– Ресторан я отменил, так что гостям звони сама, – сказал Лёня из прихожей и положил на полку ключ с красной пластмассовой биркой.
Я гладила его рабочую рубашку, синюю, с протёртым воротом. Утюг так и остался стоять на манжете, пока из-под него не зашипело. Подняла, посмотрела: пятна не было.
Сверху у Кондратьевых опять заиграл баян. Всё тот же вальс, и оборвался он на одном и том же месте.
– Какой ресторан? – спросила я, хотя другого ресторана у нас в жизни не было.
– «Акацию». Днём позвонил, после смены заехал, всё подписал. Предоплату вернули до копейки, я узнавал.
– Лёня, как отменил? Десятое октября! Двадцать шесть человек приглашены!
Он разулся, поставил ботинки носками к стене и прошёл мимо меня к раковине. Мыл руки долго, до самых локтей, будто вернулся из цеха, а не из ресторана.
– Глебу машину нашли, – сказал он в полотенце. – «Логан», не битый, хозяин в Мичуринск перебирается и до завтрашнего утра держал. Деньги из конверта я отдал. Остальное Глеб сам добрал, у тестя занял.
– Из какого конверта?
Глупо спросила. Он у нас был один, в серванте под скатертями, и на нём моей рукой было написано «Юбилей».
– Эля, только не начинай, – сказал Лёня. – Парню к шести на смену, автобус туда не ходит. Он третий месяц на попутках.
– А позвонить мне ты не мог? Спросить?
– А что бы ты сказала?
Он повесил полотенце на ручку духовки, криво, одним углом, и оно тут же сползло на пол.
– «Нет» бы сказала!
– Вот поэтому и не позвонил.
Я выдернула утюг из розетки. Шнур зацепился за ножку гладильной доски, и она поехала по линолеуму с таким скрипом, что Лёня обернулся. Посмотрел на неё, потом на меня, как будто прикидывал, кто из нас свалится первым.
– Звони им обратно, – сказала я. – Сейчас же. Пусть всё вернут как было.
– Поздно. На это число уже свадьбу записали, я сам видел, как девчонка в журнал вписывала.
– Тогда верни деньги. Глеб до ноября подождёт, ничего с ним не сделается.
– Деньги у хозяина, Эля. Завтра Глеб машину на себя оформляет.
Лёня сел на табуретку и достал из нагрудного кармана карандаш. Плоский, столярный, такой он носит при себе всю жизнь, точит ножом над газетой, а стружку ссыпает в горшок с алоэ, говорит, для земли полезно. На полях рекламной газеты он вывел цену столбиком, что-то вычел и подчеркнул. Линия у него всегда выходит широкая и жирная, ластиком её потом не возьмёшь.
– Салаты ты и дома нарежешь, – сказал он, не поднимая головы. – А машину дома не соберёшь.
Я взяла телефон и прямо при нём набрала «Акацию». Трубку сняла та самая девочка, что в августе принимала у нас предоплату, светленькая, с колечком в брови. Договорить ей я не дала.
– Как вы могли отменить без меня? Договор на меня оформлен! У меня гости, вы это понимаете вообще?
– Ваш супруг сказал, что вы в курсе, – ответила она ровным голосом. – Он пришёл с вашим экземпляром договора, и вносил тоже он, наличными. Мы вернули.
– Мало ли что он сказал!
– Извините. Дата уже занята.
Я нажала отбой и ещё долго стояла, прижав телефон ладонью к гладильной доске. Девочка была ни при чём, это я понимала и тогда. Лёня сложил газету вчетверо и сунул в нагрудный карман.
Про конверт надо объяснить, а то вы спросите, откуда у товароведа с оптовой базы деньги на ресторан. С прошлого ноября я каждый месяц откладывала по двенадцать тысяч. Одиннадцать раз я просила Лёню снять их с моей зарплатной, потому что карта моя двадцать лет живёт у него в бумажнике, и каждый раз сама клала купюры внутрь и прижимала сверху скатертью. Набралось сто тридцать две тысячи. Для нашей семьи это не шуба и не море. Это год, когда я говорила «нет» новым сапогам, поездке к сестре в Липецк и стиральной машине, которая третий год прыгает на отжиме.
