– Жанну я тоже позвал. Мы с ней остались друзьями, ты же знаешь.
Стас сказал это между делом, не отрываясь от телефона, как говорят про хлеб, который надо купить по дороге. Я как раз прикрепляла к холодильнику список гостей – двадцать три имени, выписанные столбиком на листке в клетку. Магнит-лимон соскользнул, листок спланировал на линолеум.
– Куда позвал? – спросила я, хотя поняла с первого слова.
– На юбилей. Твой. В «Бересту».
Подняла листок, разгладила ладонью и только потом повернулась. Муж сидел у окна, вытянув ноги через полкухни, и смотрел так, будто ждал похвалы за то, что вовремя предупредил.
– Нет, – сказала я. – Перезвони ей и скажи, что поторопился.
– Нин, ну что ты начинаешь. Артём без матери не пойдёт. Он так и сказал: или все вместе, или никто. Мы с ним только-только начали по-человечески разговаривать, ты хочешь, чтобы опять всё сломалось?
– Я хочу, чтобы на моём пятидесятилетии за столом сидели люди, которых позвала я. Артёма с Алисой я сама вписала, вот, смотри. – Ткнула пальцем в середину столбика. – А её здесь нет.
Стас отложил телефон. Помолчал, глядя в тёмное окно, где отражалась наша кухня с жёлтым абажуром над столом.
– Ты что, ревнуешь? В пятьдесят лет? Это даже не смешно.
Вот это «в пятьдесят лет» задело сильнее самой новости. Как будто после определённой цифры у женщины забирают право обижаться, как забирают пропуск у уволенного.
– Это не ревность. Четыре года назад на свадьбе Артёма она посадила меня у двери на кухню и всем представляла как «вторую». Ты стоял рядом и смеялся.
– Я не слышал.
– Слышал. Просто решил, что это неважно.
Он потёр переносицу. На секунду показалось, что сейчас скажет «ладно», что мы сядем и вместе придумаем, как быть. Но вместо этого поднялся, налил воды из фильтра и выпил стоя, медленно, словно тянул время.
– Нина, сын двенадцать лет со мной сквозь зубы разговаривал. Внучку я видел два раза, и оба раза в дверях. А тут он сам позвонил, сам спросил, как будем отмечать. Ну посидит она с краю, тебе жалко?
– Не жалко. Неприятно. И ты не спросил меня, прежде чем звать. Поставил перед фактом.
– Потому что знал, что ты скажешь.
Сказал это без злости, почти устало, и ушёл в комнату. Через минуту оттуда донёсся телевизор, ровный, как гул холодильника. Список так и остался у меня в руке. Вернула его на дверцу и придавила лимоном посильнее.
В зуботехнической лаборатории в обед всегда тихо: девочки уходят в столовую через дорогу, и остаёмся только я, гипсовые модели на полках и запах воска. Я сидела над недоделанной коронкой и никак не могла попасть в оттенок. Шестой раз сверялась со шкалой, и всё было не то.
Полгода я брала вечерние заказы для частной клиники на Садовой. Приходила домой к десяти, ужинала стоя, а утром снова сюда. Пятьдесят шесть тысяч за банкет, двадцать из них уже отданы залогом, и каждый рубль выточен вот этими пальцами.
Отложила шпатель и набрала Артёма. Номер мне когда-то дал Стас, на всякий случай, и я ни разу им не пользовалась.
– Да, – ответил он после пятого гудка.
– Артём, здравствуй, это Нина. Не отвлекаю?
Пауза. Рядом с ним бормотал мультик, и Алиса что-то напевала себе под нос.
– Немного отвлекаете. Что-то случилось?
– Хотела сама вас позвать. Тебя и Алису. Очень жду, правда. Торт заказала с малиной, ты в детстве малину с куста объедал, помнишь?
– Спасибо. – Голос ровный, вежливый, чужой. – Мы с мамой придём.
На этом можно было прощаться. Я посмотрела на полку, где в ряд стояли гипсовые челюсти с бумажными номерками, и сказала то, ради чего звонила:
– Артём, давай без мамы. Пожалуйста. Ты взрослый человек, понимаешь, что это мой день. Я с ней не воюю, но за одним столом мы не сидим. Так сложилось.
