– Ты чего по моим карманам шаришь?
Гена стоял в дверях ванной с полотенцем на шее и смотрел не на меня, а на мою ладонь. На ладони лежал пластырь. Детский, в целлофановой обёртке, с нарисованным зайцем в синей кепке.
– Куртку в стирку собирала, как всегда, – ответила я. – Откуда это у тебя?
– Толик сунул. У него внучка, он для неё аптечку в сумке возит.
– А тебе зачем детский?
– Палец на смене рассадил, дал про запас. Надя, я пятнадцать дней на морозе был. Я домой приехал, а не на допрос.
– Тогда позвони Толику. Сейчас, при мне.
Он хмыкнул так, будто я попросила его позвонить губернатору.
– Толик на объекте. Там связь через раз.
– Напиши. Дойдёт, когда поймает.
Муж стянул полотенце, бросил его на стиральную машину и сел на низкую табуретку в коридоре, прямо на мои сапоги. Потёр лицо ладонями. Я ждала, что сейчас сорвётся на крик, он это умеет, когда устал. А он заговорил тихо и как-то растерянно:
– Надь. Мне пятьдесят два года. Спина не разгибается, я в поезде сидя сплю. Не могу я сейчас. Честно.
И посмотрел снизу вверх, будто просил пощады. Этот взгляд я знала. Так он смотрел на кладбище, когда хоронили его мать.
Двадцать лет я работаю кондитером в цехе при кулинарии и за эти годы усвоила одно: если крем расслоился, его не спасёт ни миксер на полной скорости, ни уговоры. Это видно сразу, сколько ни отворачивайся.
– Гена, у тебя кто-то есть? – спросила я прямо. – Скажи сейчас. Тарелки бить не буду, ты меня знаешь.
Он коротко засмеялся, без всякого веселья.
– Кому я нужен, старый пень с грыжей. Борщ погрей, если не жалко.
Борщ я погрела. А пластырь не выбросила, положила в кошелёк, в отделение для мелочи.
Двенадцать лет он ездил на вахту. Первые годы в Ухту, на компрессорную станцию, с пропуском в пластиковом кармашке и новогодними подарками от фирмы, где в коробке всегда лежали мандарины и пачка чая со слоном.
Лет семь назад сказал, что подрядчика сменили, платить стали меньше, подарков больше не будет. Деньги приходили ему на карту, он переводил мне на хозяйство, и суммы становились всё скромнее. Я не спорила. На севере тоже не сладко.
А последние года три он просил не провожать его на вокзал. Говорил, что не любит эти перронные прощания.
***
– Не лезь, – сказала Галина и плюхнула на весы очередной ком медового теста. – Узнаешь, а жить потом как?
Галина у нас технолог, старше меня на восемь лет и дважды в разводе, поэтому считает, что про мужей знает всё.
– А не узнаю, тогда как? – Я раскатывала корж и следила, чтобы край не пересох. – Каждый раз проверять карманы, когда стираю? Я так не согласна.
– Поговори с ним ещё раз.
– Поговорила. Он сказал, что он старый пень.
Галина засмеялась и тут же замолчала.
Я и сама не была уверена. Может, Толик и правда возит аптечку. Может, я выстроила целую чужую жизнь из куска целлофана с зайцем. Ночью лежала рядом с мужем, слушала, как он дышит, и дважды вставала на кухню пить воду.
Его телефон лежал на тумбочке экраном вниз. Я взяла его, нажала кнопку и увидела окошко для пароля. Раньше никакого пароля там не было.
Скандалить дома не имело смысла. Гена хорошо умел объяснять.
Спрошу про пароль, услышу про рабочие переписки и строгое начальство. Спрошу про пластырь, опять будет Толик с внучкой. Мне не нужно было очередное объяснение. Мне нужно было увидеть своими глазами.
Уезжал он в четверг вечерним воркутинским поездом. В среду, пока он смотрел хоккей, я сидела на кухне и в приложении купила билет на тот же поезд до Ухты. Плацкарт, девятый вагон, боковая полка у туалета. Сам Гена всегда брал купе, говорил, что там хоть выспаться можно.
– Отпустишь меня в четверг и пятницу? – спросила я Галину утром. – Отработаю в выходные.
