо.
— Ой, красота какая. Это кто ж делал? И долго?
— Мастер. Два месяца, по вечерам. Восемьдесят шесть тысяч вместе с плиткой.
— Подождите, — Эмма повернулась к Геле. — А он вам её три года обещал?
— Каждую получку.
— Я у себя третий год на кафель коплю, — Эмма покачала головой. — Тоже, видимо, ждала, пока кто-то ценить начнёт.
Толя выключил свет и вернулся на сумки.
— Толя, ты куда теперь? — спросила Геля.
— К матери. В Ярцево. С автовокзала позвоню ей.
— Я довезу, — сказала Эмма. — Мне по пути, у меня в два клиентка.
— Ты же говорила, тебе в другую сторону.
— Мне теперь в любую сторону по пути.
Толя поднялся, заглянул в комнату и кашлянул.
— Кресло моё заберу.
В кресле спал Барон. Он лежал на спине, раскинув лапы, и на Толю даже глаз не открыл. Толя постоял, посмотрел на кота, на шерсть на подлокотниках.
— Потом заберу.
Эмма уже обувалась.
— Ангелина, а как вы его вообще терпели? С ванной этой, с получкой.
— Я не терпела. Я копила.
Эмма подумала и кивнула, как будто записала себе.
— А телефон вашего плиточника дадите?
— Записывайте. Рустам. Скажете, от Гели из обувной, он поймёт.
Эмма записала и спрятала телефон в карман.
— И на стрижку ко мне приходите. На Гагарина, я вас без записи возьму. Чёлку бы вам покороче, вам пойдёт.
— Приду.
— Полку маме отвезёшь, — сказала Эмма Толе. — Хоть у неё повесишь.
— У мамы стены не те.
Геля достала из шкафа Толину зимнюю куртку и протянула ему.
— Возьми. В Ярцеве холоднее.
Толя перекинул куртку через руку, взял две старые сумки, Эмма подхватила третью, с полкой.
— Вот, — сказал Толя с порога. — Плиточника она ценит.
Эмма пропустила его вперёд и, уже с лестницы, махнула Геле рукой.
Геля закрыла дверь и вернулась на кухню. Чаепитие кончилось, и она вымыла две чашки, свою и Эммину, и поставила их сохнуть. Из кухни было видно комнату и Толино кресло. Барон спал в нём, свесив с подлокотника серый хвост, и не проснулся, даже когда внизу хлопнула дверь подъезда.
— А вы думали, я вам квартиру отпишу? — усмехнулась я, глядя на притихших родственников