Зуб за машину

— Витя, отдай конверт. Прошу тебя по-хорошему.

— Какой конверт? — Виктор не повернул головы. По телевизору мужчина в жилете вытаскивал щуку и радовался так, будто ему подарили квартиру.

— Тот, который ты достал из моей сумки, пока я мыла посуду. Там триста пятьдесят тысяч. Это моя премия.

— Наша премия, — поправил он и наконец посмотрел на неё. Взгляд у него был спокойный, как у человека, который всё решил и терпеливо ждёт, когда остальные дойдут до его мысли. — Мы семья, Аня. У семьи нет моего и твоего.

Анна стояла у стола, застеленного клеёнкой в мелкую вишню. Клеёнка потёрлась на углах, и Анна сто раз собиралась её сменить, но всякий раз находилось что-то важнее. На плите остывал вчерашний борщ. Она вдруг поймала себя на том, что считает вишенки. Раз, два, три. Так делают люди, которым не хочется смотреть на то, что происходит прямо перед ними.

— Мне нужна операция, — сказала она, и голос получился ровнее, чем она ожидала. — Ты же видишь, как у меня щека. Под коронкой воспаление. Врач сказал, если не вскрыть и не почистить, пойдёт в кость. Это называется остеомиелит.

— Я знаю, как это называется, — отмахнулся Виктор. — У нас на автобазе Петрович с таким же полгода ходил. И ничего.

— Он потом два месяца лежал в больнице.

— Зато ходит. Полощи содой с солью, тёплым, три раза в день. Моя мать всю жизнь так лечилась, и зубы у неё были как у лошади.

— Витя, у твоей матери было семь зубов, и те вставные.

Он хмыкнул, но не обиделся. Он вообще редко обижался на неё всерьёз. Обижаться надо на равных, а равной он её давно не считал. Он считал её удобной, как хорошие тапочки.

— Слушай меня внимательно, — сказал Виктор и убавил звук телевизора, что у него означало высшую степень серьёзности. — Максиму нужна машина. Ему двадцать четыре года, он без колёс как без рук. Какая работа, какие девушки? Людка мне вчера по телефону почти плакала. Парень сидит дома, потому что ему ехать некуда. А тут у тебя подвернулась премия. Я не отнял, а отложил. На доброе дело.

— Твой Максим третий раз бросает институт.

— Он ищет себя.

— Он ищет себя на диване у твоей сестры, и она ему туда носит бутерброды. Витя, я прошу не на шубу. Я прошу на зуб.

— Ты взрослая баба, потерпишь, — сказал он без злости, просто как факт, как прогноз погоды. — В семье иногда нужно жертвовать своим эгоизмом. Ты про зуб думаешь, а человеку жизнь надо налаживать.

Слово «эгоизм» прозвучало так, что ей захотелось засмеяться. Двадцать восемь лет она отдавала в эту семью всё, что имела, а эгоисткой оказалась из-за коронки.

— Где конверт? — спросила она.

— В надёжном месте.

— Где?

Виктор поднялся, не торопясь, одёрнул растянутую майку и пошёл в коридор. Анна пошла за ним. В кладовке, за пылесосом и банками с огурцами, стоял серый железный шкаф, высотой до пояса. Сейф для охотничьего ружья. Ружьё Виктор брал в руки дважды в год, на открытие сезона, и возвращался с одним и тем же рассказом про уток, которых «почти» подстрелил. Ключ от сейфа висел у него на связке рядом с ключом от гаража. Он открыл дверцу, показал ей конверт, лежащий поверх коробки с патронами, и запер обратно.

— Видишь? Всё цело. Нужно будет, достану. Для общего блага.

— Для твоего племянника.

— Для общего.

Он вернулся к телевизору. Щука на экране уже уплыла, мужчина в жилете обнимал другую. Анна осталась в коридоре. В щеке отозвалось тупой, ноющей болью, будто кто-то изнутри постучал в зуб молоточком. Раз. Другой. Она прижала ладонь к лицу и вдруг очень ясно подумала, что стучат не в зуб. Стучат в дверь, которую она двадцать восемь лет делала вид, что не слышит.

Она не стала плакать и не стала кричать. Она пошла в спальню, достала из-под кровати дорожную сумку, ту самую, с которой они когда-то ездили в Анапу, и положила туда паспорт, зарядку, халат, две пары белья, таблетки и папку с документами на квартиру. Потом остановилась и добавила ещё свитер. Руки делали всё сами, а голова наблюдала за ними со стороны, холодно, как наблюдают за чужой работой.