– Тогда мы не придём.
– Подожди.
– Нина, это папа нас звал, не вы. – Всё та же вежливость, от которой хотелось первой положить трубку. – Мама с весны одна, Лена в ту субботу на смене. Алису без мамы я в чужое место не повезу, она там весь вечер проплачет. И вообще. Если папа хочет, чтобы мы были семьёй, то мама – тоже часть этого. Извините, мне пора.
Короткие гудки. Посидела ещё с телефоном у уха, потом положила его экраном вниз.
«Не вы». Девятилетнему я завязывала ему шарф по выходным и проверяла дневник, пока Стас грел машину. А теперь – «не вы».
Вечером муж долго плескался в ванной, а его телефон остался на столе возле хлебницы. Экран загорелся сам, и я не стала отводить глаза. Сообщение от Жанны было коротким:
«Стасик, я тоже скажу тост, ты же не против? Нинку предупреди, чтобы не дулась».
Через неделю я вернулась с работы на час раньше: клиника с Садовой перенесла сдачу заказа. В прихожей стояли чужие ботинки на низком каблуке, бежевые, со шнурками, аккуратно заправленными внутрь. На крючке висело светлое пальто, и от него пахло духами, сладкими, как ванильный сироп.
Жанна сидела на моей кухне, на моём месте у окна, и держала в руках список гостей, снятый с холодильника. Стас стоял у плиты и варил ей кофе в турке. Мне он кофе не варил, кажется, ни разу за все семнадцать лет.
– О, Нина, здравствуйте, – сказала она первой и улыбнулась так, будто это она меня ждала. – А мы за перфоратором заехали, мне полочку в ванной надо повесить. Стас любезно разрешил.
– Здравствуйте. – Поставила сумку на табуретку. – Верните, пожалуйста, листок на место.
Она не торопилась. Пробежала глазами столбик, постучала ногтем по самой нижней строчке. Там, под двадцать третьим именем, размашистым почерком мужа и синей ручкой, было приписано: «Жанна».
– Стас, рыбную нарезку уберите. Артём рыбу не ест, у него с детства. И Алисе бы что-нибудь попроще, котлетку.
– Праздник мой, – сказала я. – И меню моё. Артёму будет мясное ассорти, я помню про рыбу. Я его тоже кормила, Жанна, пять лет подряд, каждое лето на даче.
Стас кашлянул и снял турку с огня. Поздно: кофе убежал, и тёмное пятно поползло по белой эмали.
Жанна наконец вернула лист на холодильник, под лимон, и сделала это неожиданно бережно, даже загнувшийся уголок разгладила.
– Нина, думаете, мне самой туда хочется? – Взяла чашку и посмотрела поверх неё. – Мне пятьдесят один год, я вечерами сижу одна с кошкой. Сын раз в жизни попросил: мама, пойдём вместе, пусть Алиса увидит деда и бабушку за одним столом. Ради него я пойду куда угодно. Даже к вам.
– Родная бабушка у Алисы вы, – ответила я. – Я ей никто. Поэтому и прошу вас не приходить.
Она пожала плечами, допила кофе в три глотка и поднялась.
– Это вы со Стасом решайте. Звал меня он.
Муж проводил её до лифта, неся перфоратор в чемоданчике, как дипломат. Вернулся минут через десять. К тому времени я успела оттереть плиту.
***
Вечером, когда Варя ушла к себе делать уроки, я села напротив мужа и положила между нами распечатку брони из кафе и чистый лист.
– Давай по-другому. Субботу оставим мне. А в воскресенье соберёмся отдельно: ты, я, Артём, Алиса и Жанна, раз он без неё никак. В пиццерии у парка, где хочешь. Я заплачу и весь вечер буду с ней вежливой. Ради тебя и ради него.
Стас долго смотрел на чистый лист, будто там уже что-то было написано.
– Чтобы сын понял, что отец на поводке? Что я на праздник жены даже позвать его нормально не могу, только в пиццерию, на следующий день, по остаточному принципу?
– Чтобы мой юбилей остался моим.