Кошелёк у нас у Лёни потому, что так повелось с девяностых. Лёня у нас кассир: он платит за квартиру, он покупает резину, он знает, сколько осталось до получки. А я товаровед. За смену я сверяю по три-четыре накладных и нахожу пересорт там, где его не видит даже ревизор. А дома двадцать лет сдаю мужу зарплату, как у нас на базе говорят, на ответственное хранение.
И так было во всём. Лёня решал, а я узнавала вечером. Диван он купил, пока я стояла на инвентаризации. Дачу продал за неделю, я только съездила к нотариусу подписать согласие супруги. Свадьбу Глебу заказал в столовой при фабрике, потому что там свой человек и скидка. Каждый раз я спорила полвечера, потом мыла посуду, а утром всё выглядело так, будто мы давно решили это вместе.
Тогда, у гладильной доски, мне казалось, что и сейчас то же самое, только крупнее. Увидел машину, загорелся, посоветоваться забыл. Когда речь о Глебе, Лёня у нас быстрый.
***
Утром Лёня уехал с Глебом оформлять машину, а я открыла сервант. Конверт лежал на месте, аккуратный и пустой, с моей надписью наискосок. Я зачем-то заглянула внутрь. Потом ещё раз, как будто за ночь там могло что-то завестись.
Рядом стояла прозрачная папка с договором из «Акации». Мне был нужен номер мастерицы, которая делала на торт топпер, цифры из фанеры под золото, а записала я его в августе на обороте договора, больше было некуда. Номер нашёлся внизу, а над ним Лёниным карандашом было выведено число моих гостей и обведено два раза. Прикидывал, видно, во что обойдётся каждый.
Мастерица ответила с третьего гудка, рядом у неё пели дети. Сказала, что топпер уже готов, что предоплату, конечно, вернёт и что наберёт меня в понедельник, а сейчас у неё утренник в садике. Она не перезвонила ни в понедельник, ни потом. Я тоже больше не звонила. Где-то в чужом шкафу до сих пор лежат две мои золотые цифры.
Весь день я обзванивала гостей по тетрадке, где они были записаны столбиком, и ставила против каждого галочку, как на базе против принятой позиции. Говорила: по семейным обстоятельствам. В ответ слышала одно и то же: Эля, что случилось, все живы? Все живы, отвечала я. Все здоровы. У Глеба новая машина.
Лёня вернулся к ужину, насвистывая, и куртка у него пахла чужим салоном. Сел, подвинул к себе тарелку с котлетами. Я как раз дошла в тетрадке до его сестры.
– Нине тоже звонишь? – спросил он с набитым ртом.
– А ты хочешь, чтобы она с подарком к закрытой двери приехала?
– Скажи, что перенесли на весну. Весной на даче отметим, шашлыки, всё как положено.
– На какой даче, Лёня? Ты её три года назад продал.
Он хмыкнул и потянулся за хлебом. Про дачу он всегда хмыкал так, будто это я её продала.
– Ну не на даче. У Глеба во дворе, места полно.
– То есть я ещё и салаты туда повезу?
– А кто ещё? – Он даже вилку опустил. – Ты же у нас по салатам.
– Лёня, мне пятьдесят пять исполняется. Один раз в жизни.
– Всем один раз, – сказал он и подцепил вторую котлету. – Мне тоже было, в гараже с мужиками посидели, и ничего, живой.
– Ты в гараже сидел, потому что сам так захотел.
– Вот и ты захоти, – сказал он и засмеялся первым.
Я поставила галочку против Нининой фамилии и закрыла тетрадку.
Около десяти пришло сообщение от Глеба, фотография и под ней строчка. Лёня в комнате смотрел футбол с прикрученным звуком, было слышно, как свистят трибуны. Я положила телефон на холодильник экраном вниз и пошла отмывать сковородку. Строчку эту я прочитала только утром.
============================
Строчка была такая: «Мам, спасибо! Тёма в кресле уснул, не вытащить». На фотографии внук спал в детском кресле, щекой на ремне, а за ним на заднем стекле белела чужая наклейка с котом. Я долго думала, что ответить. Написала «поздравляю», стёрла. Поставила сердечко.
