Часы тикали на полу, у самого плинтуса.
Я слушала их, не открывая глаз, и считала удары, пока не сбилась. Потом нащупала телефон. Суббота, без двадцати десять. Ни одного сообщения.
К этому часу в семейном чате обычно висело штук тридцать новых. Мама присылала открытки с котами, сестра Карина – фотографии свадебных платьев, отчим – прогноз погоды на неделю вперёд.
Я пролистала список. Чата «Семья» в нём не было.
Он нашёлся через поиск, серый, без новых сообщений. Внизу стояла строчка: «Галина Сергеевна удалила вас из группы». Мама сама записала себя в моём телефоне полным именем, лет десять назад. Сказала, что так солиднее.
Я набрала её. Гудки тянулись так долго, что я уже отвела телефон от уха, когда она ответила.
– Слушаю, – сказала мама таким голосом, каким отвечают в регистратуре.
– Мам, ты меня из чата удалила, – сказала я.
– Удалила. Я тебе вчера всё сказала, Лида. Чего ещё?
– Хотела сказать, что я не передумала.
Она помолчала. Я слышала, как у неё на кухне бормочет радио и звякает ложка о край чашки.
– Тогда слушай ещё раз, раз с первого не дошло, – сказала она. – Дай сестре на Мальдивы. В долг же прошу, не в подарок. Пятьсот тысяч до двадцатого, Лида. Не будет денег – не будет у тебя матери.
– Это деньги на квартиру, мам. Я их шесть лет собирала.
– А сестра у тебя одна. И свадьба у неё одна.
– В долг, – повторила я. – Как Карине на права в долг. И на ноутбук.
– Ты ещё вспомни, сколько раз ей шнурки завязывала!
– Не вспомню. Много.
– Квартира подождёт, – сказала мама. – Поживёшь ещё на съёмной, не развалишься. А у них бронь сгорит.
– Не переведу, – сказала я.
В трубке стало так тихо, что даже радио, кажется, притворилось выключенным. Потом мама сказала очень ровно:
– Тогда и не звони.
И отключилась.
Я села на кровати. Часы показывали без десяти десять. Бабушкины, с латунным маятником за мутным стеклом, они шестой год стояли у стены, потому что на холодильнике висела записка хозяйки квартиры: «Гвозди не бить! З.А.». Записка пожелтела, а правило осталось.
Я встала, перешагнула через часы и написала Нелли Борисовне, хозяйке однушки на Заводской: «Всё в силе. В два буду у вас».
Нелли Борисовна открыла мне в фартуке, с полотенцем на плече.
– Проходите, Лидочка, обувь не снимайте, я всё равно мыть буду, – сказала она и пошла вперёд по узкому коридору.
Квартира была на пятом этаже, окнами во двор со старыми тополями. Обои в мелкий цветочек, полированная стенка, на кухне клеёнка с лимонами. Я приходила сюда в третий раз и каждый раз первым делом шла в комнату, к большой стене напротив окна. Пустой, светлой, без единого гвоздя.
– Всё примеряетесь? – Нелли Борисовна встала в дверях. – Что вешать-то будете?
– Часы, – сказала я. – Бабушкины. А сюда гвоздь вбить можно?
Она посмотрела на меня, как смотрят на первоклассницу, которая спрашивает разрешения выйти.
– Деточка, это ваша стена будет. Хоть сто вбивайте. Только дюбель берите, тут бетон, гвоздь согнётся.
Мы сели на кухне. Нелли Борисовна достала из ящика папку и разложила бумаги прямо по лимонам.
– Значит, как договаривались, – сказала она. – Два миллиона девятьсот. Задаток сто тысяч, подписываем предварительный договор, дальше ваш банк смотрит квартиру, и выходим на сделку. Мне к концу сентября надо съехать, к дочке в Тулу. Она мне уже угол освободила.
– Одобрение у меня есть. Первый взнос на вкладе лежит, миллион триста.
– Вот и славно. Во вторник?
– Во вторник.
Она взяла карандаш и написала на отрывном календаре у плиты: «Вт. Лида. Задаток». Подчеркнула дважды.
Телефон в сумке зажужжал. Карина. Я сбросила, и он тут же зажужжал снова.