– А я хочу сына. – Он встал. – Всё, Нин. Я им уже сказал. Взрослые люди, посидим, выпьем, разойдёмся.
На следующий день, в обед, позвонила Оксана, администратор «Бересты», девушка с мягким голосом, с которой мы три раза обсуждали скатерти.
– Нина Сергеевна, добрый день. Ваш супруг вчера звонил, просил добавить гостью и пересадить. Жанну Викторовну за главный стол, рядом с ним, а Артёма с ребёнком напротив. Но договор оформлен на вас, без вашего подтверждения я ничего не меняю. Подтверждаете?
Я стояла у окна лаборатории. За стеклом дворник сгребал в кучу мокрые кленовые листья. Рядом с ним. За главный стол. Справа от мужа на моём юбилее должна была сидеть я.
– Пока ничего не меняйте. Я перезвоню.
– Конечно. И ещё: банкет у вас закрытый, вход по списку. Окончательный список нужен за три дня.
Той ночью я не спала. Слушала, как Стас ровно дышит, отвернувшись к стене, и думала: а вдруг это всё я? Вдруг из-за обиды четырёхлетней давности я отнимаю у человека сына, которого он ждал двенадцать лет? Встала, вышла на кухню, достала из ящика старый альбом. Вот Артём, девять лет, в моей панамке, держит воздушного змея, которого мы клеили три вечера. Вот ему одиннадцать, он учит Стаса играть в шашки и хохочет, запрокинув голову. Может, и правда перетерпеть один вечер? Посадить её с краю, улыбаться, чокаться. Просидела над альбомом до трёх часов, так ничего и не решив.
Утром Варя, натягивая в прихожей кроссовки, вдруг сказала, не поднимая головы:
– Мам, а ты знаешь, что папа по субботам не в гараже?
============================
Фотографии Варя показала вечером, плотно закрыв дверь своей комнаты. Она хотела купить Алисе подарок и зашла на открытую страницу Жанны в соцсети, чтобы прикинуть, какого девочка роста. А нашла другое.
Первый снимок: новая ванная, светло-серая плитка, ровные швы. Подпись: «Золотые руки бывшими не бывают». На втором Стас стоял на коленях у ванны, в старой клетчатой рубашке, которую я зашивала на локте, с резиновым шпателем в руке, и смеялся в объектив. На третьем был стол на её кухне: две тарелки борща, две рюмки, его кепка на соседнем стуле.
– Даты посмотри, – тихо сказала Варя.
Я посмотрела. Шесть суббот подряд, с середины сентября. Все те субботы, когда муж с утра уходил в гараж «перебирать мотор» и возвращался к ночи, усталый, пахнущий почему-то не бензином, а какой-то строительной химией. Я ещё спрашивала, что за запах, и он отвечал: растворитель.
Под третьим снимком одна из её подруг написала: «Жанка, вы опять вместе?» И ответ хозяйки страницы: «Мы и не расставались душой».
Варя забрала телефон и обняла меня сзади, неловко, по-подростковому, уткнувшись подбородком в плечо.
– Мам, только не плачь.
Я не плакала. Я считала субботы.
Стас вернулся в девятом часу. Дождалась, пока он снимет куртку и вымоет руки, и положила перед ним Варин телефон с открытой фотографией.
Он посмотрел, и лицо у него стало растерянным, совсем не злым, словно его поймали не на обмане, а на чём-то мальчишеском, вроде таскания варенья из банки.
– Нин. Там ничего не было.
– Я пока спрашиваю только одно. Почему гараж?
Он сел, сцепил пальцы и долго молчал.
– У неё в августе соседи сверху ванную залили. Ремонт за свой счёт, второй её муж ушёл ещё весной. Артём позвонил. Двенадцать лет не звонил, а тут сам. Пап, ты же умеешь, у меня ипотека, ребёнок, я ничего не успеваю. Я и поехал. Плитку она сама купила, с меня только руки.
– Шесть суббот.