В воскресенье я встала в семь, как всегда, и поставила тесто. Лёня сидел за столом над банкой из-под кофе, где у него живут шурупы, и перебирал их пальцем, как гречку перед варкой.
– Давай по-честному, – сказала я. – Машина так машина, я поняла. Но пусть Глеб вернёт хотя бы шестьдесят тысяч до пятого числа. Я закажу стол в «Сирени», там дешевле, человек на двенадцать. Остальным скажу, что узким кругом.
– С чего он вернёт? Он и так у тестя в долгах.
– У тестя пусть ещё займёт, раз там дают.
– Эля, ну ты прямо как на базе. Приход, расход.
Он выбрал шуруп, повертел и положил обратно. Взял другой, подлиннее. Под полотенцем на подоконнике поднималась опара, пахло дрожжами и немного тёплым молоком.
– А как надо, Лёня? – спросила я.
– Ладно, – сказал он наконец. – Поговорю с ним сегодня. Будет тебе «Сирень».
– Точно поговоришь?
– Сказал же.
Я раскатала пласт тоньше обычного, как на праздничный пирог, и нашинковала капусту мельче, чем надо.
По воскресеньям они приезжали к нам всегда. С тех пор как Глеб женился, шесть лет подряд, без перерыва на отпуска и праздники. Я вставала в семь, ставила тесто, варила суп и второе на пятерых, с запасом, а в пятом часу они уезжали с контейнерами на неделю, и я до вечера мыла посуду.
Посчитайте сами, я на базе привыкла так считать. Больше трёхсот воскресений, и в каждом часов по пять у плиты. Если сложить, выходит больше двух месяцев без сна и выходных. Никто этого не складывал. Я тоже не складывала, до той осени.
Я не жалуюсь, обеды у нас были хорошие. Тёма лез ко мне на колени с ложкой, Глеб хвалил пирог, Олеся мыла чашки, хотя её никто не просил, Лёня рассказывал про фабрику. Это и было наше общее, так я думала. И за все эти годы ни разу не заметила, что общее у нас почему-то всегда стоит на моей плите.
***
Глеб позвонил в домофон три раза коротко, как в детстве. Тёма влетел первым и сразу к окну, смотреть на машину, которую отец поставил под нашими окнами, на место соседского «Ниссана». Олеся внесла торт из магазина и улыбнулась мне так, как улыбаются соседям в лифте.
За супом говорили про машину. Глеб рассказывал, как она заводится с полоборота, как дует печка, как хозяин оставил в багажнике трос и перчатки. Лёня кивал и подкладывал ему хлеба.
– Пап, за страховку спасибо, – сказал Глеб. – С аванса отдам.
– Не мне, – Лёня показал на меня подбородком. – С маминой карты платил. Мать благодари.
Я опустила половник обратно в кастрюлю.
– С моей карты? Когда?
– В пятницу, с телефона. Эль, ну а с какой ещё? Моя на резину ушла.
– А меня спросить?
– А что спрашивать? Карта у меня, деньги общие. Я в этот дом тоже приношу, между прочим, и побольше твоего.
Олеся опустила глаза и стала очень старательно вылавливать из тарелки лавровый лист. Тёма под столом стучал ботинком по ножке стула, ровно, как метроном.
– Глеб, – сказала я. – Отец обещал с тобой поговорить. Мне нужно вернуть хоть часть до пятого. Это на юбилей, который из-за машины отменили.
Глеб посмотрел на отца. Отец смотрел в хлебницу.
– Мам, откуда? – сказал Глеб. – Я тестю двести должен. Папа сказал, это подарок от вас двоих.
– Подарок, – сказал Лёня. – А подарки назад не забирают. Это даже по закону так.
– Мы же этот «Логан» с августа караулили, – сказал Глеб, как будто оправдывался. – Хозяин обещал до осени никому не отдавать. Дождался нас.
Я посмотрела на Олесю. Олеся смотрела в тарелку.
– А меня в этой семье кто-нибудь спросить собирался? – сказала я.
Лёня начал собирать со скатерти крошки в ладонь, по одной, будто пересчитывал.
