Андрей пришёл с работы в пятницу, десятого октября, и я сразу поняла: что-то решил. Когда он что-то решает, он не разувается в прихожей, а проходит к столу прямо в ботинках, и телефон кладёт экраном вниз, будто там лежит что-то тяжёлое.
— Зарплату дали, — сказал он.
— Хорошо, — ответила я и помешала суп. — Мне завтра на рынок, возьму мешок картошки, пока дешёвая.
— Я маме всё перевёл.
Я выключила конфорку. Испугаться я не успела, просто суп был готов, а мне надо было чем-то занять руки.
— Всё — это сколько?
— Всё — это всё. Семьдесят восемь.
В сентябре управляющая компания меняла у Любови Ивановны стояк. Рабочие разбили в ванной половину плитки и сорвали короб. Свекровь постояла над этой разрухой и сказала, что раз так, то в шестьдесят семь лет она хочет пожить по-человечески. Бригаду ей нашла соседка. Смету свекровь показывала нам по видеосвязи. Цифру я тогда разглядела плохо, зато хорошо разглядела, как Андрей, услышав её, закрыл глаза.
— Андрюш, а мы? — спросила я. — Коммуналка, продукты. У тебя бензин.
— Всю зарплату маме, а ты как-нибудь сама! — Он сказал это громче, чем нужно на нашей кухне, и, кажется, сам это услышал. — У тебя летние лежат. Не пропадёшь.
Летние. Я работаю администратором на базе отдыха «Тихая заводь»: пятьдесят километров от города, сосны, озеро, двенадцать домиков и баня. С мая по конец сентября я живу этой работой: заезды, выезды, ключи, жалобы, чей-то забытый паспорт, чья-то свадьба на сорок человек, которых в последний момент оказалось пятьдесят пять. Персонал возит служебный «пазик», в семь утра от автовокзала и в девять вечера обратно. В октябре база закрывается, «пазик» встаёт в гараж, а я до весны сижу дома. Беру подработки, когда они есть, а иногда сижу без всего.
У нас с самого начала так повелось: летом основные деньги мои, зимой его. Мои летние, сколько бы их ни было, уходили на большое. Сначала на досрочные платежи по ипотеке. Мы закрыли её в апреле, и Андрей купил торт и написал на нём кремом «ВСЁ», криво, с маленькой буквой «ё». А этим летом мы впервые копили не на долг, а на радость, на машину. «Логану» четырнадцать лет, пороги у него рыжие, и каждую осень Андрей говорит, что ещё одну зиму он вытянет, и всё. Пятьсот сорок тысяч лежали на моём накопительном счёте, и мы оба знали, для чего они.
А зимой хозяйство тянула его зарплата. Это и называлось «наше». За все эти годы он ни разу не сказал, что мои летние — мои. А я ни разу не сказала, что его зимние — его.
— Давай так, — сказала я. — Маме половину, нам половину. А я с летних могу дать ей тысяч пятьдесят на плитку, если не хватает.
Он посмотрел на меня так, будто я предложила что-то неприличное.
— Мама у тебя не просила.
— Она и у тебя не просила всё.
— Это моя мать, Лера. Она одна. Я ей обещал, в понедельник бригаде платить. Что мне, прийти и сказать: извини, жена разрешила половину?
Тогда я не стала спорить. Андрея я знаю четырнадцать лет: если он что-то пообещал матери, его можно только переждать. Ванная — это месяц, ну полтора. Я решила, что так он гасит перед ней вину за то, что сам ездит к ней раз в две недели. Пусть. Месяц я продержусь.
Вечером, когда он уснул, я достала с полки тетрадь в клетку, в которой летом вела список, кто сколько должен за баню, вырвала исписанные листы и на чистом написала: «Октябрь». Это у меня с работы. Если на базе к вечеру не сходится число полотенец с числом гостей, я не ложусь, пока не найду, где разница. Я не жадная. Просто когда цифры расходятся, у меня внутри что-то начинает зудеть.
Первые дни всё было почти как всегда. Я купила картошку, лук, курицу и стиральный порошок, заплатила за свет и за воду. Андрей по утрам забирал контейнер с обедом, который я собирала с вечера, и уезжал на «Логане» к себе на участок. Он электромонтёр городских сетей, участок у них в промзоне на другом конце города, на машине двадцать пять минут. По вечерам он ел, смотрел телевизор, спрашивал, нет ли ещё котлет. Про маму мы не говорили, и про деньги тоже.
