Полка в кухонном шкафу была пустой. Вероника стояла перед открытой дверцей с пакетом молока в руке и смотрела на светлые круги на крашеном дереве. Четыре круга. Там, где утром стояли папины чашки.
Белые, с синей сеткой и золотым ободком. Отец купил их в Ленинграде в семьдесят девятом году, когда ездил туда в командировку, и привёз в коробке, переложенной газетами. Дома из них никогда не пили. Доставали только на Новый год и на мамин день рождения. Когда Вероника переезжала в свою квартиру, мама сама завернула чашки в полотенца и сказала: «Забирай. Папа бы хотел, чтобы они были у тебя».
— Кристина, — позвала Вероника. — Ты не видела чашки с полки?
Из гостиной донеслось шуршание, потом Кристина появилась в дверях кухни, в Вероникином халате, с телефоном в руке.
— Эти, с сеткой? Я их выкинула. Там у одной скол был, у другой ручка трескалась. Я нормальные купила, вон, на сушилке. Четыре штуки, по девяносто девять рублей.
На сушилке стояли четыре кружки ярко-розового цвета с надписью «Утро начинается с кофе».
— Когда выкинула?
— Да днём. Мусор выносила заодно. Ты чего такая? Это же просто посуда.
Вероника поставила молоко на стол, надела куртку прямо поверх домашней футболки и вышла. Мусоропровода в их доме не было, контейнеры стояли во дворе за трансформаторной будкой. Было уже темно, моросило. Она светила телефоном в баки и разрывала пакеты, пока не нашла свой, с очистками и упаковкой от пельменей. Чашки лежали на самом дне. Три были разбиты. Четвёртая, целая, без единой новой трещины, закатилась в угол пакета.
Вероника вытерла её рукавом и пошла домой.
Алексей сидел на кухне и ел пельмени. Увидел её с чашкой в руке и мокрыми волосами и отложил вилку.
— Ника, ты в мусорке рылась?
— Твоя сестра выбросила папины чашки.
— Я знаю, она сказала. — Алексей вздохнул. — Ну, неприятно, конечно. Но она же не со зла. Не знала. Давай я тебе на выходных новые куплю, красивые. Какие захочешь.
— Лёша, мне не нужны новые.
— Ну а что теперь сделаешь? Не убивать же её за чашки.
Вероника поставила уцелевшую чашку на пустую полку, ровно в один из светлых кругов, и закрыла дверцу. В ту ночь она впервые почувствовала, что в собственной квартире живёт как гостья.
Квартиру она купила за год до свадьбы. Небольшую двушку: маленькая спальня и гостиная побольше, совмещённая с кухней. Вероника копила на неё десять лет. Работала старшим специалистом в отделе закупок на заводе, брала дополнительные смены на инвентаризациях, каждый месяц откладывала треть зарплаты. Ей не хватало около восьмисот тысяч, и тогда мама, Валентина Ивановна, которая тридцать пять лет проработала медсестрой в районной поликлинике, отдала ей свои накопления.
— Я на пенсию ухожу, мне много не надо, — сказала она тогда. — А тебе жить. Бери, пока я могу дать.
Вероника брала с тяжёлым сердцем и потом три года каждую весну возила маму в санаторий в Ессентуки, хотя та отказывалась.
С Алексеем она познакомилась уже в своей квартире: он пришёл менять ей проводку, работал электриком в частной фирме. Через год поженились, и Алексей переехал к ней из съёмной комнаты. Вероника прописала его, потому что он попросил: тогдашнему работодателю для оформления нужна была постоянная регистрация в городе.
Первые два года прошли спокойно. Алексей был хорошим мужем, без особых затей, но надёжным. Чинил всё, что ломалось, по выходным жарил шашлыки на даче у Валентины Ивановны, называл тёщу мамой Валей. Зарабатывал около семидесяти тысяч, Вероника примерно столько же. Коммуналку и продукты делили пополам, крупные покупки обсуждали.
Всё изменилось прошлой весной, когда младшая сестра Алексея, Кристина, рассталась со своим Стасом. Они жили вместе в его квартире почти три года. Стас однажды вечером собрал её вещи в два чемодана и выставил за дверь. Кристина позвонила брату в одиннадцатом часу ночи, плача так, что слова было трудно разобрать.