– Куда собралась?
– В Ухту.
Галина долго смотрела на меня поверх очков, потом молча вписала свою фамилию в график на мои смены.
В четверг Гена поцеловал меня в прихожей, закинул на плечо чёрную спортивную сумку и сказал обычное:
– Не провожай. Через пятнадцать дней буду.
Я постояла у окна, пока его такси не свернуло за угол, и вызвала своё. На перроне было ветрено, пахло мазутом и жареными пирожками из ларька. Мужа я увидела сразу. Он стоял у пятого вагона в своей тёмно-зелёной куртке, отвернувшись от ветра, и говорил с кем-то по телефону.
Улыбался. Дома он давно так не улыбался.
Я подняла воротник, прошла мимо и забралась в свой девятый. Проводница посмотрела паспорт и сказала, что кипяток будет, как отъедем.
Поезд тронулся. Муж ехал в том же составе, в пятом вагоне, и ещё ничего об этом не знал.
============================
Соседкой напротив оказалась полная женщина в пуховом платке, которая ехала к сыну в Инту. Она сразу разложила на столике варёные яйца, огурцы и соль в спичечном коробке и велела мне есть.
– На север к кому? – спросила она, очищая яйцо одним движением.
– К мужу.
– Вахтовик?
– Вахтовик.
– Ох, милая. – Она покачала головой. – Мой тоже двадцать лет катался. Приезжал гостем, уезжал чужим. Ты ешь, до Ухты долго.
Я съела половину яйца, чтобы её не обидеть, и ушла в тамбур. На каждой стоянке стояла у двери и смотрела на перрон. В Коноше из пятого вагона вышли двое курильщиков в трениках, постояли и вернулись. Гены среди них не было.
Я легла на полку, не раздеваясь, и считала стыки рельсов, как в детстве. Сбивалась на третьей сотне.
Утром за окном потянулись ели, потом склады, трубы, серые пятиэтажки. Проводница прошла по вагону:
– Котлас! Кому выходить, собираемся!
Я вышла в тамбур. Дверь открылась, внутрь ударил мороз. Перрон был в грязном снегу, люди с сумками спешили к вокзалу.
Из пятого вагона вышел Гена с чёрной сумкой на плече. Курить он не остался. Он пошёл вдоль поезда к вокзалу, быстро, почти бегом.
– Папа! Папа!
Навстречу ему летела девочка лет шести в жёлтой куртке и вязаной шапке с помпоном. Гена бросил сумку прямо в снег, подхватил её и поднял над головой, как когда-то поднимал нашего Кирилла. За девочкой шла женщина в длинном тёмно-синем пуховике. Она подняла его сумку и поцеловала мужа в щёку.
Моего мужа.
Я взяла свои вещи и сказала проводнице, что схожу здесь. Та удивилась, что-то спросила про билет до Ухты, но я уже спускалась по ступенькам.
Шла я не быстро, выбирала, куда ступить между наледью. Гена увидел меня шагов за десять. Лицо у него стало такое, будто он на ровном месте оступился и летит. Он медленно опустил девочку на снег, но руку её не выпустил.
– Ухта, значит, – сказала я.
– Надя. – Голос у него сел. – Надя, не при ребёнке. Я тебя прошу.
– Гена, кто это? – спросила женщина.
Девочка дёргала его за рукав:
– Пап, пошли, мы с мамой блинов напекли, остынут же!
Я посмотрела на неё. Круглые щёки, варежки на резинке. Она ни в чём не была виновата, и устраивать при ней крик на перроне я не собиралась. Подошла к женщине и сказала тихо, чтобы девочка не расслышала:
– Меня зовут Надежда. Я его жена, двадцать шесть лет. Остальное пусть он вам расскажет сам. Я буду в кафе на вокзале до вечернего поезда.
Женщина побелела. Гена открыл рот, но я уже развернулась и пошла.
***
В кафе при вокзале стояли пластиковые столы и работал телевизор без звука. Я взяла чай в стакане с подстаканником и не пила его. Смотрела, как тает сахар.
Муж не пришёл. Через два часа прислал сообщение: «Надя, езжай домой. Приеду в воскресенье, всё объясню. Её не трогай».