– Я Глеба в девяносто седьмом на санках в ясли возил, – сказал он глухо, другим голосом. – Зимой, три километра по снегу. Автобус не ходил, на такси денег не было. Он в санках засыпал, а я шёл и думал: вырастет, будет у него своя машина, хоть лопну. – Он ссыпал крошки в пустую тарелку. – Вот. Лопнул.
Тёма засмеялся, он решил, что дед сказал смешное. Глеб встал и увёл его смотреть машину, а следом, прихватив куртку, ушла и Олеся.
Когда они уехали, Лёня пошёл их провожать и задержался во дворе. Из окна было видно, как он обходит «Логан» кругом и трогает ногой колесо. Я мыла посуду и одну тарелку, с синим ободком, вымыла два раза, пока не заметила, что она уже чистая. Потом села на табуретку, не снимая фартука, и сидела, пока не щёлкнул чайник.
Разговора до пятого не будет, это я поняла ещё за столом. «Сирень» так и осталась для меня вывеской на Советской.
Вот скажите, а вы бы кого первым заподозрили? Я Олесю. Всё сходилось, как в хорошей накладной: машину молодые присмотрели ещё летом, караулили её и нам молчали, а на прошлой неделе хозяин поставил срок, и Олеся насела на Глеба, Глеб на отца. А сыну Лёня отказывать не умеет, это я знала всю нашу совместную жизнь. Про «до завтрашнего утра» он, наверное, и сам поверил, так ему было легче. Никакого заговора, решила я тогда. Слабость, и всё.
Одна бумажка всё это время лежала у меня в серванте, в прозрачной папке. Я держала её в руках и так и не прочитала как следует. Товаровед, называется.
На подоконнике Тёма забыл машинку без одного колеса. Я вытерла её полотенцем и поставила на холодильник, рядом с магнитом из Анапы. Пусть стоит.
Лёня вернулся со двора и остановился в дверях кухни.
– В субботу едем к Глебу, машину отмечать, – сказал он. – Сваты будут. Ты платье своё надень, раз уж купила.
Платье висело в шкафу в чехле, зелёное, как бутылочное стекло, купленное к юбилею за четыре тысячи двести. Я сняла чехол с перекладины, поправила плечики и застегнула молнию до самого верха.
============================
Неделю мы с Лёней разговаривали только о том, кто купит хлеб. Он приходил с фабрики, ужинал, смотрел новости и уходил на балкон звонить Глебу. На базе я принимала машину с посудой и дважды пересчитала одну и ту же паллету с банками, чего со мной не случалось лет десять.
Платье в субботу я не надела. Надела серую водолазку и старую куртку.
У Глеба во дворе пахло дымом и мокрыми листьями. Сваты, Олесины родители, приехали раньше нас и уже сидели под навесом, а «Логан» стоял посреди двора, вымытый, с открытыми дверями. Через забор на нас смотрела соседская коза, белая, с обломанным рогом, и жевала с таким видом, будто её тоже пригласили.
Пока резали хлеб, я прикинула в уме. Машина стоила пятьсот двадцать тысяч, и моих в ней было чуть больше четверти. Одно колесо из четырёх. Я выбрала себе переднее левое, оно ближе к водителю.
Лёня поднялся первым, со стаканом морса.
– Давайте за машину! – сказал он. – И за мать. Мать у нас сама от юбилея отказалась, ради внука. Не каждая бы так смогла!
Сватья захлопала и потянулась ко мне чокаться. Сват одобрительно крякнул. Глеб смотрел в свой стакан.
– Я не отказывалась, – сказала я негромко, но под навесом было слышно. – Юбилей Лёня отменил сам, а мне сказал уже вечером. Деньги из моего конверта вон стоят, с открытыми дверями. Катайтесь на здоровье.
Сват поставил стакан мимо тарелки, прямо на хлеб. Олеся взяла Тёму за руку и повела в дом, хотя он туда совсем не хотел.
– Шутит мать, – сказал Лёня и засмеялся. – У неё юмор товароведский, не каждый поймёт.
– Я не шучу.
– Пап, – сказал Глеб. – Ты же говорил, мама сама согласилась.
– Согласилась, согласилась. – Лёня махнул рукой. – Неси шампуры, горит всё.