– Шесть суббот. – Он поднял глаза, и голос вдруг сел, стал сиплым. – Знаешь, что было, когда я последний ряд положил? Артём приехал посмотреть. Постоял, потрогал швы пальцем и сказал: «Спасибо, пап». Пап, Нина. Я этого двенадцать лет не слышал. Потом полчаса сидел в машине, завести не мог.
На секунду мне стало так его жалко, что захотелось сесть рядом и взять за руку. Не села.
– А мне почему соврал?
– Потому что ты бы смотрела вот так. Как сейчас.
– А «не расставались душой» – это тоже про плитку?
– Это она написала, не я. Я её страницу не читаю.
– Но борщ у неё ты ел. Шесть суббот, пока я по вечерам моделировала чужие коронки, чтобы оплатить этот праздник.
Он ничего не ответил. Поднялся и ушёл на балкон курить, хотя бросил ещё прошлой зимой.
***
В «Бересту» я поехала в субботу утром, ровно за неделю до юбилея. Небольшое кафе на первом этаже кирпичного дома у набережной: гардероб, стойка администратора, а за стеклянной дверью – зал на тридцать мест с деревянными балками под потолком.
Оксана вынесла папку с договором.
– Заказчик вы, – сказала она, найдя нужную строчку. – Список гостей, рассадку и меню утверждаете только вы. Если человека нет в списке, мы вежливо его не пропускаем, так со всеми закрытыми мероприятиями. Говорим, что зал закрыт на частное событие, и всё.
– А если его приведёт мой муж?
Оксана замялась, покрутила ручку.
– Мы ориентируемся на заказчика. Но, Нина Сергеевна, лучше, чтобы такие вещи решались до входа. Неприятно бывает всем.
– Понимаю.
Достала из сумки листок в клетку. Двадцать три имени чёрной ручкой и одно синей. Взяла у Оксаны ручку и провела по синей строчке ровную черту. Расписалась рядом.
– Вот окончательный. Рассадку оставляем прежнюю: справа от меня муж, Артём с дочкой напротив.
Оксана сняла копию на ксероксе, оригинал вернула мне.
Дома я сказала всё сразу, пока не передумала. Стас смотрел футбол, и я выключила телевизор.
– В субботу вход по списку. Жанны в нём нет, я утвердила это в кафе, договор на мне. Артём и Алиса в списке, их ждут. Если ты её приведёшь, её не пустят. Говорю за неделю, чтобы ты успел их предупредить.
Он долго смотрел в погасший экран, где отражались мы оба.
– Ты этого не сделаешь, – сказал наконец. – При сыне. При ребёнке.
– Уже сделала. Осталось, чтобы ты услышал.
– Ты понимаешь, что он больше никогда не придёт? Никогда, Нина.
– Понимаю. Поэтому и говорю сейчас, а не в дверях.
Стас снял с вешалки куртку и ушёл, не сказав куда. Вернулся за полночь. А утром на холодильнике рядом с моим списком, под тем же лимоном, висела записка его рукой: «Я им ничего говорить не буду. Сама скажешь».
============================
Артёму я всё-таки написала сама, в среду: вход по списку, их с Алисой очень ждут, Жанну нет. Он прочитал и не ответил.
В субботу я надела платье цвета горчицы, купленное ещё в сентябре. Варя уложила мне косу вокруг головы, сосредоточенно, с кончиком языка между зубами, как в детстве над раскраской.
Стас поехал раньше, отдельно, за тортом. Когда мы с Варей приехали, коробка уже стояла на столике, а сам он помогал расставлять стулья. Со мной поздоровался кивком.
К шести собрались гости: девочки из лаборатории, двоюродная сестра из Кинешмы, соседка Галина с мужем, школьные подруги. Стас улыбался и принимал пальто. Со стороны мы, наверное, выглядели обычной парой.
В половине седьмого в дверях зала показалась Оксана и встретилась со мной глазами. Я поняла без слов.
В вестибюле, у гардероба, стояли трое. Артём в тёмной куртке держал на руках Алису в розовом комбинезоне с ушками на капюшоне. Жанна, в том самом светлом пальто, держала большой белый подарочный пакет. Стас вышел следом за мной и остановился у стойки.
– Нина Сергеевна, – Оксана говорила очень тихо и ровно, – я объяснила, что мероприятие закрытое и вход по списку.