Во вторник он, уже обувшись, сказал:
— Подкинь две тыщи на бензин. Я на нуле.
Я перевела. А когда за ним закрылась дверь, записала в тетрадь: «Бензин (А.) — 2000». Через неделю он попросил ещё полторы, и я записала и их. Тогда меня кольнуло в первый раз, ещё смутно. «Как-нибудь сама» почему-то касалось только меня. Сам он ни разу не заикнулся, что будет как-нибудь сам.
Пятнадцатого позвонила Виктория Олеговна, управляющая нашей базой.
— Лер, ты сидишь? — Она всегда так начинает, даже когда новость хорошая. — У нас на зиму корпоративы пошли. Все выходные с середины ноября забиты, и Новый год под ключ, на пять дней. Пойдёшь администратором? Пятница, суббота, воскресенье, плюс праздники. Оплата посменно, ночуешь в служебном. Только «пазика» зимой не будет, сама понимаешь.
Я понимала. Туда ходит рейсовый до Мшинки, два раза в день, а от Мшинки до базы ещё семь километров лесом.
— Мне не на чем, Виктория Олеговна.
— Подумай. Может, муж будет возить. Мне до первого ноября надо людей расставить, в ноябре я уже не найду никого толкового.
Вечером я спросила Андрея. Спокойно спросила, за ужином, ничего не требуя:
— Сможешь в пятницу утром меня отвозить, а в воскресенье вечером забирать? Или давай я на выходные буду брать «Логан». Бензин мой.
— Сто километров туда-обратно, по два раза? По лесу? — Он даже вилку отложил. — Лер, ты за руль три года не садилась. Там грунтовка, там зимой никто не чистит. Мне в понедельник на нём на работу ехать, а не из кювета его тянуть.
— Я нормально вожу.
— Нет.
Он сказал это так же, как про маму: окончательно и даже без злости. Я перезвонила Виктории Олеговне и сказала, что подумаю.
Девятнадцатого, в воскресенье, мы поехали к свекрови. Ей нужно было освободить кухню: в ноябре бригада переходила туда, а верхние шкафы она снять не могла, да и не стала бы. Андрей позвал меня ещё в пятницу, буднично, как зовут человека, которого и спрашивать не надо.
У Любови Ивановны пахло цементной пылью и валерьянкой. Двери в ванную не было, на её месте висела плёнка, а за плёнкой кто-то оставил ведро с засохшим раствором. Свекровь была весёлая и раскрасневшаяся, в старой Андреевой рубашке поверх кофты.
— Ой, дети мои, — сказала она и поцеловала сначала его, потом меня. — Проходите, только не разувайтесь, тут всё равно.
Андрей с отвёрткой полез снимать шкафы, а я носила посуду в комнату и раскладывала её по газетам на диване. Тарелки, банки с крупой, сервиз, которым никто никогда не пользовался. Когда я пришла за очередной стопкой, свекровь стояла у холодильника и разглаживала прижатый магнитом листок.
— Вот, смотри, Лерочка, мне прораб расписал, чтобы я не путалась.
На листке, крупным почерком человека, привыкшего писать на коробках, было: «Ванная — октябрь. Кухня — ноябрь, декабрь. Коридор, двери — январь». Напротив каждого месяца стояла сумма, а ниже — «Аванс бригаде до 10-го числа».
— До января? — спросила я.
— До конца января, — с гордостью сказала Любовь Ивановна. — Андрюша говорит: мам, к февралю закроем. Я ему: а вы-то как, сынок, вам же жить. А он: у Леры летние, мы до весны на них спокойно протянем, а машину весной купим, Лера ещё сезон отработает. — Она взяла меня за руку, и ладонь у неё была шершавая от этой пыли. — Я тебе, Лерочка, так благодарна. Я знаю, что это и твои тоже.
Она говорила искренне. Она правда думала, что я согласилась, иначе не стала бы благодарить. Из комнаты Андрей крикнул, чтобы кто-нибудь подержал дверцу. Я пошла и подержала.
Шкафы мы сняли к четырём часам. Любовь Ивановна дала нам с собой банку огурцов и пакет пирожков с капустой. Пирожки она испекла ещё утром, у соседки, потому что своя духовка уже стояла в коридоре, замотанная плёнкой.
