— На балконе. Ты в среду в него картошку пересыпал.
— А картошку теперь куда?
— В пакет из «Магнита». Жень, гости к шести, у меня щука не фарширована, а ты с ведром.
— Щука подождёт. Ей уже спешить некуда.
Он погремел на балконе, и скоро из ванной донеслось: «Не плачь, девчонка, пройдут дожди». Дальше полутора куплетов Женя эту песню никогда не допевал. Доходил до «солдат вернётся» и начинал сначала.
Так было каждую субботу. Полы в квартире мыл Женя, и мыл с девяносто шестого года, с армии. Швабра у него была своя, деревянная, черенок в двух местах замотан чёрной изолентой. Новую Полина предлагала купить раз пять.
— Эта рука знает, — отвечал Женя и показывал на швабру, а не на руку.
Полина как-то прикинула: если с армии каждую субботу, выходит больше полутора тысяч раз. Дольше Женя не занимался ничем, даже заводом: на моторный он пришёл на год позже.
Телефон зазвонил, когда она потрошила щуку над раковиной.
— Полиночка, с днём рождения. — Аделаида Павловна говорила ровно, будто зачитывала акт проверки. — Здоровья тебе, терпения. Сорок семь, возраст хороший, самое время за ум взяться.
— Спасибо, Аделаида Павловна.
— Подарок я купила. Большой, полезный. Пусть Женя мне к пяти такси закажет, я с этой коробкой в автобус не полезу.
— А что за подарок? Хоть намекните.
— Увидишь. Чтобы у сына наконец было чисто.
Женя выглянул из ванной с полным ведром.
— Мама?
— Мама. Такси ей к пяти, коробка большая. Говорит, вещь полезная.
— Может, пылесос?
— У нас есть пылесос.
— Так она про него не знает. Она думает, у нас вообще ничего нет.
Аделаиде Павловне было семьдесят три. Тридцать лет она проработала в санэпидстанции: проверяла столовые и пищеблоки в детских садах. До сих пор на рынке она могла отчитать продавщицу за то, что та одним ножом режет и рыбу, и сыр. Чистота для неё была работой, а работу Аделаида Павловна уважала больше, чем людей. Сына она растила одна и по своим правилам: мужчина в доме по хозяйству не обязан, мужчина в доме для другого. Для чего именно, она не уточняла.
Про полы Полина узнала в первую же субботу после свадьбы. Проснулась оттого, что кто-то в коридоре поёт про девчонку и дожди, вышла, а там Женя в тельняшке гонит тряпкой воду от дальней стены к двери.
— Только маме не говори, — сказал он тогда. — Она решит, что ты меня заставляешь. Тебе же хуже будет.
Полина не сказала. Ни тогда, ни потом.
***
Оксана пришла в двенадцать, с тортом из кондитерской на Крестовой и со своим ножом, завёрнутым в полотенце.
— Твоими только хлеб пилить, — объявила она с порога и сразу встала к доске. — Что режем?
— Свёклу на шубу. Яйца в кастрюле, остывают.
Оксана вела второй «Б» через стенку от Полининого второго «А». Обе давно научились понимать друг друга по тому, как каждая закрывает дверь кабинета после продлёнки.
Из коридора донеслось «пройдут дожди», потом звякнуло ведро.
— Это он? — Оксана подняла нож. — До сих пор?
— Каждую субботу.
— А свекровь будет?
— К шести, на такси. С подарком.
— А палец?
— Куда ж без него.
С пальца Аделаида Павловна начинала каждый визит. Она ещё не снимала пальто и толком не здоровалась, а уже тянулась к верху дверного косяка в прихожей, туда, куда ни один нормальный человек не смотрит. Проводила по нему и молча поворачивала палец к Полине. Палец всегда оказывался серым.
— Один раз я этот косяк накануне протёрла, — рассказывала Полина, нарезая луковицу. — Специально. Так она провела, ничего не нашла и полезла выше, на коробку от звонка.