Эсэмэс из банка пришло в четверг в обед. «Зачислено тристо пятьдесят тысяч рублей. Премия по итогам года». Анна прочла его в коридоре проектного бюро и села на подоконник, потому что ноги вдруг стали ватными. За тридцать лет работы сметчиком она не получала такой суммы ни разу. Она знала цену каждому кирпичу и каждому метру кабеля в областных школах и больницах, она находила в чужих расчётах лишние нули и пропавшие налоги, и вот наконец кто-то сверху заметил, что без неё эти школы и больницы не уложились бы в бюджет. Директор пожал ей руку и сказал, что она у них «на вес золота». Анна тогда подумала, что золото, между прочим, дорожает, а она за последние десять лет не прибавила и трёх тысяч.

Деньги она сняла в пятницу, потому что хороший хирург, к которому её записали, брал за операцию наличными, давая скидку. Конверт она положила в сумку, сумку поставила в прихожей, а в субботу вечером муж заглянул в её телефон, чтобы посмотреть расписание электричек, и увидел то самое сообщение. Хитрости в нём не было. Он просто принадлежал к тому типу людей, которые уверены, что всё, что лежит в доме, лежит для них.

Анна застегнула сумку, надела куртку и вышла в коридор. Виктор даже не обернулся.

— Далеко собралась? — спросил он в телевизор.

— К Ольге.

— К этой юристке? Ну иди, поплачься. Только к ужину возвращайся, борщ остыл.

Она закрыла дверь аккуратно, без хлопка. Хлопают дверями те, кто рассчитывает вернуться.

В автобусе она сидела у окна и смотрела, как по стеклу ползут огни. Щёку дёргало, и каждый толчок на остановке отдавался в зубе. Она думала о смешных вещах. О том, что в холодильнике осталась половина курицы, которую Виктор сам не разогреет. О том, что завтра в доме нечем будет кормить кота, хотя кота у них давно нет, он ушёл в прошлом году. Мысли прыгали, потому что настоящая мысль была одна, и к ней было не подойти. Эта мысль звучала просто. Ты ушла. Ты правда ушла.

Ольга жила в новом доме с консьержем и зеркальным лифтом, в котором Анна увидела себя целиком и не обрадовалась. Серое лицо, левая щека заметно больше правой, волосы, собранные кое-как. Пятьдесят два года. Старший сметчик. Женщина с сумкой, в которой лежит вся её жизнь, уместившаяся в два свитера.

Ольга открыла дверь в спортивных брюках и с очками на макушке. Она была на два года младше, на голову выше и, как говорил Виктор, «сухая, как вобла». Вобла эта тридцать лет работала корпоративным юристом в крупной торговой компании и спорила с налоговой так, что налоговая потом сама просила у неё совета.

— Рассказывай, — сказала она, едва увидев щёку. — Нет, стой. Сначала скажи, это зуб?

— Зуб. Воспаление под коронкой.

— Температура?

— Тридцать семь и девять.

— Так. А теперь рассказывай.

Анна рассказывала на кухне, где пахло чаем и свежей выпечкой. Ольга слушала, не перебивая, помешивала ложечкой в чашке и только один раз нахмурилась, когда дошло до слов «ты взрослая баба, потерпишь». Когда Анна закончила, Ольга аккуратно положила ложку на блюдце.

— Знаешь, сколько таких историй за мой стол приходит? — спросила она. — Не к юристу по корпоративному праву, конечно. К знакомым, к подругам подруг. Всегда одно и то же. Деньги жены идут на нужды семьи, то есть на нужды его родни, а нужды жены идут в очередь. И очередь эта никогда не двигается.

— Он не плохой, Оль. Он просто так думает. Он вырос в семье, где мать всё отдавала сыну и сестре, а потом и мужу. Для него это естественно.

— Для него это удобно, Аня. Это разные слова. — Ольга встала, подошла к окну и вернулась. — Ты хочешь, чтобы я тебе сочувствовала или чтобы я тебе помогла?

— Помогла, — выдохнула Анна и вдруг заплакала. Не громко, без причитаний. Слёзы просто потекли, как течёт вода из закрытого крана, когда в нём износилась прокладка.

Ольга не стала её обнимать, и Анна была ей за это благодарна. Она положила перед ней бумажную салфетку и взяла телефон.