Ещё через полчаса пришла она. Одна, без девочки. Сняла капюшон, села напротив и положила на стол красные от мороза руки.
– Оксана Лапина, – сказала она. – Варю к соседке отвела. Мне к двум часам в аптеку на смену, так что недолго.
Она была моложе меня лет на десять. Смотрела прямо, не отводила глаз.
– Я знала, что он женат, – сказала она, не дожидаясь вопросов. – Врать не буду. Он говорил, что вы давно живёте, как соседи. Что у вас больное сердце и уйти он не может, пока вы не поправитесь. Что полмесяца он здесь на лесопилке, а полмесяца ездит в Вологду за вами ухаживать.
Я поставила стакан.
– Я двадцать лет стою у печи по двенадцать часов. Последний больничный брала, когда сын в садик ходил.
Оксана долго смотрела в окно на пути.
– Вы думаете, мне сладко было? – наконец сказала она. – Полмесяца он тут, полмесяца там. У Варьки температура под сорок, а он в Вологде, у жены приступ. Я её ночью одна на такси в больницу везла. Шесть лет жду, что он переедет насовсем.
– Где он работает?
– Механиком на лесопилке. Семь лет уже. Пятнадцать дней через пятнадцать, у них так смены стоят.
Вот и всё. Никакой Ухты, никакой компрессорной станции и мандаринов в коробке. Семь лет его вахта заканчивалась на вокзале в Котласе.
– Он нам очень помог, – тихо сказала Оксана, и было видно, что говорит она это скорее себе, чем мне. – Мы с Варей в общежитии жили, в комнате, где по углам плесень. Четыре года назад взяли однушку в ипотеку. Первый взнос он отдал. Сказал, что с премий копил.
– Сколько? – спросила я.
Сама не знаю, зачем. Наверное, потому что двадцать лет взвешиваю всё до грамма.
– Восемьсот тысяч.
Ровно столько лежало на вкладе, который мы с Геной восемь лет собирали нашему сыну на первую квартиру.
============================
Гена приехал в воскресенье, как обещал. Я слышала, как он долго стоял на площадке, прежде чем открыть дверь своим ключом.
На кухню прошёл, не снимая куртки. Сел на табуретку у холодильника, как гость. Я поставила перед ним чай, он к нему не притронулся.
– Семь лет назад контракт в Ухте закрыли, – начал он, глядя в стол. – Всех разогнали. Я месяц искал, нашёл в Котласе. Платили вдвое меньше. Мне стыдно было тебе сказать, Надя. Ты тогда Кириллу за учёбу каждую копейку считала. Думал, пока скажу, что вахта, а там найду что-нибудь получше.
– А нашёл Оксану.
– Спину сорвал. Пошёл в аптеку за мазью. – Он потёр переносицу. – Я никого не искал. Так вышло. А потом Варя.
Я слушала и резала на доске яблоки для шарлотки, которую не собиралась печь.
– Хорошо, – сказала я, когда он замолчал. – Давай без судов. Разводимся через загс, общих несовершеннолетних детей у нас нет, это быстро. Квартира остаётся мне. Ты забираешь свои вещи и едешь к ним. Расходимся тихо, хотя бы ради Кирилла.
– Нет.
Он впервые поднял на меня глаза.
– Квартира общая, Надя. Покупали в браке, половина моя. Мне нужны деньги. У Оксаны ипотека ещё на двенадцать лет, а зарплата у меня сама знаешь какая. Я выделю свою долю через суд. Сначала предложу тебе выкупить, как положено, через нотариуса. Не выкупишь – продам.
– Чужим людям? В нашу квартиру?
– Имею право.
– А вклад? – спросила я. – Кириллов вклад, Гена.
Он отвернулся к окну и долго молчал. На подоконнике стояла герань, которую его мать когда-то привезла нам черенком в баночке из-под майонеза.
– Варя из бронхитов не вылезала, – сказал он глухо. – В общежитии стены чёрные были. Врач сказал, надо менять жильё. Я думал, верну. До того как Кирилл жениться соберётся, верну. Не успел.