– Берите, берите, – сказала Нелли Борисовна. – Вдруг срочное.
– Это сестра. У неё через месяц свадьба.
– Ой, поздравляю! Небось вся в хлопотах.
Я не стала объяснять, в каких именно. Пришло сообщение, и я прочитала его прямо там, над договором: «Ты правда маму до слёз довела? Позвони мне вечером. Это важно».
Вечером Карина позвонила сама, не дожидаясь.
Она плакала с первой фразы. По-настоящему или нет, я за двадцать четыре года её жизни так и не научилась различать.
– Лид, ну ты чего? – спросила она сквозь всхлипы. – Мама всю ночь не спала. Папа с вахты звонит, спрашивает, что у нас случилось, а я ему что скажу?
– Скажи как есть. Мама попросила пятьсот тысяч, я отказала.
– Ты так говоришь, будто мы яхту просим! Это свадебное путешествие. Один раз в жизни!
– На Мальдивы. На девять ночей.
– Да! И это ещё со скидкой, мы раннее бронирование брали, в марте. Остаток надо внести до двадцатого, иначе всё сгорит, и предоплата тоже.
– Пятьсот тысяч за девять ночей, – сказала я. – Это пятьдесят пять тысяч за ночь, Карин.
– Ты что, на калькуляторе считала? – Она даже всхлипывать перестала. – Мы и так на всём экономим! Торт заказали в два яруса, а хотели три. Ведущего взяли без саксофониста. Рома костюм вообще в прокате берёт!
Я посмотрела на бабушкины часы. Они стояли на полу у стены и показывали половину девятого.
– Лид, – голос у Карины стал тише, мягче, почти ласковый. – Ну правда. Тебе-то не горит, ты же одна. Куда тебе спешить с этой квартирой? Поживёшь ещё год-другой на съёмной. А у нас семья начинается.
– У меня тоже кое-что начинается, Карин.
– Что? Однушка на пятом этаже без лифта?
– Моя однушка, – сказала я. – Денег не дам. Ни в долг, ни в подарок. И маме передай, что из чата удалять было необязательно. Я бы и так поняла.
Карина замолчала. Рядом с ней кто-то говорил, мужской голос, неразборчиво. Рома, наверное, или телевизор.
– Ладно, – сказала она уже другим тоном, деловым. – Тогда приезжай в воскресенье. Не в это, в следующее. Папа вернётся с вахты, он хочет с тобой поговорить. У него предложение, честное, для всех. Чтобы и тебе квартира, и нам море.
– Какое предложение?
– Он сам скажет. Только задаток свой пока не отдавай, хорошо? Отдашь – потом не вернёшь, сама знаешь. Неделя ничего не решит. Тебе же не горит.
Я сказала, что подожду. Сама не знаю, зачем. Наверное, «честное, для всех» прозвучало так, будто меня ещё куда-то зовут.
Нелли Борисовне я позвонила в понедельник утром, из офиса, между двумя заявками на фуры до Казани.
– Перенести? – переспросила она. – Это на когда же?
– На следующий понедельник. У меня семейные дела, одна неделя.
– Лидочка, я понимаю, у всех семейные дела. – Она вздохнула прямо в трубку. – Но вы и меня поймите. Мне риелтор звонил, в субботу ещё одна пара придёт смотреть. Молодые, с ребёнком, с материнским капиталом. Им тоже к сентябрю надо.
– Подождите меня. Пожалуйста.
– Подожду, – сказала она, помолчав. – Только если они больше предложат, вы уж не обижайтесь. Мне каждая тысяча на переезд сгодится.
Я пообещала, что не обижусь, и весь день путала Казань с Калугой. Начальница смены дважды возвращала мне накладные.
Всю неделю Карина присылала мне фотографии в личку, как будто ничего не случилось. Скатерти цвета шампанского. Бокалы с гравировкой. Бутоньерки для свидетелей. Под последней она написала: «Скромненько, да?»
Я не ответила. Мама молчала.
В субботу вечером Нелли Борисовна прислала короткое сообщение: «Смотрели. Им понравилось. Жду вас в понедельник».
В воскресенье я поехала в дом, где выросла.