Глеб постоял и пошёл к мангалу. Шашлык у него и правда подгорел с одного бока. Сватья до конца вечера называла меня Эльвирой Ивановной, хотя до этого была просто Эля.
***
Коробку с карточками для гостей я отнесла в «Акацию» ещё в середине сентября, чтобы оформители заранее разложили их по столам. Карточки я полвечера выводила печатными буквами, с завитком на заглавной. В понедельник после смены я поехала их забирать.
В зале мыли пол, пахло хлоркой и вчерашними лилиями. Девочка с колечком в брови вынесла коробку из подсобки и поставила на стойку, но руку с крышки не убрала.
Я хотела сказать ей про тот звонок. Сказала: спасибо, что сохранили.
– Вы простите, что я лезу, – сказала она. – Только ваш муж ведь ещё в августе спрашивал, до какого числа можно отменить без потерь.
– В августе?
– Восьмого, у меня в журнале записано, когда вы вносили. Вы у витрины торты смотрели, а он у стойки задержался.
– И что вы ему ответили?
– Что до двадцать шестого сентября включительно, потом предоплата не возвращается. Он себе прямо на вашем договоре записал.
Она наконец убрала руку с коробки.
– Я его запомнила, – сказала она. – Он карандашом писал, плоским таким, как у строителей. Я ещё подумала: какой хозяйственный мужчина.
Я взяла коробку, она оказалась тяжелее, чем я помнила. На крыльце я поставила её на перила и минуты две искала в сумке проездной, хотя он лежал в том же кармашке, что всегда.
***
Дома я не стала разуваться. Прошла к серванту прямо в куртке, достала прозрачную папку и перевернула договор.
Цифра стояла там же, над номером мастерицы, обведённая два раза. Широкая жирная линия, такую оставляет только его столярный карандаш. Это было не число моих гостей. Это было число месяца, последний день, когда отмена ничего не стоит.
Значит, он всё решил восьмого августа. Не на прошлой неделе, когда машина будто бы подвернулась, а в тот самый день, когда я выбирала торт с малиной, а он отвёз меня домой и сказал: заказывай, мать, раз в жизни. Полтора месяца он ел со мной за одним столом, слушал, как я по вечерам спорю с Липецком насчёт горячего, и знал, какого числа всё это кончится. Отменил он за сутки до срока. Чтобы уж точно без потерь.
Олеся была ни при чём. Выходило, что молодые караулили машину с августа, потому что им было велено ждать. А мне Лёня не сказал ничего, и теперь я понимаю почему. Он не жадный и не злой. Он всю жизнь обходит ссоры, как лужи. Сказать мне в августе означало всё лето слушать и спорить. А поставить перед фактом за две недели означало один вечер крика, а дальше, думал он, само уляжется.
Он посчитал. Как я на базе считаю недостачу: списать сразу дешевле, чем полгода объясняться с ревизором. Только я считаю вслух, при всех, а он молча, на обороте моего же договора.
И Глебу он сказал, что я сама согласна. Чтобы сын не мучился, чтобы сваты не косились, чтобы всем было удобно. Всем, кроме одного человека, но этот человек у нас и так всегда соглашался.
Думаете, я сразу пошла к нему с этой бумагой? Я убрала договор обратно в папку, папку в сервант и поставила греть ужин. Можно было устроить скандал в тот же вечер. Только скандалы Лёня переживает легко: покричим, я помою посуду, и утром опять всё решено вместе.
Ночью я сидела на кухне с телефоном. Девочки с базы ещё в пятницу написали в общий чат: раз так, давай в субботу хоть с нами посидим, в кафе у рынка, мы угощаем. Я набрала: «Девочки, в субботу без меня. Посижу дома, не хочу раскачивать лодку». Палец так и остался над стрелкой.
Может, он прав? Сыну же, не чужим людям. Внуку. Что мне этот вечер, торт да тосты? Чем я буду лучше, если начну сейчас делить ложки на свои и общие? А если не начну, что будет на шестьдесят? Тоже кто-нибудь посчитает на обороте?
Я стёрла сообщение и написала другое: «Буду. Только угощаю я». Отправила и открыла заметки. До трёх ночи я сидела над квитанциями, чеками и выпиской по карте, которую, оказывается, можно заказать в приложении за минуту. Складывала, делила, подчёркивала. В шесть утра у соседей снизу запахло блинами, и я решила, что пора ложиться, хоть на час.