— И что там?
— Паук. По-моему, ещё от прежних хозяев.
— А Женя?
— А Женя говорит: «Мам, ну нормально же всё».
— Это он тебя так защищает?
— Это он так с мамой разговаривает. Ему кажется, что от этого все мирятся.
Оксана хмыкнула и принялась за яйца.
— А чашки она всё ещё перемывает?
— Перемывает. Я ей наливаю, она встаёт, выливает, моет и наливает себе сама. Сегодня увидишь.
— При гостях?
— Ей всё равно, при ком. У неё профессия.
В марте профессия дошла до подарков. На Восьмое марта Аделаида Павловна пришла с маленьким пакетом, перевязанным ленточкой, и вручила его прямо в прихожей.
— Это тебе, Полиночка. Губки, двадцать штук. И перчатки, размер я посмотрела, у тебя семёрка.
— Спасибо.
— Хорошие, латексные, не рвутся. Ты же без перчаток моешь, у тебя руки красные. Я заметила. Носи, чтобы у сына наконец было чисто.
Руки у Полины были красные от маркера для доски, который не отмывался ничем, кроме спирта. Губки она отнесла в ванную. Женя потом взял одну, прочистил решётку слива и остался доволен.
— Жёсткие, — сказал он. — Мама знает, что брать.
— А летом что было? — спросила Оксана. — Ты говорила, какая-то бумажка.
— Летом был листок.
В июле в Рыбинске, как всегда, отключили горячую воду, и Аделаида Павловна две недели ездила к ним со Слипа мыться. Мылась она подолгу и основательно, а в последний день, уезжая, оставила на кухонном столе листок, придавленный солонкой.
— Там в столбик, — Полина вытерла руки и стала загибать пальцы. — Плафон в ванной. Решётка вытяжки. Верх шкафа в прихожей. За батареей в комнате. И внизу два раза подчёркнуто: «До сентября».
— И ты сделала?
— Я отдала листок Жене. Это ж его участок.
— А он?
— Почитал и говорит: «Плафон — это не пол». И положил в ящик с инструментами. Он там до сих пор лежит, между пассатижами и изолентой.
Оксана засмеялась так, что уронила половинку яйца на пол.
— Не наступай, — крикнул из коридора Женя. — Я там уже прошёл.
— Евгений, а «Комбата» можете? — крикнула в ответ Оксана.
— Это по кухне. В коридоре только «Девчонка».
Оксана подобрала яйцо и выбросила.
— Слушай, ну скажи ты ей уже. Мужик с армии полы моет и прячется от матери, как восьмиклассник с сигаретой.
— Это не моё дело. Это его мама.
— А палец твой.
— Палец её, — сказала Полина. — Я только смотрю.
Через полчаса Женя прошёл мимо кухни с табуреткой и сухой тряпкой. В прихожей он встал на табуретку, протёр верх косяка и коробку от звонка.
— Это для мамы? — спросила Оксана.
— Это для пальца, — ответил Женя. — Мама отдельно.
— И что, поможет?
— Ни разу не помогло, — честно сказал Женя и слез. — Но я же не для результата.
***
Гости начали собираться к шести. Первыми пришли Геннадий Ильич и Рита из квартиры напротив. Стена у них была общая, ванная к ванной, и за много лет соседи знали друг про друга всё, что слышно через кафель.
— С днём рождения, Полина Викторовна. — Геннадий Ильич протянул три белые хризантемы в целлофане. — Я человек простой, я с цветами. Рита торт хотела, а я говорю: дак у них и так будет торт.
— Будет, — подтвердила из кухни Оксана. — С Крестовой.
Потом пришёл Оксанин муж Стас, потом двое Жениных ребят с моторного, с жёнами, все в отглаженных рубашках и все немного стеснялись. Стол раздвинули, а табуретки Рита принесла ещё и свои. Щуку Полина вынесла последней, и Геннадий Ильич сказал «ох ты», как говорят про хорошую машину.
