Гена ушёл в воскресенье, в начале сентября, в перерыве между периодами. Хоккей досматривать не стал. Вот это меня и насторожило, а вовсе не сумка.
Сумка стояла в прихожей с обеда: синяя, спортивная, с ручкой, которую я сама пришивала капроновой ниткой. Я решила, что он собрался на рыбалку с ночёвкой, как каждую осень, и даже сунула туда пакет с бутербродами. Бутерброды он потом съел в Сосновке. Но это я узнала позже.
Мне пятьдесят три, Гене пятьдесят шесть. Я начальник почтового отделения в нашем районном городке, он кладовщик на мебельной фабрике. Квартира у нас моя, бабушкина, я жила в ней ещё до свадьбы. Машина, белая «Гранта», тоже моя: я купила её три года назад на деньги от продажи маминой комнаты, которая досталась мне по наследству. Говорю об этом сразу, потому что дальше это станет важным.
Он выключил телевизор, встал посреди комнаты и сказал:
– Я подумал, Ларис. Мне надо пожить одному.
– Сколько?
– Не знаю. Месяц. Может, больше.
– Одному – это где?
– Какая разница где. Ты меня тридцать лет пилишь. «Гена, вынеси», «Гена, не так хлеб режешь», «Гена, сядь нормально». Я уже не помню, когда сам решал, какие носки надеть.
Носки, между прочим, покупаю ему я. Пачками, чёрные, одинаковые, чтобы не искать пару. Но спорить про носки в такую минуту было глупо.
– Ты к кому-то уходишь?
– Ни к кому я не ухожу. Пожить, говорю. Подумать.
Он снял с крючка свою связку, ту, с пластмассовой рыбкой, которую Оксана привезла ему из Анапы ещё школьницей, и положил на полку под зеркалом. Рыбка стукнула о стекло.
– Ключи оставляю. Чтоб ты не думала, что я по ночам шастать буду.
А потом взял с той же полки ключ от машины.
– Машину оставь.
– Мне на фабрику ездить. Тебе до почты десять минут пешком.
– Это моя машина, Гена. Это мамина комната.
– Ну началось. Я на ней три года езжу, я её с тобой выбирал, я в ней колодки менял. Всё, Ларис. Не провожай.
Дверь он закрыл аккуратно, даже придержал, чтобы не хлопнула. Я стояла в прихожей и смотрела на рыбку. Глаз у неё давно стёрся, остался белый кружок.
***
В понедельник я встала раньше будильника. Покормила Пряника. Пряник у нас рыжий, ему одиннадцать, и всю ночь он проспал на Гениной подушке, куда раньше не совался.
Потом села на кухне с телефоном и написала:
«Машину верни до среды. Поставь у подъезда, ключ брось в почтовый ящик. Это не просьба».
Сначала там было ещё «пожалуйста». Я его стёрла и нажала «отправить».
Почему я не поехала и не забрала её сама? Второй ключ был у Оксаны. Дочь брала «Гранту» в июле, когда возила вещи на дачу к свёкрам, и ключ оставила себе, «чтобы тебя, мамуль, не дёргать». А на почте у меня шло самое тяжёлое время в году. Окон по штату больше, чем людей: работали мы вдвоём с Тоней, ещё одна операторша уволилась в августе, а новую так и не прислали. Пенсионный период, суббота рабочая. Уходила я в восемь утра, возвращалась, когда уже темнело.
Дочери я позвонила в обед.
– Мамуль, давай без вот этого, – вздохнула Оксана. – Ну ушёл и ушёл. Перебесится.
– Мне нужен ключ от машины.
– Зачем тебе? Ты же пешком ходишь.
– Затем, что машина моя.
– На неделе завезу. У Тимоши сопли, я с ним дома.
Оксане двадцать девять, Тимоше пять, живут они на другом конце города, в новом микрорайоне. Я тогда подумала: и правда, куда ей с сопливым ребёнком через весь город ради ключа.
Гена ответил на моё сообщение только к вечеру. Прислал картинку: жёлтая рука с поднятым большим пальцем. И всё. Ни «ладно», ни «нет». Что это значило, я не поняла тогда и не понимаю сейчас.