В машине я долго молчала. Мы выехали на проспект и встали на светофоре, и тогда я спросила:
— До января?
— Ну а что ты хотела. — Он смотрел на светофор. — За месяц такой ремонт не делают.
— Ты сказал маме, что я согласна.
— А ты против? — Он наконец повернулся. — Против мамы?
— Я против того, что ты делаешь ей ремонт моими летними, а говоришь, что своей зарплатой.
— Я своей зарплатой.
— А живёшь на чьи?
Загорелся зелёный, сзади посигналили. Андрей тронулся и включил радио. Под радио мы и доехали до дома.
В ту ночь я снова открыла тетрадь и посчитала. За девять дней октября с летних ушло двадцать шесть тысяч триста: коммуналка, продукты, его бензин, его сигареты, которые он попросил купить, «раз ты всё равно в магазине». Если так до конца января, к весне от пятисот сорока останется в лучшем случае половина. Машины не будет ни весной, ни потом. Будет новая кухня у Любови Ивановны, и будет «Логан», который ещё одну зиму вытянет.
Злости я не почувствовала, только неловкость, как бывает, когда понимаешь, что тебя давно посчитали, а ты не заметила. Он не взял у меня денег. Он просто сделал так, что мои деньги сами потекли туда, куда нужно ему, а для себя оставил благородное «всю зарплату маме».
Двадцать восьмого Андрей пришёл с работы, сел напротив меня и открыл в телефоне какую-то страницу.
— Страховка второго кончается. Переведи двенадцать с летних. И на шиномонтаж ещё три, по прогнозу на следующей неделе снег.
Я смотрела на него и думала, что он даже не слышит, как это звучит. Для него это было продолжение того же порядка: его деньги ушли маме, всё остальное делается на летние.
— Нет, — сказала я.
— В смысле?
— Ты сказал — как-нибудь сама. Я и живу сама. Коммуналку плачу сама, продукты покупаю сама, тебе на бензин даю сама. Я тебя кормлю, Андрей, уже третью неделю. А страховку на твою машину — нет. Дальше ты тоже как-нибудь сам.
— Это же для семьи машина!
— Для семьи — это та, на которую мы летом копили. Ты эти деньги до весны расписал маме на кухню. А «Логан» твой, ты его до свадьбы покупал. Ты сам всегда так говорил, когда я просила его взять.
Он встал так резко, что стул проехал по плитке.
— Мне на работу! Ты что, хочешь, чтобы я в промзону на автобусе с пересадкой мотался? Час десять в одну сторону?
— Попроси у мамы. Ты ей семьдесят восемь перевёл.
— Мама на ремонт.
— А я на что? — спросила я. — Скажи, на что я.
Он не ответил. Взял сигареты и ушёл на балкон. Я сидела на кухне, слушала, как он там кашляет, и думала, что сейчас должна заплакать. Но не плакала, а думала про грунтовку до базы, про семь километров лесом и про то, что в сентябре видела в Мшинке объявление о продаже «Гранты». Потом сообразила, что та «Гранта», наверное, давно продана.
Утром, когда он уехал, я позвонила Виктории Олеговне.
— Я выйду, — сказала я. — Все выходные и Новый год. Буду на своей машине.
— На своей? — Она помолчала. — Ну, Лера. Ну наконец-то.
Я не стала объяснять, что машины у меня ещё нет.
Следующие десять дней я занималась тем, что умею лучше всего: сверяла. Летние я поделила в тетради на три части. Больше всего уходило на машину. Отдельно лежало на жизнь до первой оплаты с базы, и ещё немного — на то, что обязательно случится, но неизвестно когда. Объявления я смотрела вечерами, с ноутбука, и к каждой машине выписывала год, пробег, число владельцев и вопросы, которые хотела задать. Половина продавцов на вопросы не отвечала, и этих я вычёркивала сразу. Одному, который написал «всё вживую», я позвонила, и он в первую же минуту трижды назвал меня «девушка» и дважды «хозяюшка». Его я тоже вычеркнула.
Андрей всё это видел. Пару раз он заглядывал мне через плечо, хмыкал и уходил. Наверное, думал, что я его пугаю. Я его не пугала. Я просто больше ничего не ждала от него и делала своё.
Второго ноября страховка у «Логана» кончилась. Третьего он поехал на шиномонтаж менять резину. Вернулся через два часа, всё на тех же летних колёсах, и молча сел на кухне.