Аделаида Павловна приехала в десять минут седьмого. Сначала в дверь вошла коробка, длинная, с пластиковой ручкой сбоку и большим красным бантом, и только потом свекровь в сером пальто. Коробку нёс таксист.
— Сюда ставьте, — командовала Аделаида Павловна. — Аккуратно, там пластик. Женя, заплати человеку, я ему наличными не давала.
Женя расплатился, таксист ушёл. Аделаида Павловна, не снимая пальто, протянула руку к верху косяка, провела пальцем и повернулась к Полине.
— Вот.
— Мам, ну нормально же всё, — сказал Женя.
— Нормально — это когда палец чистый. Здравствуйте все. С днём рождения, Полина.
Геннадий Ильич из комнаты посмотрел на палец с большим интересом, но промолчал.
Коробку поставили у стены, бантом к столу. Гости поглядывали на неё весь первый тост. Стас шёпотом спросил у Оксаны, не телескоп ли там, Оксана шёпотом ответила, что вряд ли.
Чай Аделаида Павловна попросила сразу, до горячего. Полина налила ей в сервизную чашку. Свекровь посмотрела чашку на свет и ушла с ней на кухню. Из комнаты было слышно, как она выливает чай в раковину и долго трёт чашку губкой под горячей водой.
— Это что? — шёпотом спросила Рита.
— Это мама так всегда, — ответил Женя.
Аделаида Павловна вернулась, налила себе сама и села.
— Я привыкла, чтобы скрипело, — объяснила она столу. — Не обижайтесь. Я всю жизнь по пищеблокам, у меня рука сама тянется.
— Да мы не обижаемся, — сказал один из Жениных ребят и на всякий случай отодвинул от себя свою чашку.
Перед горячим Аделаида Павловна сходила вымыть руки и вернулась не сразу.
— Плафон, Полина, — сказала она, усаживаясь. — Я летом писала.
— Помню, Аделаида Павловна.
— Помнить мало. Там мошки с прошлого года лежат. Ты у себя в классе тоже так: помню, а делать не буду?
— У меня в классе плафоны завхоз моет.
— Вот и тут кому-то надо, — сказала Аделаида Павловна и взяла кусок щуки.
***
Подарок Аделаида Павловна вручила после горячего. Она встала, дождалась, пока Стас доест, и кивнула сыну.
— Женя, коробку принеси.
Женя принёс. Аделаида Павловна сама развязала бант и стала выкладывать содержимое на свободный край стола, как выкладывают образцы.
— Швабра, — объявляла она. — С ведром и отжимом, отжим ногой, руки не мочишь. А это бытовая химия, набор, всё одной фирмы. Для пола. Для плиты. Для ванны и кафеля. Для зеркал. Антижир, это для вытяжки, отдельно. И тряпки, микрофибра, двенадцать штук, разного цвета, чтобы не путать, где что моешь.
Флаконы встали в ряд между селёдкой под шубой и щукой. Стас посмотрел на антижир и отодвинул от него свою тарелку.
— Шесть девятьсот, — сказала Аделаида Павловна. — Чек я в коробке оставила, вдруг что менять. Полина, ты женщина хорошая, детей учишь, тетради, я понимаю, времени нет. Вот тебе, чтобы время было. — Она подняла рюмку с наливкой. — Чтобы у сына наконец было чисто.
Пить никто не стал. Женины ребята смотрели в тарелки. Оксана смотрела на Аделаиду Павловну так, будто прикидывала, какой ей поставить балл за поведение.
— Спасибо, Аделаида Павловна, — сказала Полина. — Вещь хорошая. Нужная.
Сказала она это без всякой обиды, потому что обиды не было. Было неловко за ребят с завода, которые пришли на день рождения, а попали на вручение предписания.
Геннадий Ильич откашлялся. Он весь вечер хотел сказать что-нибудь хорошее про Женю и наконец увидел случай.