В среду у подъезда машины не было. А в четверг Тоня дождалась, пока очередь рассосётся, закрыла своё окно табличкой «Перерыв» и подсела ко мне. Тоне шестьдесят один, на почте она сидит дольше меня и знает про наш городок всё.
– Я тебе так скажу, Лар. Ты только не падай. Твоя «Гранта» у Жанки Чернышовой ночует.
– У какой Жанки?
– Бухгалтерша с Гениной фабрики. Сорок четыре года, разведённая, свой дом в Сосновке. Сестра моя напротив живёт. Уже какую ночь, говорит, машина у забора стоит.
– Давно они?
– Сестра говорит, он к ней с весны на обед ездил. На твоей же «Гранте». Я тебе это не для того говорю, чтобы ты расстраивалась, Лар. А чтобы дурой не была.
Значит, «пожить одному» – это двадцать три километра по трассе и чужой забор.
Что показали камеры
Первый штраф пришёл на Госуслуги в пятницу. Телефон пискнул прямо на работе, когда я взвешивала посылку на наших старых весах, которые с весны врут граммов на двести. Я открыла уведомление. Превышение скорости, трасса на Сосновку, поворот к озеру. И фотография.
Камера снимала спереди. Моя белая «Гранта», мой номер, мой ароматизатор-ёлочка на зеркале. За рулём Гена в серой ветровке. Рядом женщина с высоким светлым хвостом, перетянутым розовой резинкой. Она смеялась, это было видно даже на такой фотографии.
Штраф с камеры приходит владельцу машины. Владелец – я.
За следующие две недели их набралось шесть. Скорость на трассе. Разворот через сплошную возле магазина в Сосновке. Стоянка под знаком у проходной фабрики. Каждый раз телефон пищал, и каждый раз я открывала фотографию и разглядывала её, хотя могла бы и не открывать.
– Опять? – спрашивала Тоня из-за своего окна.
– Опять.
– Я тебе так скажу: сохраняй всё. Пригодится.
А потом позвонил плиточник. Ванную мы собирались переделывать ещё с прошлой весны, с мастером договорились на октябрь, и он просил аванс на плитку. Копили мы на эту ванную полтора года. Сто шестьдесят тысяч. Счёт был открыт на Гену, у его банка процент выше, и я каждый месяц переводила туда по СБП со своей зарплаты.
Я написала ему: «Переведи плиточнику аванс с накопительного». Через минуту он перезвонил сам.
– Я подумал, Ларис, – начал он, – там пусто. Я снял.
– Всё?
– Это и мои деньги тоже. Я ушёл, мне жить на что-то надо. У тебя квартира, у тебя зарплата, а я с одной сумкой.
– С одной сумкой и с моей машиной.
– Опять ты про машину.
– Это были деньги на ванную, Гена.
– Ну и помоешься пока в старой, не баре.
Я стояла у кухонного стола с кружкой в руке. И тут услышала в трубке звук, который ни с чем не спутаю: у «Гранты» поворотник щёлкает с запинкой, быстро, быстро, а потом медленно. Следом женский голос: «Ген, налево, ты проехал!»
Я поставила кружку мимо блюдца. Чай пошёл по клеёнке к его пустому стулу. Я смотрела, как он течёт, и не вытирала.
***
В понедельник в обед я повесила на окно табличку «Перерыв» и пошла в страховую. Она у нас на втором этаже над хозяйственным магазином, и девушка там с длинными ногтями, стучит ими по клавиатуре так, что слышно с порога.
– Хочу исключить водителя из полиса.
– Деньги за полис вам не пересчитают, вы в курсе?
– В курсе.
– А если он поедет?
– Тогда штраф будет его, а не мой.
Я заполнила заявление от руки и вписала полностью: Ковалёв Геннадий Иванович. Девушка поставила штамп. Бумага была ещё тёплая из принтера.
– У вас всё хорошо? – спросила она, не поднимая глаз.
Что я ей ответила, не помню. Кажется, «угу».
Во вторник после работы я сходила в библиотеку: там по вторникам бесплатно принимает юрист. Молодая совсем, в очках, с термосом. Я разложила перед ней всё: договор продажи маминой комнаты, договор на машину той же недели, выписку, где видно, как деньги ушли с моего счёта продавцу.