— Две шипованные лысые, на третьей грыжа, — сказал он, глядя в окно. — Мастер говорит, на таких зимой только до кладбища. Новый комплект — двадцать четыре.
Я поставила перед ним тарелку. Ела я из своих продуктов и его кормила из них же, и ни разу ему этим не попрекнула. Это я решила сразу: ужин он не будет выпрашивать. За ужином я не воевала.
— Я маме позвонил, — сказал он, не трогая вилку. — Она говорит, сейчас никак, у неё плиточнику аванс. Говорит, потерпи до декабря.
— Потерпи, — сказала я.
Он поднял глаза, видимо, ожидая продолжения: что я вздохну и скажу «ладно уж, переведу». Я ела суп.
Четвёртого, в праздник, выпал снег. Мокрый, тяжёлый, к вечеру он подмёрз, и во дворе по утрам кто-то скрёб лопатой. Пятого Андрей поставил будильник на без двадцати шесть. Я слышала, как он ходил по квартире в темноте, как искал шапку, которую не носил лет пять, потому что из машины в подъезд можно и без шапки. Потом хлопнула дверь. Я подошла к окну. «Логан» стоял под фонарём, по крышу в мокром снегу, а Андрей шёл к остановке, втянув голову в плечи, и в руке у него был мой контейнер с макаронами.
Мне стало его жалко. Я не притворяюсь, что не стало. Только жалость теперь была одно, а решение другое, и я впервые за четырнадцать лет их не путала.
Седьмого вечером я нашла «Гранту» восемнадцатого года, светло-серую, с одним хозяином. Продавал её мужчина лет шестидесяти, бывший учитель труда. В телефоне он сразу сказал, что машина жены, жена больше не водит, глаза, а сам он пересел на «Ниву», на дачу. Восьмого, в субботу, мы с ним встретились у сервиса на Заводской, и я заплатила две с половиной тысячи за диагностику. Механик полчаса гонял её на подъёмнике и сказал, что крашено одно крыло, по железу всё живое, тормоза нормальные.
— Резина зимняя есть? — спросила я учителя.
— На балконе, — ответил он. — Хорошая, два сезона. Отдам.
Он хотел четыреста восемьдесят, мы сошлись на четырёхстах шестидесяти. Деньги я перевела ему прямо в машине, со своего счёта на его, и, пока шёл перевод, смотрела на собственные пальцы на руле, как на чужие. Договор подписали на капоте. Он вынес с балкона четыре колеса в пакетах, помог закинуть их в багажник, и я поехала на шиномонтаж. Там меня уже не называли «хозяюшкой».
Страховку я оформила вечером, в телефоне, на одну себя. Вписывать кого-то ещё не стала. Поставить машину на учёт в ГАИ можно было в течение десяти дней, и я записалась через Госуслуги на следующую среду.
К дому я подъехала в половине девятого. Во дворе было темно, свободного места у подъезда не нашлось, и я встала рядом с «Логаном», под тот же фонарь. Когда я вышла, Андрей уже стоял у окна, я видела его силуэт на кухне. Он не отошёл.
Дома он ждал в прихожей.
— Чья?
— Моя.
— На какие?
— На летние, — сказала я и повесила ключи на крючок у двери. Там всю жизнь висели ключи от «Логана», а теперь висели двое: его и мои. — Как-нибудь сама.
Он смотрел на ключи. Я видела, как он считает. Считать он умеет хорошо, не хуже меня.
— Сколько?
— Четыреста шестьдесят.
— Ты потратила деньги на машину, — медленно сказал он. — Наши деньги на машину.
— Я потратила деньги на машину на машину, Андрей. Ровно на то, на что мы их копили. Просто ты этой весны больше не ждёшь.
— Дай мне её в будни. — Он сказал это сразу, без паузы, и я поняла, что он придумал это ещё у окна. — Ты всё равно на свою базу только по выходным. А я с понедельника по четверг буду на ней на работу.
— Нет.
— Почему?
— Потому что ты мне свою четырнадцать лет на выходные не давал. — Я сняла куртку. — И потому что страховка на меня одну. Хочешь, чтобы я тебя вписала, — это деньги. А у тебя все деньги у мамы.
— Машина куплена в браке, между прочим, — сказал он. — По закону она общая.
— По закону, наверное, общая. И летние мои были общие, когда ты на них три недели ел, а маме переводил своё. Если хочешь делить по закону — давай делить. Всё, с октября.