— Ника, пусть она у нас поживёт, — сказал Алексей, прикрыв трубку рукой. — Недели две. Пока работу найдёт и комнату снимет. Ей реально некуда.
— Лёша, у нас нет свободной комнаты.
— На диване в гостиной. Две недели, Ника. Это моя сестра.
Вероника согласилась. Ей было жалко Кристину, двадцатипятилетнюю девчонку с размазанной тушью и двумя чемоданами. В ту ночь она сама постелила ей на диване и принесла из шкафа второе одеяло.
Две недели прошли незаметно. Потом прошёл месяц, потом три. К осени Кристина жила у них полгода и, судя по всему, уезжать не собиралась.
Работу она бросила ещё весной. Она была мастером маникюра в салоне у метро, но поругалась с хозяйкой, а новое место искала неторопливо.
— Да там везде одно и то же, — объясняла она, лёжа на диване с телефоном. — Хозяйки жадные, клиентки противные. Я лучше на дому начну, вот только лампу куплю нормальную.
Лампу она так и не купила. Зато покупала доставку суши, новые кроссовки и абонемент в спортзал, на деньги, которые присылала ей мать из Твери. В общий холодильник Кристина не положила ни разу ничего, кроме йогуртов, которые подписывала маркером: «КРИС».
Продукты покупала Вероника. Счета за свет и воду, которые выросли вместе с Кристининой привычкой принимать ванну по часу, оплачивала тоже Вероника. Алексей предлагал скинуться, но по факту переводил всё меньше. На сестру уходили его деньги «по мелочи»: то на телефон, то на проезд, то просто «до пятницы».
Кристина никогда не мыла за собой посуду. Тарелки с засохшим кетчупом стояли на журнальном столике у дивана, кружки с недопитым кофе — на подоконнике, на полу в ванной. Вероника приходила с работы в седьмом часу, переодевалась и начинала собирать чужие тарелки по квартире.
— Лёша, поговори с ней, — просила она. — Хотя бы посуду. Хотя бы за собой.
— Ника, ну ей сейчас тяжело. Она после Стаса до сих пор не отошла. Ну потерпи немного, она придёт в себя.
После истории с чашками Кристина как будто почувствовала, что ей можно всё. Она стала приглашать подруг. Сначала по одной, днём, пока Вероника на работе. Потом вечером, по двое и по трое, с пиццей и вином. Однажды Вероника пришла домой и не нашла свой рабочий стол на привычном месте у окна. Его передвинули в угол, а на освободившееся место поставили диван.
— Так светлее, — пояснила Кристина. — Мне по утрам солнце нужно, у меня от недостатка света депрессия.
Алексей однажды сделал ей копию ключа — «чтобы не звонила, когда поздно возвращается». Вероника промолчала. Кристина теперь входила в квартиру, когда хотела, и вела себя так, будто жила здесь всегда.
В конце октября Вероника на три дня уезжала в командировку на завод-поставщик в Нижний. Вернувшись, она открыла спальню и остановилась. На её тумбочке стояла чужая косметичка. Её подушка пахла незнакомыми сладкими духами. На кровати лежал Кристинин свитер.
— Лёша, — сказала она мужу вечером. — Твоя сестра спала в нашей спальне?
— Ну да. У неё спина болела от дивана. Я на диване спал, она в спальне. Ника, ну тебя же не было. Какая разница?
— Разница в том, что это моя спальня.
— Опять «моя», — поморщился Алексей. — Ты себя слышишь? Мы семья, Ника. Ну потерпи ещё немного.
Это «потерпи» Вероника слышала уже столько раз, что перестала на него отвечать.
Тогда она решила попробовать по-другому. В субботу утром, пока Алексей был на вызове, Вероника села рядом с Кристиной на диван и положила перед ней распечатку.
— Смотри. Я нашла три комнаты недалеко от метро. Вот эта, на Энгельса, вообще отличная, хозяйка адекватная, я ей звонила. Восемнадцать тысяч в месяц. Давай я тебе дам на первый месяц и залог. Тридцать шесть тысяч. Без возврата. Просто чтобы тебе было с чего начать.
Кристина подняла глаза от телефона. Посмотрела на распечатку, потом на Веронику.