– Спасибо.
Подошла ближе. Алиса смотрела на меня из-под ушек круглыми серьёзными глазами.
– Артём, раздевайтесь, проходите. Вас ждут, места напротив меня. – Повернулась к Жанне. – Вас в списке нет. Я предупредила Стаса за неделю. И Артёму писала.
Жанна посмотрела не на меня, а на бывшего мужа.
– Стас сказал, что вы погорячились. Что всё будет нормально.
Все повернулись к нему. Он стоял у стойки, сжав в кулаке номерок от куртки, и молчал. Потом сказал, обращаясь почему-то к пакету в руках бывшей жены:
– Нин, ну пусти. Ну что тебе, один вечер.
– Я сказала тебе неделю назад. Ты решил, что я не всерьёз.
Артём перехватил дочь поудобнее. Лицо у него стало точь-в-точь отцовским: растерянным и упрямым одновременно.
– Пойдём, мам. Я же говорил.
– Артём, – сказала я. – Пусть Алиса хоть торт попробует. С малиной.
Он не ответил. Жанна поставила пакет на стойку гардероба и сказала Оксане:
– Это имениннице. От Алисы.
Они ушли. Дверь на тугой пружине закрылась медленно, впустив в вестибюль сырой холод с набережной. Стас постоял ещё секунду, потом протянул гардеробщице номерок, взял куртку и вышел за ними, не оглянувшись. Через стекло я видела, как он догнал их у машины, как взял у Артёма Алису и как они вчетвером стояли под фонарём.
Я вернулась в зал. Справа от меня весь вечер пустовал стул с салфеткой, сложенной лебедем. Торт с малиной резала Варя.
***
Пакет я открыла только через одиннадцать дней. Всё это время он простоял в прихожей у обувницы, и я обходила его, как обходят лужу.
Внутри лежала коробка конфет с вишней и сложенный вчетверо альбомный лист. Алиса нарисовала фломастерами коричневый торт со свечками, а вокруг пять человечков, держащихся за руки. Над каждым печатными буквами, явно рукой Жанны, было подписано: «деда», «папа», «я», «баба Жанна», «баба Нина».
Стас эти дни жил у брата за Волгой. Приходил дважды, за вещами, и оба раза мы говорили на пороге, как соседи по площадке.
Во второй раз он задержался. Постоял в прихожей, глядя на рисунок, который я прикрепила к холодильнику рядом со списком.
– Артём со мной не разговаривает, – сказал он. – С того вечера. Прислал одно сообщение: «Ты даже жену уговорить не смог, о чём с тобой говорить». И всё. Так что ты своего добилась. Сына у меня опять нет.
– Сына у тебя нет не из-за меня. Ты мог предупредить их сразу. Мог не говорить, что я погорячилась. Мог сесть с нами в воскресенье в пиццерии, как я предлагала.
– Мог, – согласился он неожиданно легко, и от этой лёгкости стало страшнее, чем от крика. – А ты могла пустить её на один вечер. Мы оба много чего могли.
Прощения он не просил. Я и не ждала.
Вечером на кухню пришла Варя, налила себе чаю и долго смотрела на холодильник.
– Мам. Скажу, только не обижайся. Я бы её пустила.
– Знаю.
– Не ради неё. Ради Алисы. Она же тебя нарисовала. – Варя помолчала, крутя чашку. – Но я понимаю, почему ты нет. Шесть суббот врал папа, а не ты.
Двадцать три имени до сих пор висят под магнитом-лимоном, а под ними синяя строчка, зачёркнутая ровной чертой. Рядом – пять человечков с тортом. Не снимаю ни то, ни другое. Мне пятьдесят, впереди, надеюсь, ещё много праздников, и на каждом справа от меня будет сидеть тот, кого я позову сама. Только пока не знаю, кто это будет.
Скажите честно: вы бы пустили бывшую мужа за свой юбилейный стол, чтобы он не потерял сына? Или тоже оставили бы её у гардероба?
— Да, я выставила золовку вон. Да, с удовольствием. Нет, я не пущу её обратно играть в бедную овечку.