– Машина ваша личная, – сказала юристка. – Куплена на деньги от наследства, и это подтверждается документами. Ключ у вас есть? Забирайте. Только с улицы, не из чужого двора. Штрафы обжалуйте через Госуслуги, приложите полис, где он был вписан, и табель с работы.
– А если он скажет, что машина общая?
– Пусть говорит. Договоры и выписка у вас, а не у него.
– А деньги со счёта?
– Деньги общие, тут сложнее. При разделе суд учтёт, если он потратил их не на семью. Но это не быстро.
Вечером я написала Гене: «С сегодняшнего дня ты не вписан в страховку. Верни машину».
Он позвонил сразу. Голос был совсем не такой, как в разговоре про деньги.
– Ты что творишь? Меня же остановят!
– Если остановят.
– Ты из-за железки семью рушишь!
– Семью рушит не железка, Гена.
Он бросил трубку.
Ночью я не спала. Его серый свитер висел на спинке стула, Пряник свернулся на нём клубком. И я думала: а может, он прав? Я ведь правда говорила «сядь нормально». Каждый вечер говорила. Может, это и есть пилить? Может, человеку пятьдесят шесть лет, и ему хотелось хоть месяц пожить там, где никто не объясняет, как сидеть? Я открыла сайт страховой и стала искать, как отозвать заявление. Ночью там, конечно, ничего не отзывалось. Я положила телефон экраном вниз и легла обратно.
Ключ Оксана так и не завезла. Сначала сопли, потом утренник в садике, потом «мамуль, в выходные точно».
А в четверг, ровно через месяц после того хоккея, Гена позвонил сам. Голос у него был весёлый, будто он звонил из отпуска.
Звонок в четверг
Я жарила лук. Запомнила это только потому, что потом весь вечер пахла луком, и мне было всё равно. Телефон зазвонил на подоконнике, между солонкой и банкой с зелёным луком, и на экране было написано «Гена». Я ещё подумала: надо бы переименовать.
– Да.
– Ну всё, я подумал, возвращаюсь! – Гена почти пел. – Отдохнули друг от друга, и хватит. В субботу приеду с вещами. Котлеты сделай, с чесноком. Ключи-то я тебе оставил, откроешь.
Я посмотрела в прихожую. Рыбка лежала на полке, где он её бросил.
– А Жанна?
Он хмыкнул.
– А что Жанна? Ну было и было. Ларис, ты ж умная женщина. Пятьдесят три года, характер не сахар. Куда ты денешься? Кому ты нужна, кроме меня?
На слове «кому» телефон дрогнул у меня возле уха. Я отняла его от щеки и посмотрела на экран. Госуслуги. Новый штраф. Седьмой. Вчера, трасса на Сосновку.
Я выключила плиту. Посчитала, хотя считать было нечего, я и так всё помнила: месяц у чужого забора на моей машине, шесть штрафов и седьмой вот прямо сейчас, все ремонтные деньги до копейки. И ни одного «прости».
– Возвращай, – сказала я.
– Чего?
– Возвращай. Машину – к моему подъезду, ключ – в почтовый ящик. Деньги – на мою карту, по номеру телефона, ты знаешь как. А сам не возвращайся, Гена. Некуда. Я подаю на развод.
– Ларис, ты чего? Обиделась, что ли? Из-за Жанки?
– Из-за тебя.
– Да верну я тебе машину, господи. В субботу на ней и приеду.
– Не на ней. Машину к подъезду, а сам к маме.
В трубке было слышно, как у Жанны бубнит телевизор. Потом Гена засмеялся.
– Ну ты артистка. Я подумал, ты за месяц остынешь, а ты, наоборот, разогрелась. Ладно, в субботу поговорим.
И отключился первым.
***
Я сняла фартук, вытерла руки и села с ноутбуком прямо на кухне. Иск о расторжении брака в мировой суд сейчас можно подать через интернет: заходишь на сайт суда через Госуслуги, заполняешь, прикладываешь сканы. Свидетельство о браке я сфотографировала телефоном на кухонном столе, рядом с луковой шелухой. Кольцо на правой руке мешало попадать по клавишам, оно с годами стало тесным. Снимать его я не стала. Не в тот вечер.
Нажала «отправить». Пришло письмо: обращение зарегистрировано.
Потом надела куртку и пошла к Оксане. Пешком, через весь город, минут сорок. Автобусы у нас вечером ходят как хотят.