— Первое, — сказала она. — Утром ты едешь к моему стоматологу. Я его знаю лет пятнадцать, он принимает частным образом, по записи. Я сейчас ему напишу. Операцию оплатим с моей кредитки, у неё льготный срок, потом разберёмся.

— Оль, я отдам.

— Конечно, отдашь. Из тех самых денег, которые лежат в железном ящике у твоего мужа. Второе, — она открыла ноутбук. — Давай по порядку. Про квартиру. Кто за неё платил?

— Мы вместе.

— Аня.

— Ну… — Анна вытерла глаза. — Когда мы покупали, мои родители продали свою дачу и ещё двухкомнатную, бабушкину. Деньги отдали нам. Это было почти на восемьдесят процентов от стоимости. Остальное мы брали в ипотеку. Платила я. Виктор тогда работал за копейки, на автобазе задерживали зарплату, и я брала подработки. Вечерами сидела с чужими сметами. Закрыла ипотеку на четыре года раньше срока.

— Документы сохранились?

— Все. Договор, расписка отца, выписки из банка. Я вообще всё храню, ты же знаешь. Профессиональное.

— Профессиональное, — улыбнулась Ольга впервые за вечер. — Аня, ты понимаешь, что ты мне сейчас сказала? По закону при разводе имущество, нажитое в браке, делится поровну, это правда. Но если часть денег была подарена одному из супругов, например родителями, это можно доказать, и тогда доля меняется. Совсем не так, как привык думать твой Виктор. Я не обещаю, что суд присудит всё. Но восемьдесят процентов, подаренные твоими родителями, да ещё ипотека, которую ты закрыла одна, это очень серьёзный разговор.

— А «Нива»? Он её очень любит.

— Чья «Нива»?

— Он купил её лет десять назад, в кредит. Платила я. С моей карты списывалось каждый месяц. Он говорил, что вернёт, но так и не вернул.

— Выписки есть?

— Есть.

— Вот видишь, — сказала Ольга и записала что-то в тетрадь. — Это называется «личные средства вложены в совместное имущество». Звучит сложно, а по-простому это значит, что ты платила, и это можно показать на бумаге.

Анна сидела с остывшим чаем и впервые за вечер чувствовала не боль, а что-то другое. Что-то похожее на то, что бывает, когда долго несёшь тяжёлую сумку, и вдруг кто-то берёт её за вторую ручку. Не снимает совсем, а просто берёт.

— Третье, — продолжала Ольга. — Заявление в полицию. Не пугайся. Есть такое понятие, самоуправство. Это когда человек считает, что у него есть право, и забирает чужое сам, в обход закона. Твоя премия твоя, по выписке видно, на чьё имя пришли деньги. Муж взял их без твоего согласия, сказал, что не отдаст, и запер. Это не бытовая ссора, Аня. Это он сделал сам себе разрешение распоряжаться тем, что ему не принадлежит.

— Оль, я боюсь. Его вызовут, начнётся разбирательство…

— Заявление я подготовлю, а подавать будешь ты, когда решишь. Может быть, и подавать не придётся. Иногда достаточно того, чтобы человек увидел бумагу, на которой всё написано. Но она должна лежать у тебя в сумке. Тогда разговор идёт совсем по-другому.

— А развод?

— Иск о расторжении брака, иск о разделе имущества, всё это я составлю за два вечера. Детей у вас нет, значит, проще. Но ты мне ответь на один вопрос честно. Ты разводишься или ты пугаешь?

Анна помолчала. В кухне тикали часы, и звук был такой, словно кто-то отсчитывал вишенки на клеёнке.

— Не знаю, — сказала она. — Я просто знаю, что обратно не пойду.

— Этого пока достаточно, — кивнула Ольга. — Ложись, ты серая. Я постелила в комнате. Таблетки выпей, те, что я дала. Завтра в десять мы у врача.

Ночью Анне не спалось. Она лежала в чужой кровати, под чужим одеялом, которое пахло хорошей стиральной водой, и смотрела на потолок. Щека болела, но уже не так, как днём. Телефон лежал рядом, и она его не трогала. Он завибрировал в половине двенадцатого, потом в двенадцать, потом в час. «Витя». «Витя». «Витя». Она не взяла трубку. А потом пришло сообщение, короткое, как приказ. «Хватит дурить. Возвращайся. Борщ стоит».