Голос у него сорвался, и он провёл по глазам рукавом куртки, как мальчишка. Мне на секунду стало его жалко, по-настоящему. Двое детей, две женщины, и семь лет в поезде туда и обратно.
– Я никого не бросил, Надя, – сказал он. – Ни вас, ни их. Семь лет две жизни тащил.
– Ты взял деньги сына.
– Вклад был на мне, – ответил он уже спокойно. – Я его и закрыл.
Он встал, достал из шкафа свои зимние ботинки и ушёл. В загс мы потом сходили вместе, молча, как в поликлинику. А через десять дней в почтовом ящике лежал конверт с копией его иска о разделе квартиры.
***
Кириллу я позвонила в тот же день, как пришёл конверт. Хотела рассказать сама, раньше отца. Сын долго молчал, у него в Петербурге за окном шуршали машины.
– Мам, – сказал он наконец. – Я знаю.
– Что знаешь?
– Про Варю. Два года знаю. Папа приезжал ко мне на майские, я взял его телефон фотографии посмотреть, а там она. Он попросил молчать, сказал, сам тебе скажет.
Я опустилась на пол в коридоре, спиной к двери.
– И ты два года молчал.
– А что мне было делать? Своими руками вам всё разрушить? – Кирилл заговорил быстро, как всегда, когда оправдывался. – Мам, она мне по видео машет. Кирюшей зовёт. Она мне сестра. Папа говорит, ты ему ни копейки отдавать не хочешь.
– В суд подал он, Кирилл. Не я.
– Мне этот вклад не нужен, я сам ипотеку взял. Не надо из-за меня.
Ночью я не спала. Сидела на балконе в пальто поверх ночной рубашки и думала, что сын, может, и прав.
Отдать Гене половину, продать квартиру, купить однушку поближе к цеху. Пусть платит свою ипотеку. Девочка в жёлтой куртке ни в чём не виновата. Я достала из кошелька пластырь с зайцем и крутила его в пальцах, пока целлофан не нагрелся.
К утру поняла, что с однушкой я, пожалуй, смирюсь. А с тем, что восемь лет наших общих откладываний исчезли, будто их и не было, нет.
Юриста посоветовала Галина. Римма Сергеевна принимала в тесной комнате над аптекой, там пахло растворимым кофе.
– Квартира общая, иск законный, – сказала она, прочитав копию. – Спорить с тем, что половина его, бесполезно. Но при разделе суд учитывает общие деньги, которые один супруг потратил без согласия другого и не на нужды семьи. Если докажем, что вклад ушёл на первый взнос чужого жилья, эти деньги посчитают как уже полученные им.
– Как доказать? Банк мне ничего не скажет, вклад на нём.
– Суду скажет, попросим истребовать выписку. Но выписка покажет только, что деньги сняли. Куда они ушли, должен подтвердить человек. Кто вам назвал сумму?
– Она сама. Оксана.
Римма Сергеевна кивнула и придвинула к себе бланк.
– Значит, вызываем её свидетелем. Фамилию знаете?
– У неё дочке шесть лет, – сказала я.
– Я за вас не решаю. Я объясняю, как это доказывается.
Я посмотрела на очередь в аптеку внизу и продиктовала фамилию по буквам.
============================
Гена позвонил через неделю после того, как получил копии наших бумаг. Не кричал. Попросил встретиться до заседания, можно при юристе, раз мне так спокойнее.
В контору над аптекой он пришёл в новой серой куртке с капюшоном. Тёмно-зелёная, видимо, осталась в Котласе. На запястье у него была розовая детская резинка для волос с пластмассовой клубничкой. Он её, похоже, и не замечал.
Римма Сергеевна подвинула ему стул. Он сел на самый край.
– Не вызывай её, – сказал он мне, мимо юриста. – Надя, я тебя прошу. Оксана спать перестала. На работе с рецептом ошиблась, ей выговор влепили. Варя в садике спрашивает, почему мама плачет. Её в суд потащат, как преступницу.
– Свидетель не преступник, – сказала Римма Сергеевна.
– Да какая разница! – Он повернулся ко мне. – Я признаю эти деньги. Подпишу, что первый взнос был из вклада. Только убери её.
Римма Сергеевна переглянулась со мной и достала из папки заранее распечатанный лист.