Он стоял на краю частного сектора, двухэтажный, из белого кирпича. Отчим строил его сам, когда мне было десять, и второй этаж так и простоял все эти годы голым: бетон, мешки со шпаклёвкой, пыльное окно без занавески. Сейчас оттуда стучал перфоратор.
– Рома наверху отделывает, – сказала мама вместо «здравствуй» и пропустила меня в прихожую. На меня она не смотрела.
Стол накрыли на кухне. Окрошка, пирог с капустой, нарезка на мамином праздничном блюде с золотой каёмкой. Дядя Толя, отчим, сидел во главе, загорелый после вахты до кирпичного цвета, Карина рядом, в новом маникюре с блёстками. Перфоратор наверху замолчал, и через минуту спустился Рома, в строительной пыли по локти, улыбнулся мне и пошёл мыть руки.
Ели молча. Потом дядя Толя отодвинул тарелку и сложил руки на столе.
– Значит, так, Лидия, – сказал он. Полным именем он звал меня, когда собирался говорить о деле. – Я всё обдумал. Мать погорячилась, это да. Но и ты не права.
– В чём, дядя Толя?
– В том, что деньги в семье должны работать на семью. Вот моё предложение. Даёшь пятьсот – четверть дома твоя. Оформим у нотариуса, всё по закону. Дом сейчас миллиона четыре стоит, не меньше. Сама посчитай, ты ещё в плюсе.
– Это лучше, чем бетонная коробка в кредит на пятнадцать лет, – сказала мама и впервые за обед на меня посмотрела. – Свой угол. В родном доме.
– А жить я где буду, мам? В четверти?
– Комнату наверху тебе отдадим, – сказал дядя Толя. – Доделаем и отдадим.
– Пап, наверху же мы с Ромой, – сказала Карина и сразу осеклась, потому что мама накрыла её руку своей.
– Разместимся, – сказал дядя Толя. – Дом большой.
Рома уткнулся в окрошку. Я смотрела на мамино блюдо с каёмкой, которое доставали только на Новый год и на дни рождения, и думала, что меня здесь, выходит, всё-таки ждали. Четверть родного дома. Мой старый подоконник, на котором я делала уроки, потому что стола на двоих с Кариной не хватало.
– Мне надо подумать, – сказала я и вышла на крыльцо.
Рома вышел следом и закурил, отвернувшись от двери, будто его могли застать с чужой сигаретой.
– Ты на них не сердись, Лид, – сказал он. – Нервы у всех. Свадьба.
– Дядя Толя мне четверть дома предлагает. За пятьсот тысяч.
Рома моргнул.
– Как четверть? Он же его Карине подарил.
– Что?
– Ну, дом. Ещё в марте. Мы в МФЦ втроём ездили, дарственную подавали. Галина Сергеевна перед этим к нотариусу ходила, согласие подписывала, дом же в браке строили. – Он посмотрел на моё лицо и опустил сигарету. – Ты что, не знала?
– Не знала, – сказала я.
Я вернулась на кухню. Все трое сидели так, как я их оставила, только Карина уже ела пирог.
– Дядя Толя, – сказала я. – Четверть какого дома вы мне продаёте? Того, который в марте подарили Карине?
Он положил вилку. Мама повернулась к окну, как будто там кто-то позвал её по имени.
– Кто тебе сказал? – спросил дядя Толя.
– Неважно. Это правда?
– Ну правда. И что? – Он повысил голос. – Карина бы тебе переписала четвертушку. Не чужие люди.
– Я бы? – Карина подняла глаза от пирога. – Пап, это мой дом. Ты сам говорил.
– Помолчи, – сказал он ей.
– Лида, сядь, – сказала мама, всё ещё глядя в окно. – Никто тебя не обманывал. Мы бы всё решили потом. По-семейному.
– По-семейному – это когда мне говорят, что дом подарен, – сказала я. – До того, как я отдам пятьсот тысяч. А не после.
Я взяла сумку со стула. В пакете у меня лежала коробка с тортом из кондитерской у вокзала, я купила его утром, потому что с пустыми руками к маме не ходят. С порога отдать не вышло: мама на меня не смотрела, а потом стало не до торта. Я вынула коробку и поставила посреди стола, рядом с маминым пирогом.