Она долго смотрела на эти слова. Двадцать восемь лет она ждала, когда он напишет что-нибудь другое. Хоть что-нибудь. Не «борщ стоит», а «как твой зуб» или «прости». Но он написал про борщ, и в этом была вся их жизнь, уложенная в четыре слова.

Врач оказался пожилым, с седыми усами и тихими руками. Он осмотрел её, сделал снимок, поцокал языком и сказал, что пришла она вовремя, но ещё пара дней, и было бы совсем другое дело. Операция заняла чуть больше часа. Анна лежала в кресле, смотрела на пятно на потолке, похожее на карту какого-то острова, и думала, что вот оно, настоящее лечение. Не сода. Не терпение. Не жертва собственным эгоизмом.

Ольга ждала в коридоре с телефоном. Когда Анна вышла, держась за щёку, юрист молча протянула ей стакан воды и приложила к губам два пальца, мол, не говори. Платёж прошёл с её кредитки тихо, без лишних слов, и Анна позже вспомнила, что ни Ольга, ни врач не сказали ни слова про деньги. Только в такси, по дороге домой к Ольге, подруга сказала как бы между делом:

— Сто двадцать четыре тысячи, если тебе интересно. С анализами и препаратами. Верну себе из премии, потом.

— Из какой?

— Из той, что лежит в сейфе. Я уверена, что она вернётся к хозяйке.

Анна хотела ответить, но у неё в челюсти всё ещё стояла заморозка, и получилось только сонное «угу».

К вечеру Ольга собрала бумаги. На столе в её кухне лежали три аккуратные папки. Иск о расторжении брака, иск о разделе имущества, заявление в полицию. Анна смотрела на них и узнавала в каждом листе собственную жизнь, переложенную на казённый язык. «Истец проживала совместно с ответчиком». «Ответчик распорядился денежными средствами истца без её согласия». Было в этом что-то отстранённое, как в сметах. Цифры, итоги, примечания. Двадцать восемь лет жизни, сведённые в таблицу.

— Теперь вещи, — сказала Ольга. — Ты не можешь ходить в одном свитере. И документы на квартиру нужно забрать, пока он их не спрятал. Я поеду с тобой.

— Оль, не надо. Я сама.

— Нет, не сама. Я позвонила знакомому из охранного агентства, он ждёт внизу. Зовут Геннадий. Он ничего делать не будет, просто постоит рядом. Иногда присутствие молчаливого человека в дверях действует лучше, чем крик.

— Ты думаешь, Витя…

— Я ничего не думаю. Я просто знаю, что в таких разговорах всегда нужен третий, чтобы никто не сказал лишнего.

Геннадий оказался широким, спокойным мужчиной лет сорока пяти, в тёмной куртке с нашивкой «Серебряный щит». Он пожал Анне руку, сказал «Добрый вечер» и больше ничего не сказал. В машине он вёл молча, и это молчание оказалось неожиданно уютным.

Дом был тот же, подъезд тот же, лифт с выцарапанными на стене именами. Анна стояла перед дверью своей квартиры и не могла найти ключ. Потом поняла, что он у неё в руке, просто пальцы не слушаются. Ольга аккуратно взяла её за локоть.

— Дыши, — сказала она. — Не торопись.

Открыла Анна сама. И сразу в нос ударил знакомый запах, смесь жареного лука, табачного, нет, не табачного, просто мужского запаха и чужих духов. Из кухни доносились голоса. Громкие, разгорячённые, с тем особым весельем, которое бывает у людей, уверенных, что в доме все свои.

— …да ничего, Людка, купим тебе, Максимка, не ной, всё будет. Я уже на одну приценился, «Рено» с пробегом, но состояние отличное…

— Витенька, ты мой золотой, — это был голос Людмилы, сладкий, как варенье, которое слишком долго стояло на огне. — Другой бы побоялся жены, а ты мужик. Настоящий.

— Да какая жена? — самодовольно отозвался Виктор. — Вернётся. Куда она денется? Зуб подлечит и вернётся. Я её знаю.

Анна вошла в кухню. На клеёнке с вишнями стояла бутылка с компотом, нарезанная колбаса, хлеб, а на её любимой тарелке с голубой каймой лежали остатки борща, который она варила три дня назад. Людмила, полная, румяная, в цветастой кофте, сидела на её стуле. Максим, высокий, лохматый, с телефоном в руке, развалился у окна и жевал её сыр. На столе, поверх газеты, лежал блокнот, и в нём аккуратным почерком Людмилы было написано «Рено. 340 т.р.».