— Ты меня выживаешь, что ли?
— Я тебе помогаю. Тебе же самой будет удобнее. Своя комната, никто не мешает.
Кристина подумала и неожиданно улыбнулась.
— Ну давай. Спасибо, Ника. Правда.
Вероника перевела ей деньги в тот же день и почти неделю ходила с лёгким сердцем. Ей казалось, что всё наконец решилось само собой, без скандала, по-человечески. Через неделю она спросила, когда Кристина поедет смотреть комнату.
— А, — Кристина махнула рукой. — Там уже сдали. Не успела.
— А деньги?
— Ну я пока их отложила. Ну и кое-что купила, мне куртка нужна была, осень же. Не переживай, я найду другую комнату.
Через два дня Вероника увидела у неё новую коричневую куртку с меховым капюшоном. Другую комнату Кристина так и не нашла. И больше о ней не заговаривала.
Тем временем Кристина нашла себе новое развлечение. Она полюбила рассуждать о воспитании невестки.
— Ника, ну кто ж так картошку чистит, — говорила она, стоя за плечом у Вероники на кухне. — Полкартошки в очистках. Тебя мама вообще ничему не учила?
Или:
— Ой, у тебя опять эта кофта. Ну понятно, у вас в семье, наверное, не принято на себя тратиться. Мама-медсестра, что с неё взять.
Или, при подругах, громко, чтобы было слышно на кухне:
— Это вообще её мама квартиру купила, представляете? Сама бы она до пенсии копила. А гонору-то, гонору.
Подруги хихикали. Алексей в эти моменты обычно сидел тут же, в гостиной, перед телевизором. Он всё слышал. Вероника видела, что он слышал, потому что в такие секунды он прибавлял звук.
В ноябре Валентина Ивановна приехала в гости. Привезла пирожки с капустой и банку брусничного варенья, своего, с дачи. Вероника встретила её у подъезда и предупредила:
— Мама, у нас Кристина. Ты не обращай внимания, если что.
Мама улыбнулась и кивнула. Кристина вышла в прихожую, оглядела Валентину Ивановну с головы до ног и протянула:
— А-а, здрасьте. Опять пирожки? Ника, у тебя мама прямо как из деревни. Сейчас уже никто так не делает, всё можно в пекарне купить.
Валентина Ивановна сняла пальто, повесила его на вешалку и ничего не ответила. За столом она посидела полчаса, выпила одну чашку чая и засобиралась.
— Ты чего, мам? Только приехала.
— Давление что-то, дочка. Поеду, пока светло.
У дверей она взяла Веронику за руку и тихо сказала:
— Ника, это ведь твой дом. Я тебе его не для того помогала покупать, чтобы тебя в нём учили картошку чистить.
Вероника закрыла за ней дверь и долго стояла в прихожей, прислонившись лбом к косяку.
В ту ночь она попробовала поговорить с мужем по-серьёзному.
— Лёша, назови срок. Когда Кристина съедет?
— Ну, я не знаю. Когда работу найдёт.
— Она её не ищет. Ей хорошо у нас. Я хочу, чтобы она съехала до Нового года.
— Ника, ты хочешь мою сестру на улицу выставить? Перед праздником?
— Я хочу жить в своей квартире.
— Да что ты заладила со своей квартирой! — Алексей сел на кровати. — Это и мой дом тоже. Я тут живу. Я тут прописан. Всё, давай спать, мне вставать в шесть.
Он отвернулся к стене. Вероника лежала и смотрела в потолок, где отражался свет фонаря из окна. Она пыталась понять, когда именно в её доме стало так, что она должна была выпрашивать у мужа срок, когда из её гостиной съедет его сестра. И не могла вспомнить.
В пятницу и субботу на заводе шла годовая инвентаризация. Вероника работала оба дня по двенадцать часов, считала паллеты и сверяла накладные. В воскресенье тоже вызвали, до обеда. Домой она добралась в четвёртом часу, с гудящими ногами, и мечтала только о душе и тишине.
Дверь в квартиру была не заперта. Из гостиной доносились голоса, музыка, звенели бокалы. В прихожей на полу стояли чужие ботинки: мужские кроссовки сорок четвёртого размера, белые сапоги, ещё одна пара. На вешалке висели незнакомые куртки поверх её пальто.