– Это можно оформить мировым соглашением. Суд его утвердит, и свидетели не понадобятся.
Условия мы с ней написали позавчера, я знала их наизусть. Квартиру оценили в четыре миллиона. Половина его, то есть два. Но восемьсот тысяч с вклада тоже были общими, значит, четыреста из них мои, и он их уже потратил.
Эти четыреста вычитаются. Квартира остаётся мне, а я выплачиваю ему миллион шестьсот тысяч в течение четырёх месяцев.
– Четыре месяца? – Гена поднял голову. – Надя, мне ипотеку в мае платить. И в июне. Я на что буду?
– На то же, на что платил все эти годы, – сказала я.
Сама удивилась, как ровно это прозвучало. Раньше я так разговаривала только с поставщиком, который привёз в цех прокисшие сливки.
– Мне нужно время продать мамину дачу, – добавила я. – Она мне по наследству досталась, в раздел не входит. Раньше денег не будет.
Гена долго смотрел в лист. Взял ручку. Не подписал, а вдруг сказал совсем другим голосом:
– Ты мне на каждый день рождения торт пекла. С вишней и сметанным кремом. Двадцать шесть лет подряд.
– Двадцать пять, – ответила я. – В прошлом году ты был на вахте.
Он криво улыбнулся, будто хотел засмеяться и передумал, и расписался на всех трёх экземплярах. Потом встал, кивнул Римме Сергеевне и ушёл, не попрощавшись со мной. Я смотрела в окно, как он переходит улицу к остановке и на ходу поправляет на запястье резинку с клубничкой.
Через неделю судья утвердил соглашение минут за пятнадцать. Гена на заседание не приехал, прислал заявление, чтобы рассматривали без него.
***
Мамину дачу в Молочном купили в августе. Договор мы подписали в МФЦ ещё на прошлой неделе, а в субботу я приехала отдать ключи и забрать мамины банки из погреба. Остаток до нужной суммы я добрала кредитом на три года и перевела Гене всё раньше срока.
Покупатели были молодые: он в очках и с рулеткой, она беременная, и с ними дочка лет шести в панамке. Пока взрослые мерили сарай и спорили, где ставить теплицу, девочка носилась по участку, а потом слетела с крыльца и разбила коленку. Заплакала громко, на всю улицу.
– Сейчас, – сказала я её матери, которая пыталась присесть и не могла из-за живота. – У меня есть.
Я достала из кошелька, из отделения для мелочи, пластырь с зайцем в синей кепке. Целлофан за эти месяцы истёрся на сгибах. Налепила девочке на коленку и подула, как когда-то дула Кириллу.
– Заяц! – сказала она, сразу забыв плакать. – В кепке!
Я пошла выносить к калитке последнюю коробку. Банки звякали в ней при каждом шаге. Мамин крыжовник, мамины огурцы, подписанные её почерком крышки.
Кирилл позвонил, когда я уже стояла у калитки и ждала такси.
– Мам, привет. Я в Котласе. У Вари сегодня день рождения, семь лет.
– Хорошо, – сказала я.
– Папа просил передать, что деньги пришли.
– Я знаю, что пришли.
Он помолчал.
– Мам, зачем было Оксану в бумаги вписывать? Она ничего у тебя не брала. Там же Варя.
– Деньги взял твой отец. А куда он их отнёс, она знала лучше всех.
– Ладно. – Он вздохнул так, как вздыхал в детстве перед контрольной. – В сентябре я не приеду, у меня проект. Потом как-нибудь.
– Как-нибудь, – согласилась я.
Он сказал «ну, пока» и отключился. Подъехало такси. Девочка с заклеенной коленкой махала мне с крыльца, которое больше не было маминым.
Я до сих пор не знаю, что тогда было важнее. Четыреста тысяч, которые по закону были моими и ушли на чужую крышу, или сын, который теперь ездит на дни рождения в Котлас, а ко мне – как-нибудь. Вписали бы вы имя женщины с шестилетним ребёнком в судебную бумагу ради своих денег или отпустили бы их вместе с мужем?
Кольца нет, свадьбы нет, зато аппетиты уже как у законного владельца! — не выдержала Лена