Утром я пошла в банк.
============================
В пятницу я отпросилась с базы на час раньше. Дома примерила платье на завтра и снимать не стала. Так и сидела на кухне в зелёном, за столом под клеёнкой в лимонах, и раскладывала бумаги, как перед ревизией: по краю стола, угол к углу.
Акт на бланке нашей базы, где я зачеркнула слово «инвентаризации» и сверху написала своё. Новая карта в бумажном конверте из банка. Квитанция за квартиру. Договор из «Акации», оборотом вверх. И ключ с красной биркой, который две недели пролежал на полке в прихожей.
Лёня пришёл в половине седьмого и начал ещё в дверях.
– Ты что с картой сделала? Я в автомагазине на Киквидзе щётки Глебу брал, двести сорок рублей! Карта не проходит, очередь стоит, кассирша на меня смотрит, как на жулика!
– Я её перевыпустила, – сказала я. – Старая больше не работает.
– Зачем?
Он прошёл на кухню прямо в куртке и ботинках, чего не делал никогда. Увидел платье и остановился посреди кухни с пакетом из автомагазина в руке.
– Ты всё-таки из-за машины, да? – сказал он. – Родному сыну пожалела? Внуку? Я для кого на фабрике горбачусь, для чужих людей?
– Сядь, Лёня.
– Я-то сяду. Мать называется. Нине расскажи, она не поверит.
Он бросил пакет на подоконник, и из него наполовину выехали щётки.
– И завтра, между прочим, все придут, – сказал он. – Нина с Витей, Глеб с Олесей, сваты. К шести. Я всех позвал, отметим тебе по-людски, дома. Салаты-то ты хоть можешь сделать? Или тоже нет?
– Сядь, пожалуйста.
Он сел. Табуретка под ним скрипнула, как всегда, на левую ножку. Телефон он выложил на стол экраном вверх, по привычке, чтобы видеть, кто звонит. Я подвинула к нему акт.
Сверху моим почерком было выведено: «Акт о прекращении общего». Лёня прочитал и хмыкнул.
– Это что, шутка такая?
– Это список, – сказала я. – Ты отменил мой юбилей. Я отменяю наше общее. По пунктам.
Пунктов было семь, и вслух я их читать не стала, он и сам грамотный. Общий конверт закрыт: моя зарплата теперь на моей карте, а карта у меня. Квартплата пополам, его половину я посчитала и подчеркнула дважды, вышло четыре тысячи триста восемьдесят. Продукты каждый покупает себе, его полка в холодильнике верхняя. Рубашки его, стиральная машина в ванной, порошок под раковиной. Воскресные обеды отменяются: Глеб с Тёмой приезжать могут, чай будет, пирогов не будет. Сплю я в Глебовой комнате, диван там раскладывается. Седьмой пункт был самый короткий: завтрашних гостей отменяет он.
Лёня дочитал и отодвинул бумагу от себя, как горячую сковородку.
– Ты чего, Эля? Тридцать два года живём. Из-за одного вечера в кафе?
– Не из-за вечера.
– А из-за чего? Из-за денег? Так они сыну пошли, не на сторону! Не пропил же я их!
– Я знаю, куда они пошли.
Я взяла договор и перевернула его перед ним. Цифра была на месте, жирная, обведённая два раза.
– Это ты написал восьмого августа, – сказала я. – Я у витрины торт выбирала, а ты спросил у девочки, до какого числа отменять без потерь. И записал. А я думала, это ты гостей посчитал.
Холодильник за моей спиной загудел и затрясся, как всегда перед тем, как выключиться. Лёня смотрел на цифру. Потом, не вставая, снял куртку, сначала с одного плеча, потом с другого, и повесил на спинку табуретки. Куртка съехала на пол. Он её не поднял.
– Девчонка сказала? – спросил он.
– Девочка сказала. А бумага подтвердила.
– Я Глебу слово дал, – сказал он глухо. – Ещё в августе. У него машина встала, он мне позвонил. Мне что, сына надо было обмануть?
– Сына ты тоже обманул. Сказал, что я сама согласна.