Вероника прошла в гостиную. За журнальным столиком сидели трое: две девушки и парень в толстовке. Кристина стояла у окна с бокалом. Алексей сидел в кресле с банкой пива.
— О, хозяйка пришла! — весело сказала Кристина. — Знакомьтесь, это Ника. Ника, это Оля, Даша и Денис. У Даши сегодня день рождения, мы решили у нас посидеть.
— У нас, — повторила Вероника.
— Ну да. Не в кафе же, там дорого. Ты как раз вовремя. Там в холодильнике курица, нарежь, пожалуйста, салатик какой-нибудь, бутерброды. И тарелки нормальные достань, у тебя же есть праздничные.
— Кристина, меня никто не спросил, можно ли приводить гостей.
— Ну вот, начинается, — Кристина закатила глаза и посмотрела на подруг, будто приглашая их посмеяться вместе. — Лёша, скажи ей.
Алексей пожал плечами.
— Ника, ну раз уж пришли. Неудобно же.
— Я с семи утра на ногах, — сказала Вероника. — Третий день подряд. Я не буду обслуживать людей, которых вижу первый раз в жизни. Извините, — это она сказала гостям.
Гости переглянулись. Оля опустила глаза. Кристина поставила бокал на подоконник.
— Чего встала? Стол накрывай! Или тебя элементарным вещам мать не научила?
В гостиной стало тихо, только из колонки продолжала играть какая-то песня. Вероника посмотрела на Кристину. Потом на мужа. Алексей сделал глоток из банки и уставился в телефон.
Вероника развернулась и молча вышла в прихожую.
— Ну вот, обиделась, — громко сказала за её спиной Кристина. — Сейчас ещё маме звонить побежит.
Вероника сняла с вешалки Кристинину осеннюю куртку. Ту самую, коричневую, с меховым капюшоном. Подняла с полки её сумку, большую, кожзам под крокодила. Вернулась в гостиную и протянула Кристине и то, и другое.
— Вот, — сказала она. — Одевайся.
Кристина машинально взяла куртку. Потом, кажется, поняла и отдёрнула руку, будто куртка была горячей.
— Ты чего?
— Собирай свои вещи и уходи. Сегодня. Сейчас. Из моей квартиры.
Гости замерли. Денис медленно поставил стакан на стол. Даша, у которой был день рождения, вжалась в спинку дивана.
— Ты совсем с ума сошла? — Кристина повысила голос. — Это квартира моего брата! Я его родная сестра, я имею право тут жить!
— Это не квартира твоего брата.
— Как это не его? Он твой муж! Значит, всё общее! Это наш семейный дом!
— Квартиру я купила за год до свадьбы, — сказала Вероника. — На свои деньги, которые десять лет копила. И на мамины, которые она откладывала до пенсии. Та самая мама, которая меня ничему не научила. Твой брат сюда пришёл с одной спортивной сумкой. Ты пришла с двумя чемоданами. Чемоданы на антресолях. Можешь достать.
— Лёша!
Алексей встал. Банку он поставил на подлокотник кресла так резко, что она опрокинулась, и пиво потекло на ковёр.
— Ника, прекрати немедленно. Ты унижаешь мою сестру. При людях.
— Твоя сестра полгода унижает меня. И при людях, и без людей. И маму мою. Ты всё это слышал.
— Кристина останется здесь, — Алексей говорил всё громче. — Сколько нужно будет, столько и останется. Пока на ноги не встанет. Это не обсуждается.
Вероника посмотрела ему в глаза.
— Хорошо. Тогда выбирай, Лёша. Или она уходит сегодня. Или вы уходите оба.
Алексей несколько секунд молчал. Потом усмехнулся.
— Вот как. Ультиматумы мне ставишь? Я тебе три года проводку чинил, кран менял, на даче твоей матери пахал. А ты меня из-за сестры выгнать хочешь? Жестокая ты, Ника. И неблагодарная. Я и не думал, что ты такая.
Кристина стояла рядом с братом, всё ещё держа куртку, и улыбалась. Она смотрела на Веронику так, как смотрят на человека, который только что сделал глупость и сейчас за неё ответит.
— Ну что, Ник? — сказала она. — Съела?