Он не захотел. Ушёл в комнату, сел на диван и включил телевизор, и до ночи мы не сказали друг другу ни слова. Я разбирала на кухне сумку, которую возьму в пятницу на базу, и думала, что первый раз в жизни знаю, на чём поеду и когда вернусь, и ни у кого не надо спрашивать.
В пятницу, четырнадцатого, Андрей ушёл, как всегда теперь, без двадцати шесть. Я встала вместе с ним, хотя мне можно было спать ещё час. Сварила кофе на двоих. Он выпил свой стоя, у окна, глядя на две машины под фонарём, свою и мою, и сказал:
— Подбросишь до участка? Тебе же всё равно ехать.
— Мне в другую сторону, Андрей. К девяти на базу, у нас вечером заезд на девяносто человек.
— Сорок минут крюк.
— А в воскресенье ночью, если что, обратно? — Я поставила его чашку в раковину. — Нет. Автобус в шесть десять.
Он постоял ещё немного, потом взял контейнер с гречкой и ушёл. Я смотрела в окно, как он идёт к остановке по чужим следам, в той самой шапке. «Логан» под окном уже совсем засыпало: последние дни снег не таял, и на крыше лежала ровная белая подушка. Мою машину я с вечера накрыла чехлом, который учитель труда тоже отдал мне, на прощание.
На базу я приехала без двадцати девять. Последние семь километров я ползла по грунтовке на второй передаче, и один раз меня чуть повело на повороте у старой лесопилки, там, где всегда ведёт. Виктория Олеговна стояла на крыльце администраторской и курила, хотя бросила ещё весной.
— Ну, показывай, — сказала она и, спустившись, обошла «Гранту» вокруг. — Нормальная. Только колёса на ночь в сторону леса не ставь, тут кабаны ходят, они глупые.
В субботу днём, когда мы с девочками накрывали банкетный зал, позвонила Любовь Ивановна.
— Лерочка, мне Андрюша сказал, у тебя теперь машина. — Голос у неё был радостный и немного виноватый, как у человека, который просит неудобное, но уверен, что ему не откажут. — Свози меня в понедельник в строительный за затиркой. А то я с ведром на автобусе, сама понимаешь, мне неловко.
— Любовь Ивановна, я на смене до воскресенья вечера, — сказала я. — А в понедельник у меня запись в ГАИ, переносили уже. Затирку можно заказать с доставкой, там бесплатно от трёх тысяч. Хотите, я вам вечером ссылку пришлю, и Андрей закажет.
— Андрюша, — повторила она. Потом сказала: — Ну хорошо, присылай.
Ссылку я прислала в тот же вечер, из служебной комнаты, где пахло еловыми ветками и средством для мытья стёкол. Любовь Ивановна ответила смайликом с розочкой.
В воскресенье я вернулась в одиннадцатом часу. Андрей сидел на кухне. Перед ним лежал листок, вырванный, как я сразу узнала, из моей тетради в клетку, и на нём столбиком было написано его почерком: «Резина — 24. Страховка — 12. Бензин — ?». Ниже стояло «Маме» и сумма, зачёркнутая дважды.
— В декабре маме сорок, — сказал он, не поднимая головы. — Остальное — на колёса и страховку. Плиточник подождёт.
Я молчала. Мне нечего было ему сказать, и, кажется, он ничего от меня и не ждал.
— Коммуналку давай пополам, — сказал он через минуту.
— Давай, — сказала я. — И продукты тоже.
— И продукты.
Он сложил листок вчетверо и сунул его в карман рубашки, туда, куда раньше клал квитанции с заправки. Я поставила чайник. Мы сидели молча, и это молчание было не таким, как после свекрови, когда он включил радио. Тогда он не хотел слышать, а теперь просто считал.
Утром в понедельник я снова встала вместе с ним. Он пил кофе у окна, а я смотрела через его плечо на двор. «Логан» стоял под снегом, белый, как торт. От нашего подъезда к остановке через весь двор тянулась одна-единственная утоптанная тропинка, и я знала, чья она. Андрей допил, надел шапку, взял контейнер, который собрал себе сам, и ушёл. В моей тетради на странице «Ноябрь» его графы больше не было.
Он узнал, что коллеги получают на 70% больше за ту же работу. Начальник сказал: «Ты же не просил прибавку»