— Так это ж Женькина епархия, — радостно сказал он. — Он у вас по субботам с ведром, я через стенку слышу, поёт. Я жене говорю: вот мужик, и моет, и поёт. Говорю ведь, Рит?
— Каждую субботу, — подтвердила Рита. — А сам ни разу.
Кто-то из Жениных ребят хрюкнул в салфетку. Аделаида Павловна повернулась к соседу всем корпусом.
— Кто поёт?
— Дак Женька. «Не плачь, девчонка». Полтора куплета и по новой. Я уж наизусть выучил.
Полина встала, взяла коробку, где остались ведро с отжимом и тряпки, обошла угол стола и поставила её у Жениного стула. Сверху положила швабру. Потом вернулась на своё место и взяла вилку.
Женя вытащил из коробки швабру и нажал ногой на педаль отжима.
— О, — сказал он с уважением. — Педальная. Мам, я на такую в магазине смотрел. Тут сетка, видишь, чтобы тряпку не перекручивало.
— Женя, — сказала Аделаида Павловна.
— Мам, полы у нас я мою. С армии. Каждую субботу. Тебе не говорил, потому что ты бы решила, что Поля меня заставляет.
— Ты? Полы?
— Я.
— С армии?
— Старшина у нас был, Кочетков. Сказал: пол моют от дальнего угла к двери, а чтобы не злиться, поют. Я так и привык.
Аделаида Павловна долго молчала. Гости тоже молчали, но уже по-другому, с интересом.
— А косяк? — спросила она наконец.
— Тоже я. Раз в месяц, с табуретки.
— А плафон в ванной?
— Это не пол, мам.
— А листок? Я Полине листок оставляла. Летом.
— Мне Поля его отдала. Он у меня в ящике с инструментами лежит.
Аделаида Павловна перевела взгляд на невестку. Полина отложила вилку.
— Претензии по качеству — к исполнителю, Аделаида Павловна, — сказала она мягко.
Оксана закрыла лицо салфеткой. Стас смеялся беззвучно, только плечи ходили. Геннадий Ильич переводил глаза с Жени на его мать и, кажется, только теперь понял, что сказал что-то не то.
— Я ж похвалить хотел, — сказал он Рите.
— Молодец, — сказала Рита.
Аделаида Павловна отодвинула стул и встала. За столом решили, что она уходит, и одна из жён даже привстала проводить. Аделаида Павловна вышла в прихожую, там стало тихо, а потом она вернулась и показала сыну палец.
— Плохо моешь, — сказала она. — Углы.
Первым захохотал Геннадий Ильич, а за ним и весь стол. Женя посмотрел на палец и тоже засмеялся.
— Лёш, — одна из жён толкнула мужа локтем. — Ты слышал? С армии. И поёт.
— Слышал. Я рядом сижу.
— А ты с армии что привёз?
— Значок, — сказал Лёша и потянулся за селёдкой. — И привычку вставать в шесть.
— Мам, ну нормально же всё, — сказал Женя, отсмеявшись.
— Нормально — это когда угол промыт. — Аделаида Павловна села и придвинула к себе свою скрипучую чашку. — Ты угол чем берёшь?
— Как все берут.
— Все берут неправильно. Угол берут руками, тряпкой, а потом уже шваброй. Кочетков твой, видать, сам углов не мыл, он командовал.
— Аделаида Павловна, — Оксана отняла от лица салфетку. — Вы тридцать на пищеблоках, он тридцать со шваброй. Это ж ничья.
— Какая ничья. После меня столовые по два дня блестели. А у него углы.
Она отпила чаю и некоторое время смотрела на швабру у Жениного стула.
— Мне-то мог сказать, — проговорила она негромко, уже не столу, а сыну.
— Ты бы Полю съела.
— Я бы тебя научила.
Женя заглянул в коробку, нашёл на дне чек и покрутил его в пальцах.