Вероника кивнула. Медленно, словно соглашаясь с чем-то внутри себя.
— Тогда я подаю на развод, — сказала она. — Собирайтесь. Оба.
Алексей рассмеялся. Громко, на всю гостиную.
— Ой, ну всё. Истерика пошла. Ника, иди в душ, остынь. Завтра сама извиняться будешь.
— Я не в истерике. Собирай вещи, Лёша. Свои и сестры. У вас есть час.
Он перестал смеяться.
— Ты серьёзно, что ли? Я тут три года живу. Я тут прописан, между прочим. Ты меня не можешь просто так выгнать.
— Прописка не делает тебя собственником, — спокойно ответила Вероника. — Квартира моя, куплена до брака. Если после развода ты сам не съедешь и не снимешься с регистрации — буду решать в установленном порядке, хоть через суд. Но жить ты здесь больше не будешь. Час, Лёша.
Кристина повернулась к гостям, всплеснула руками.
— Вы видите? Видите, что творится? Родного мужа на улицу! В ноябре! Девочки, вы свидетели, что она устроила!
Оля поднялась первой.
— Кристина, мы, наверное, пойдём. Неудобно как-то.
— Да сидите вы! Это она уйдёт, а не вы!
Но Даша уже искала под диваном свою сумочку. Денис молча прошёл в прихожую и стал зашнуровывать кроссовки. Через три минуты за гостями закрылась дверь. На журнальном столике остались три бокала, коробка с недоеденной пиццей и именинный торт со свечками в виде цифр два и пять. Одна свечка упала набок.
Алексей стоял посреди гостиной и смотрел на жену. Вероника видела, как меняется его лицо. Сначала оно было злым, потом растерянным, потом в нём появилось что-то похожее на понимание. Он наконец увидел, что она не отступит. Ни сегодня, ни завтра.
— Ник…
— Час, Лёша.
Он постоял ещё немного, потом пошёл в спальню. Вероника слышала, как открывается шкаф, как падают на пол вешалки. Кристина металась по гостиной, сгребая с дивана свои вещи, и не переставала говорить.
— Лёша, ты что, правда пойдёшь? Да она через два дня приползёт! Лёш! Да куда мы пойдём на ночь глядя?
— К Гоше пока, — глухо ответил Алексей из спальни. — У него дача пустая.
Через сорок минут они стояли в прихожей. Алексей с двумя сумками и пакетом с документами. Кристина с теми же самыми чемоданами, с которыми пришла весной. Она так и не надела куртку, держала её под мышкой.
— Ключи, — сказала Вероника.
Алексей вынул связку из кармана, отцепил от неё брелок с логотипом своей фирмы и положил ключи на тумбочку. Кристина бросила свой комплект прямо на пол.
— Ты ещё пожалеешь, — сказала она. — Одна останешься, никому не нужная, со своими чашками.
Вероника открыла им дверь и ничего не ответила.
Когда дверь закрылась, она прошла по квартире. Гостиная пахла пиццей и чужими духами. На ковре темнело пятно от пива. Кружки с надписью «Утро начинается с кофе» стояли на сушилке. Вероника собрала их в пакет вместе с остатками торта и вынесла к контейнерам за трансформаторной будкой. Потом вернулась, открыла все окна и легла на голый матрас в спальне, сдёрнув с кровати бельё, которое пахло сладкими духами.
На следующий день, в понедельник, Веронике позвонили с незнакомого номера с тверским кодом.
— Это Вероника? Это Тамара Андреевна, мама Алёши и Кристины. — Голос был усталый и злой одновременно. — Ты что творишь? Мне дочь ночью звонит в слезах, говорит, ты их на улицу выкинула. Моих детей. В ноябре.
— Тамара Андреевна, ваши дети не на улице. Они у Гоши на даче.
— На даче! В ноябре! Там же печка одна. У тебя совесть есть? Кристиночка после Стаса до сих пор не оправилась, а ты…
— Кристина полгода жила у меня бесплатно. Я её кормила, оплачивала за неё свет и воду, убирала за ней. Я дала ей тридцать шесть тысяч на комнату, она купила на них куртку. Она выбросила чашки моего отца и при подругах говорила про мою маму такое, что я вам пересказывать не буду. А вчера привела гостей и велела мне накрывать на стол.