Дочь открыла в пижаме, с полотенцем на голове. Из квартиры пахло детским кремом, Тимоша уже спал.
– Мамуль, ты чего на ночь глядя?
– За ключом.
– Ну давай без вот этого. Папа звонил, он возвращается, всё же хорошо.
– Мне нужен ключ.
– Мам, ну чего ты завелась? Он же говорил, что на месяц. Месяц прошёл, он возвращается. Всё, как обещал.
Я не сразу поняла, что она сказала. А когда поняла, переспросила:
– Кому говорил?
Оксана отвела глаза.
– Ну мне. В августе ещё. Сказал, поживёт месяц, посмотрит и назад. Просил тебе не говорить, чтобы ты себя не накручивала. И ключ просил придержать, чтобы ты машину не дёргала.
В августе. Значит, когда мы с ней в августе закатывали огурцы у неё на балконе, она уже знала. Когда я звонила ей в обед про ключ, знала. Когда были «сопли», «утренник» и «в выходные точно», тоже знала.
– А про Жанну он тебе тоже говорил?
– Мам, ну не начинай как следователь. Говорил, что есть женщина и что ему надо понять. Он же не насовсем уходил. Ты бы его в августе видела, серый весь ходил.
– А меня ты в сентябре видела?
Оксана промолчала и поправила полотенце на голове. Из комнаты послышался сонный голос Тимоши:
– Баба? А деда с тобой пришёл?
– Спи, зайчик. Не со мной.
Ключ висел в прихожей на гвоздике, рядом с Тимошиным самокатом. Я сняла его сама.
– Мамуль, подожди. Давай я хоть папе позвоню, предупрежу.
– Предупреди.
– Мам, ты сейчас всё испортишь, – сказала Оксана мне в спину.
Я не ответила. Что тут было портить?
Домой я шла с ключом в кармане куртки, и при каждом шаге он стукался о телефон. По дороге зачем-то зашла в круглосуточный и купила батон, хотя дома лежал почти целый. Я не знала, что буду делать с ключом. Честно не знала.
В полночь пришло сообщение от Гены:
«Ключ у Оксанки забрала? Ну-ну. Машину не отдам, пока не пустишь домой. Завтра приду к тебе на работу. Поговорим при людях».
Разговор при людях
Пятница у нас пенсионная: очередь до самой двери, пахнет мокрыми зонтами. Весы на стойке, как всегда, привирали.
Гена пришёл в одиннадцать. Небритый, в той самой серой ветровке. Мимо очереди прошёл прямо к моему окну и опёрся на стойку обеими руками.
– Вот, люди! – Голос у него был громкий, на весь зал. – Посмотрите на неё. Тридцать лет прожили, а она мужа домой не пускает! На развод подала, в страховую нажаловалась, машину отобрать грозится. Это нормально, я вас спрашиваю?
Очередь зашевелилась. Женщина в бордовом берете, стоявшая ближе всех к окну, покачала головой:
– Совсем бабы обнаглели. Мужика на улицу.
А дед с палочкой у двери спросил:
– А ты, милок, месяц-то где был?
Кто-то засмеялся. Тоня у второго окна громко зашуршала ведомостью.
– Гражданин, вы за пенсией? – спросила я.
– Ларис.
– Нет? Тогда отойдите от окна, люди стоят.
Он не отошёл. Наклонился ближе и вдруг заговорил совсем другим голосом, не для зала.
– Ларис. Пряник ест?
– Ест.
– Он же печёнку только с моих рук брал.
– Теперь с моих берёт.
– Я там чужой, Ларис. У неё телевизор до ночи орёт. Полотенца все розовые. Я утром проснусь и не понимаю, где я.
Под ногтями у него была древесная пыль, как всегда по пятницам. Руки лежали на стойке прямо передо мной. Я чуть не протянула свою. Правда. Пальцы уже сдвинулись по стойке к его пальцам.
А он выпрямился и снова заговорил на весь зал:
– Машину не отдам! Пустишь домой – отдам. Не пустишь – пусть стоит у Жанки, пока не сгниёт.
И хлопнул ладонью по стойке. Весы подпрыгнули, стрелка качнулась до килограмма и вернулась на свои лишние двести граммов. Колокольчик над дверью звякнул. Гена ушёл.