— Мам, менять ничего не надо. Хорошая.
— Чек всё равно не выбрасывай. Там гарантия на отжим, год.
Потом ели торт с Крестовой. Геннадий Ильич под общий шум попросил Женю спеть, раз уж всё равно все знают, и Женя спел. Полтора куплета. Аделаида Павловна слушала, поджав губы, и на «пройдут дожди» коротко кивнула, как кивают, подписывая акт без замечаний.
Провожали её в одиннадцатом часу. В прихожей Аделаида Павловна долго застёгивала пальто и смотрела на невестку.
— А ты, значит, молчала.
— Женя просил.
— А я тебе губки дарила. Двадцать штук.
— Хорошие губки, Аделаида Павловна. Женя ими слив чистит.
Аделаида Павловна хмыкнула и взялась за ручку двери.
— Перчатки тогда ему отдай. Хотя нет, не отдавай, ему семёрка мала. Я девятку куплю.
***
В воскресенье Женя встал в восемь, хотя по воскресеньям полы у них не мыли никогда. Тряпку в новую швабру он вставил с первого раза, сверившись с картинкой на крышке коробки, и остался собой доволен. Старая деревянная стояла у двери, прислонённая к стене.
В девять в дверь позвонил Геннадий Ильич, в домашних тапках и с газетой под мышкой.
— Жень, ты старую не выкидывай. Рита говорит, раз уж ты, то и мне пора.
— Петь будешь?
— Не, это ты у нас артист. Я молча.
Женя подержал свою швабру с изолентой ещё секунду и отдал. Геннадий Ильич понёс её через площадку бережно, как удочку.
Полина сидела в комнате над тетрадями второго «А». В диктанте у Миши Курочкина корова опять была «карова», зато впервые с большой буквы начиналось предложение, а не только имя собаки. Она поставила Мише четыре с минусом и поставила бы пять, если бы не корова.
Телефон у Жени зазвонил в половине десятого. Он прижал его плечом к уху, потом передумал, включил громкую связь и положил на стиральную машину.
— Ты средство развёл? — спросила Аделаида Павловна без «здравствуй».
— Сейчас. Ведро набираю.
— Для пола, белая крышка. Колпачок на пять литров, не на ведро, а на пять литров, там внутри риска. Больше не лей, разводы будут.
— Мам, я всю жизнь лью.
— Вот и разводы всю жизнь. Воду меняешь после каждой комнаты. Сначала углы, руками, тряпкой. Серую бери, серая для пола, зелёная для кухни, не перепутай. Потом шваброй, от дальней стены к двери.
— Это я и так знаю.
— Знаешь ты. Косяк сегодня протри, я в среду приду.
— А в среду ты чего?
— Посмотреть, как у тебя получается. Не для Полины же я покупала, раз такое дело. — Аделаида Павловна помолчала. — Чтобы у сына наконец было чисто.
Полина опустила голову к тетрадям. В ванной полилась вода в новое ведро, щёлкнул колпачок.
— И пой, — сказала Аделаида Павловна из телефона. — Вчера ты для гостей пел, это не считается. Я послушаю, как ты моешь.
— Мам, при тебе не буду.
— Пой, говорю. Мне надо знать, чему тебя этот Кочетков учил.
Женя вздохнул, взял телефон, сунул его в нагрудный карман рубашки и вышел с новой шваброй в коридор. Полина слышала, как он нажимает ногой на педаль, как хлюпает в сетке тряпка и как он начинает, сначала тихо, потом громче: «Не плачь, девчонка, пройдут дожди». Из кармана Аделаида Павловна что-то говорила про угол у вешалки. Женя присел и протёр угол рукой, потом снова взялся за швабру. Она ходила у него в руках ровно, от дальней стены к двери, и до «солдат вернётся» он в это воскресенье дошёл два раза.
— Кормить своего сопляка будешь, когда отец семейства поест! — с ненавистью сказал супруг