Он потёр лицо ладонью, сверху вниз, как будто умывался без воды.
– Посчитала, значит, – сказал он.
– Как ты. Только вслух.
– И что теперь? Разводиться будешь на старости лет? Людям на смех?
– Не буду. И никуда не ухожу. Ты сказал, у нас всё общее. Я тоже была общая. Больше нет.
Он долго смотрел на меня, на зелёное платье, на бумаги. Взял ключ с красной биркой, повертел и положил обратно, но уже не на стопку, а рядом.
– А Тёма? – сказал он. – Внук-то чем виноват, что ты ему пироги отменила?
– Пусть приезжает. Бабушка у него есть. Кухарки больше нет.
Я подвинула к нему его же телефон.
– Гостям звони сам, – сказала я.
Лёня взял телефон и посидел с ним, глядя на тёмный экран. Потом встал, перешагнул через куртку и вышел на балкон, прикрыв за собой дверь. Сквозь стекло было видно, как он набирает номер, подносит телефон к уху и тут же опускает. Потом набирает снова. Ключ я решила отдать Глебу, у нас ему лежать незачем. Я собрала бумаги в стопку, постучала ею о стол, выравнивая края, убрала в прозрачную папку, а ключ положила сверху.
***
В субботу я проснулась в Глебовой комнате от Лёниного голоса в коридоре. Он говорил с Ниной: нет, не заболела, нет, всё в порядке, просто отменяется, потом расскажу. Потом с Глебом, дольше и тише, и слов я не разобрала. Вечером я сидела с девочками с базы в кафе у рынка, в зелёном платье, и платила за всех. Торт девочки заказали в нашей же кондитерской, и там перепутали цифры, вышло пятьдесят шесть. Хохотали мы так, что официантка дважды подходила спросить, всё ли у нас хорошо.
Прошёл месяц. Лёня ест магазинные пельмени и освоил стиральную машину, правда, после двух футболок, ставших розовыми. Рубашки он носит в химчистку на Советской, по триста рублей за штуку, и каждый раз говорит об этом вслух в коридоре, чтобы я слышала. Нина всем рассказывает, какая я стала на старости лет.
Он теперь стучит в дверь Глебовой комнаты, прежде чем войти. За всю жизнь ни разу не стучал. И за этот месяц ни разу не назвал меня Элей. Эльвира, соль брала? Эльвира, квитанция пришла.
В четверг перед обедом ко мне на базу приехал Глеб. Я стояла со сканером у стеллажа с крышками для консервирования, их к зиме всегда не хватает. Глеб постоял, посмотрел, как я пикаю по коробкам, и достал из куртки конверт.
– Мам, я не знал, – сказал он. – Папа только на той неделе рассказал, как было. Тут пять. Буду каждый месяц привозить.
– Убери, – сказала я. – Это тебе подарок. А подарки назад не забирают, отец тебе объяснял.
– Мам.
– Тёму на чём-то возить надо. А с отцом у нас теперь раздельный учёт, разберёмся.
Глеб убрал конверт, но не ушёл. Достал из другого кармана сложенный листок.
– Это от Тёмы. Сам рисовал, никто не подсказывал.
На листке была серая машина с четырьмя колёсами, а за рулём сидела женщина в зелёном. Сверху печатными буквами было написано: «Баба едит». Я повесила листок над столом в своей подсобке, рядом с графиком инвентаризаций.
Квитанцию за квартиру я теперь кладу на полку в прихожей. Лёня приносит свою половину и пишет сумму прямо на квитанции плоским карандашом, жирно, чтобы я видела.
Я никого не выгоняла и ничего не делила через суд. Просто перестала лежать в серванте под скатертями, откуда меня можно взять без спроса, потому что общее.
Срок оплаты у него двадцать шестое, и число выбирала я.
А вы бы после стольких лет брака разделили с мужем полки в холодильнике и квартплату из-за одного юбилея? Или простили бы: деньги ведь ушли не чужим людям, а сыну и внуку?
Все текстовые материалы канала являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
По просьбе читательницы населенные пункты не указываются и изменены имена.
Мать мужа потребовала прописать в мою квартиру золовку. В ответ я молча сменила личинку