В трубке помолчали.
— Ну… она молодая ещё. Горячая.
— Ей двадцать пять лет.
— А Лёша-то при чём? Его за что?
— Лёше я предложила выбрать. Он выбрал.
Тамара Андреевна ещё что-то говорила про семью, про то, что женщина должна быть мудрее, но Вероника уже не слушала. Она сказала «до свидания» и положила телефон экраном вниз. Больше свекровь не звонила.
Через четыре дня Вероника зашла на Госуслуги и начала оформлять совместное заявление о расторжении брака. Алексею пришло уведомление с приглашением подтвердить. Он не подтвердил ни через неделю, ни через две. Тогда Вероника подала иск мировому судье. Детей у них не было, общего имущества почти не было тоже, если не считать телевизора, купленного два года назад пополам. Телевизор Вероника отдала без спора.
Алексей пытался вернуться. Сначала звонил каждый вечер. Потом приехал в субботу с букетом хризантем и коробкой тех самых пирожных, которые она любила.
— Ника, я всё понял. Правда. Кристина сняла комнату в Купчино, она больше к нам не придёт. Я ей сказал. Я сам с Гошей живу, на даче, там холодно, печку топлю. Давай начнём сначала. Я больше никого сюда не приведу без твоего согласия. Обещаю.
Вероника стояла в дверях и держала руку на ручке.
— Лёша, ты мне много чего обещал. «Две недели». «Потерпи немного». «Она придёт в себя». Ты помнишь, что ты сказал про папины чашки?
Алексей опустил глаза.
— Купить новые.
— Вот. А в воскресенье ты сидел в кресле и смотрел в телефон, пока твоя сестра говорила про мою маму.
— Я не знал, что тебе так…
— Знал. Ты прибавлял звук.
Он постоял ещё немного, потом положил хризантемы на коврик у двери и пошёл к лифту. Пирожные забрал с собой.
Ещё дважды он писал ей длинные сообщения по ночам. Вероника читала их утром и не отвечала. Она слишком долго выпрашивала уважения в собственном доме. Оказалось, что больше просить ей не хочется.
В январе брак расторгли через суд. Через месяц Алексей сам выписался из её квартиры: на новой работе ему дали служебную комнату в общежитии и требовали регистрацию там. Кристину, как Вероника слышала от общих знакомых, через три месяца выставила и хозяйка комнаты в Купчино. Куда она отправилась после этого, Вероника не знала и не узнавала.
В первую же субботу после развода Вероника вернула свой рабочий стол к окну. Диван поставила обратно к стене. Сняла гирлянду, которую Кристина повесила над шкафом. Выстирала шторы. Перебрала шкаф в прихожей и нашла за обувью одну Кристинину кроссовку, без пары. Выбросила.
В феврале она поехала на барахолку у Удельной. Ходила между рядами больше двух часов, мёрзла, пила чай из термоса и спрашивала у каждого продавца посуды одно и то же. Наконец пожилой мужчина в ушанке достал из коробки под прилавком две чашки. Белые, с синей сеткой и золотым ободком. Ленинградский фарфор, тот же рисунок. Одна с крошечным сколом на донышке.
— Полторы за пару, — сказал продавец. — Меньше не отдам, это сейчас редкость.
Вероника не стала торговаться.
Дома она поставила новые чашки на полку рядом с той, папиной, которую тогда нашла в мусорном пакете. Три чашки, три светлых круга. Четвёртый оставался пустым.
Вечером позвонила Валентина Ивановна.
— Ну что, дочка, как ты там одна?
— Мама, я тебе в субботу чай налью из папиных чашек. Приезжай. Только пирожки не забудь.
Мама помолчала, а потом рассмеялась так, как не смеялась с осени.
— А ты сколько за них отдала?
— Полторы тысячи.
— Ой, Ника. Папа бы сказал, переплатила.
— Пусть говорит, — ответила Вероника и выключила на кухне свет.
— Ты годами сидишь на моей шее, играешь в танчики и требуешь, чтобы я брала третью подработку ради твоих долгов?! Я устала быть мужиком в этом доме! Я ухожу к тому, кто сам платит за меня в ресторане и дарит подарки, а не клянчит на сигареты! Не смей замахиваться!