– Это вам к чаю, – сказала я. – Завтра я вношу задаток.
– Выйдешь сейчас – можешь не возвращаться, – сказала мама.
– Ну и живи в своей конуре, – сказал дядя Толя мне в спину.
Рома догнал меня у калитки.
– Лид, подожди. Я не знал, что они тебе не сказали. Честно.
– Я верю, Ром.
– Слушай. – Он оглянулся на окна кухни. – Дай хоть сто тысяч. Как подарок на свадьбу, просто подарок. Я скажу, что ты сама предложила. Галина Сергеевна отойдёт, Карина успокоится. Придёшь на свадьбу как человек, а не будешь сидеть дома одна.
– Нет, Ром.
Сто тысяч у меня были. От них квартира бы не рухнула, банк бы не заметил. Я стояла у калитки и знала это точно. Но я не хотела покупать себе стул за свадебным столом сестры. Даже за сто тысяч. За сто тысяч особенно.
– Передай Карине, что я её поздравляю, – сказала я и закрыла калитку за собой.
В автобусе я позвонила Нелли Борисовне.
– Завтра в десять можно?
– Приезжайте, – сказала она. – Только разговор у нас будет уже другой, Лидочка.
Нелли Борисовна встретила меня без фартука, в блузке с брошкой, и сразу провела на кухню. Лимоны на клеёнке были вытерты до блеска.
– Те, субботние, предложили два девятьсот пятьдесят, – сказала она, не садясь. – Без торга. Я сказала, что отвечу им до обеда.
– Мы же договаривались на два девятьсот.
– Договаривались на вторник, – напомнила она. – А сегодня понедельник, только уже следующий. Вы меня поймите, деточка. Я к дочке еду, у неё двое в одной комнате, мне там с пустыми руками нельзя. Мне каждая тысяча.
Пятьдесят тысяч. Ровно столько стоила неделя, которую я прождала, потому что мне, по словам сестры, не горело.
– Хорошо, – сказала я. – Два девятьсот пятьдесят.
Нелли Борисовна выдохнула и наконец села. Исправила ручкой цифру в договоре, мы обе расписались на полях возле исправления. Я перевела задаток с телефона, прямо за этим столом, и показала ей экран: 100 000 ₽, «Перевод выполнен».
– Ну всё, – сказала она и вдруг улыбнулась, впервые за утро. – Теперь банк. Вешайте свои часы, Лидочка.
– Ещё не повесила.
– Повесите.
Из подъезда я написала маме: «Задаток внесла. Заводская, четырнадцать, квартира тридцать два. Приезжай, когда захочешь». Две серые галочки стали синими через минуту. Ответа не было ни в тот день, ни на следующий.
Банк посмотрел квартиру, оценщик походил по комнатам с рулеткой, Нелли Борисовна поила его чаем. Сделку подписали третьего сентября, в банке, в тесной переговорной с искусственным фикусом.
В понедельник, восьмого, мне написала Карина. Не позвонила, а написала, длинно, без запятых, как пишут, когда торопятся отправить, пока не передумали: «Лид ты только не обижайся мама сказала тебя не звать. Рассадку уже напечатали. Сама понимаешь ты сама так выбрала. Рома тебе привет передаёт».
Через минуту пришло второе, от мамы, первое за месяц: «Забери своё барахло из комнаты до пятницы. Там у молодых гардеробная будет. Коробки в гараже».
Я сидела в офисе над маршрутом до Пензы и читала оба сообщения по очереди. Потом ответила. Карине: «Поздравляю. Будь счастлива». Маме: «Заберу в четверг, после шести».
В четверг мама ждала меня в гараже. Она переставляла банки на полке, огурцы к огурцам, лечо к лечо, хотя никакой нужды в этом не было. Мои коробки стояли у ворот, три штуки, перевязанные бечёвкой. На верхней маминым почерком: «Лида. Школа».
– Я думала, ты Толю попросишь привезти, – сказала она, не оборачиваясь.
– Он бы не повёз, мам.
– Не повёз бы, – согласилась она. Банка с лечо встала на место. – Свадьба в субботу. В три, в «Берёзке». Карина плачет, что тебя не будет.