Тоня дождалась, пока я выдам пенсию женщине в берете, той самой, и наклонилась ко мне:
– Я тебе так скажу, Лар. Последний автобус из Сосновки уходит в девять. Потом там хоть закричись.
***
Такси я вызвала уже после десяти, через приложение. Водитель был молодой, лузгал семечки и складывал шелуху в бумажный кулёк на панели.
– Сосновка? – переспросил он. – Обратно пустым поеду. Точно надо?
Я посмотрела на свои руки. Ключ в правой, и кольцо тоже на правой.
– Точно.
Зачем я поехала ночью, а не утром? Не знаю. Утром я бы, наверное, уже не поехала.
«Гранта» стояла у Жанниного забора, на улице, под фонарём, одним колесом на бордюре. Гена никогда не умел парковаться ровно. В окне дома мигал телевизор, кто-то смеялся.
– Ваша, что ли? – кивнул таксист на «Гранту».
– Моя.
– А чего ночью-то?
– Так вышло.
Расплатилась ли я с таксистом сразу или он ещё ждал, не помню. Помню кулёк с шелухой.
Я нажала кнопку на ключе. Замки щёлкнули громче, чем мне хотелось бы. В салоне пахло сладкими чужими духами, на рычаге передач висела розовая резинка для волос. Резинку я сняла и надела на столбик калитки. Удочки в багажнике трогать не стала.
Мотор завёлся с первого раза. Когда я отъезжала, в зеркале открылась калитка, и на дорогу выбежал Гена. В тапочках, без куртки. Он махал руками и что-то кричал. Я не остановилась. Телефон на соседнем сиденье зазвонил, на экране было «Гена». За рулём я не отвечаю, и тогда не ответила. На выезде из Сосновки я включила поворотник, и он щёлкнул с той самой запинкой.
Водить я научилась поздно, в сорок пять. Город сдавала дважды, и на второй раз инструктор сказал, что я торможу, как будто везу в багажнике яйца. В ту ночь тоже не торопилась. Двадцать три километра заняли почти полчаса.
Дома я поставила машину под своими окнами и написала:
«Машина у моего подъезда. Удочки завтра отвезу твоей маме. Иск в суде. Деньги – на карту».
Потом ещё сидела в машине во дворе. Не плакала. Слушала, как остывает мотор, он у «Гранты» потрескивает. В кухонном окне сидел Пряник. Котлеты, кстати, я в тот четверг всё-таки нажарила. Для себя. Без чеснока.
***
С той пятницы прошло полтора месяца.
Наутро Гена приехал в город первым автобусом и пошёл в полицию писать, что жена угнала машину. Участковый, усатый мужчина лет пятидесяти, вызвал меня, я принесла свидетельство о регистрации и договоры. Он посмотрел бумаги и повернулся к Гене:
– Собственник забрал своё. Состава нет, остальное решайте в суде.
– А мне на чём на работу ездить?
– На автобусе, гражданин.
Я чуть не засмеялась.
Жанна продержала его у себя ещё неделю. Теперь он живёт у матери, в своей бывшей детской комнате с ковром на стене. На первом заседании у мировой судьи Гена сказал «я подумал» и попросил срок на примирение. Дали месяц. Следующее заседание скоро.
Из семи штрафов пять отменили по жалобе. Остальные так и висели, пока я не оплатила их со своей зарплаты, и почему-то именно это злит меня больше всего. Сто шестьдесят тысяч он не вернул, юристка говорит, это будет отдельный иск. Плитку я так и не купила.
Оксана не привозит Тимошу с той самой пятницы. Звонит по средам, коротко. В прошлую среду сказала:
– Мамуль, он же вернулся. Сам. А ты его ночью, при этой, без машины оставила. Другие вообще не возвращаются, и ничего, жёны ждут.
Ключи с рыбкой так и лежат у меня на полке под зеркалом: я их не убрала и не отдала.
Скажите честно: надо было мне дождаться утра и забрать свою машину при свете, а не ночью из-под Жанниных окон, когда последний автобус уже ушёл?
Все текстовые материалы канала являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
По просьбе читательницы населенные пункты не указываются и изменены имена.
Ах, срочно прижало? Пусть твоя мать избавляется от своей недвижимости, а мои накопления оставит в покое! — холодно сказала жена