– Меня не позвали.
– А ты позвонила бы. Извинилась.
– За что?
– За воскресенье. – Мама наконец повернулась. – Ты отца при всех во вранье обвинила. При Роме. Отец на тебя полдома пятнадцать лет тратил, учебники тебе, куртки, а ты ему ни разу спасибо не сказала.
– Он мне отчим, мам. И это было враньё.
Она открыла рот и закрыла. Я сняла со связки ключ от дома, старый, с брелоком-рыбкой, который сама выбирала в седьмом классе в ларьке у рынка. Рыбка давно облезла, от краски осталась одна чешуйка у хвоста. Я положила ключ на полку, между огурцами и лечо.
– Это ещё что? – спросила мама.
– Ключ. Дом же Карины. Пусть у неё и будет.
– Демонстрацию мне устраиваешь? Тебе этот ключ мать давала, чтобы ты в любое время могла прийти.
– Я и пришла, мам, – сказала я. – Когда позвали. Забрать барахло до пятницы.
Мама взяла ключ, подержала на ладони и положила обратно. Не мне в руку, а на полку. Таксист посигналил у ворот. Я вынесла коробки по одной, мама не помогала и не мешала, только стояла у полки и смотрела на рыбку.
В пятницу вечером позвонил Рома. Я как раз заклеивала скотчем последнюю коробку на съёмной квартире.
– Лид, привет. Ты извини, что я. Карина не знает, что я звоню.
– Привет, Ром. Что-то случилось?
– Нет. То есть да. – Он помолчал. – Завтра же. Приходи, а? Хоть в ЗАГС. Там рассадки нет, там все стоят. Постоишь сзади, Карина тебя увидит. Она вчера спрашивала, правда ли ты ключ отдала. Долго потом сидела в машине.
– Правда, отдала.
– Вот. – Он вздохнул. – Она не такая, как кажется, Лид. Её просто всю жизнь за руку водят.
– Я знаю, Ром. Я её водила первая.
– Ну так приходи.
– Нет, – сказала я. – Завтра я получаю ключи от квартиры. Нелли Борисовна в девять уезжает.
– В тот же день? – Он даже засмеялся, коротко и растерянно. – Ну вы, сёстры, даёте.
– Поздравь её от меня, Ром. По-настоящему поздравь.
Он обещал. Я положила телефон на коробку с надписью «Лида. Школа» и долго смотрела на бабушкины часы. Завтра их надо было везти аккуратно, маятник снять и завернуть отдельно, в шарф.
Нелли Борисовна отдала мне ключи в девять утра, на лестнице, уже в плаще и с сумкой на колёсиках. Внизу ждала машина, зять приехал за ней из Тулы ещё ночью.
– Два от верхнего замка, один от нижнего, и почтовый, – сказала она и вложила связку мне в ладонь. – Дюбели я вам на подоконнике оставила, шестёрку. Не благодарите.
– Нелли Борисовна, а вы как? Не жалко уезжать?
Она поправила брошку и посмотрела на свою дверь, уже не свою.
– Сорок лет тут прожила, деточка. Мужа отсюда проводила, дочку отсюда замуж отдала. – Она помолчала. – Дочка зовёт, говорит: мама, что ты там одна. А я ей: так я и не одна, у меня соседи, поликлиника рядом. Не слушает. Ну я и сдалась. Еду жить на раскладушке за шкафом, зато к своим.
– Вы же можете вернуться. Если там не сложится.
– Куда? – Она кивнула на мои ключи. – Квартира теперь ваша. Это у вас, молодых, всё туда-сюда. А у меня теперь там дом, где дочка. Какой ни есть.
Снизу посигналили. Нелли Борисовна взялась за ручку сумки и пошла вниз, ступенька за ступенькой, и на площадке четвёртого этажа обернулась:
– Часы только повесьте, Лидочка. Без часов квартира как вокзал.
Я перевезла вещи в два рейса на грузовом такси. Кровать, коробки, микроволновку, бабушкины часы, завёрнутые в одеяло, и маятник в шарфе. Сложила всё у стены в комнате и до вечера мыла окна. Свадьба у Карины начиналась в три.
В восемь вечера я села на подоконник с бутербродом и открыла телефон. Рома выложил короткое видео из «Берёзки». Карина в белом кружеве кружилась под руку с отцом, гости хлопали в такт. За столом у окна сидела мама в синем платье, том самом, которое мы с ней выбирали на мой выпускной, и смеялась чему-то, прикрывая рот ладонью. Видео кончилось и пошло по кругу.
Я досмотрела его второй раз и выключила телефон.
Потом слезла с подоконника и села на пол посреди пустой комнаты, спиной к своей стене. Я достала из кармана связку ключей и сжала её в кулаке так, что острые бородки впились в ладонь. Во дворе кто-то загонял машину на стоянку, хлопали двери подъезда, а у меня было тихо. Это была моя тишина, и за неё я никому ничего не была должна.
Мама позвонила в первое воскресенье октября, в половине девятого утра. На экране высветилось, как раньше: «Галина Сергеевна».
– Лида, – сказала она и замолчала. Потом ещё раз: – Лида. Это я.
– Я вижу, мам.
– Не разбудила?
– Нет.
– Я звоню сказать. – Она остановилась, и я услышала, как она набирает воздух, словно перед тем, как нырнуть. – Прости меня. За чат этот дурацкий. За то, что сказала тогда, про мать. И за дом. Это Толя придумал, а я промолчала. Не надо было мне молчать.
Я ничего не ответила. В новой квартире было слышно, как гудит холодильник.
– Ты слышишь меня?
– Слышу, мам.
– Я кредит тогда взяла, – сказала она быстрее, будто боялась не успеть. – На путёвку им. На три года. Ты не думай, я не за этим звоню. Я сама справлюсь.
– Я и не думаю.
– Карина тебе магнит привезла с Мальдив. С черепахой. Переживает, что вы так. – Мама помолчала. – Можно мы к тебе приедем? Посмотреть, как ты устроилась. Я пирог испеку, капустный.
– Приезжай, мам, – сказала я. – В субботу, к двум. Только одна.
– Как одна? А Карина?
– Карину не бери.
– Лида, она же сестра тебе.
– Сестра. А в гости я зову тебя. – Я встала и подошла к окну. Во дворе мальчишка гонял голубей. – И ещё, мам. Про деньги ни слова. Ни про кредит, ни про дом, ни про то, кто кому что должен. Приедешь – будем пить чай. Начнёшь про деньги – провожу до остановки.
В трубке стало тихо, так тихо, что я проверила, не сбросился ли звонок.
– Без меня она обидится, – сказала мама наконец. – Скажет, что я её бросила ради тебя.
– Пусть обижается, – сказала я. – Ты приглашена, мам. Ты.
Она снова помолчала. Я считала голубей во дворе и насчитала девять.
– Хорошо, – сказала она. – Одна. Капустный, значит.
– Капустный.
Дрель я купила в тот же день, в строительном у остановки, самую дешёвую, с зелёной ручкой. Продавец показал, куда нажимать, и посоветовал в выходные до обеда не сверлить, соседи такого не любят.
Было два часа дня. Я отмерила от пола полтора метра, поставила карандашом крестик и долго не решалась нажать. Бетон оказался крепким, дрель визжала и вырывалась из рук, белая пыль сыпалась мне на носки. Дюбель Нелли Борисовны вошёл в стену плотно, как будто его там и ждали.
Карина так и не написала. Магнит с черепахой я видела только на её странице. Сестра снялась с ним в дверях моей бывшей комнаты: за её спиной до потолка шли новые полки, вешалки, коробки для обуви. Под фотографией стояло: «Наша гардеробная мечты». Я посмотрела на неё и закрыла страницу. Писать ничего не стала.
В субботу в два мама приедет. Одна, так мы договорились. Приедет ли одна на самом деле и сумеет ли весь вечер не говорить о деньгах, я не знала. Может, надо было дать им тогда ту сотню. Может.
Я развернула часы, вставила на место маятник и повесила их на шуруп. Качнула маятник пальцем. Часы пошли.
Теперь, чтобы узнать, который час, мне больше не нужно наклоняться.
— Уходи. И матери передай: я не безродная дойная корова для вас, — отрезала Валерия бывшему мужу.