Все трое замолчали. Максим первым опустил глаза.

— Здравствуйте, — сказала Анна. — Не вставайте.

— Аня! — Виктор вскочил, и на лице у него промелькнуло что-то, чего Анна не видела никогда. Не радость и не стыд, а скорее та растерянность, с которой человек видит, что вещь, которую он считал своей, вдруг пошла сама. — Ты чего это… с людьми пришла?

— Это Ольга, ты её знаешь. А это Геннадий. Он просто постоит.

Геннадий кивнул и остался в дверях, прислонившись плечом к косяку. Ольга подошла ближе к столу и вежливо положила на клеёнку три папки.

— Добрый вечер, Виктор Сергеевич. Я юрист вашей жены. Мы пришли забрать вещи Анны Павловны и документы на квартиру. Кроме того, я хочу, чтобы вы знали, что вот здесь лежит иск о разводе, вот здесь иск о разделе имущества, а вот здесь заявление о самоуправстве. Вы забрали деньги, принадлежащие вашей жене, и спрятали их. Это не семейная шутка, это основание для обращения в полицию.

— Какой полицию? — взвизгнула Людмила, и вся её сладость пропала разом. — Ты что, Аня, совсем с ума сошла? Из-за каких-то денег родного человека в полицию?

— Из-за каких-то денег, — повторила Анна. — Людмила, мне вырезали воспаление под коронкой. Операцию мне оплатила подруга, потому что мои деньги, которые я заработала, лежат у вашего брата в железном ящике. На них Максиму предполагается машина.

— Мне, — вдруг сказал Максим тихо. — Мне не надо машину. Я не просил.

— Молчи, — шикнула на него мать.

— Я правда не просил, — повторил он, и в этой фразе было больше достоинства, чем во всём, что Анна слышала от этой семьи за двадцать лет. Мальчик покраснел до ушей и уставился в телефон.

— Витя, — сказала Анна. — Открой сейф.

— Аня, подожди, давай поговорим наедине…

— Мы поговорили позавчера. Ты сказал, что я взрослая баба и потерплю. Открой.

Виктор посмотрел на Ольгу, потом на неподвижного Геннадия, потом на разложенные на клеёнке папки. Кадык у него дёрнулся. Он молча ушёл в кладовку. Было слышно, как звякнула связка, как скрипнула железная дверца. Он вернулся с конвертом в руке. Конверт был разорван с одного угла, видимо, в спешке, но пачки купюр внутри лежали ровно, перетянутые банковскими лентами.

— Вот, — сказал он глухо. — Всё цело. Я ж не брал, я просто отложил.

— Пересчитай, — тихо сказала Ольга Анне. Анна пересчитала. Все триста пятьдесят тысяч лежали на месте. Все до последней купюры, и на одной стояла её подпись карандашом. Привычка. Она всегда помечала крупные купюры, ещё с тех времён, когда в бюро платили зарплату наличными.

— Всё здесь, — сказала она.

И в эту минуту Виктор вдруг повернулся к сестре.

— Люда, — сказал он. — Уходите.

— Как это уходите? — опешила Людмила. — Ты что, Витенька? Мы же только сели…

— Уходите, я сказал. Оба. Сейчас.

— Из-за этой?! Из-за бабы, которая с охранником в дом пришла?!

— Это её дом, — произнёс Виктор, и голос его сорвался. — Она его купила. Я здесь… я здесь… — он не договорил.

Людмила собирала сумочку долго, с демонстративным шумом, швыряя на стол то салфетки, то пакет с печеньем. Уже в дверях она обернулась и бросила Анне тихо, с такой злобой, на какую способны только очень обиженные родственницы:

— Бессердечная.

Анна не ответила. Максим вышел последним, у порога он задержался, глянул на Анну и неловко кивнул, будто хотел сказать что-то и не нашёл слов. Дверь за ними закрылась.

В квартире стало очень тихо. Слышно было, как гудит холодильник и как на плите булькает что-то забытое. Геннадий деликатно вышел на лестничную площадку, Ольга отошла к окну и сделала вид, что разглядывает двор.

— Аня, — сказал Виктор. Он стоял посреди кухни, большой, ссутулившийся, с опущенными руками, и вдруг показался ей очень маленьким. — Аня, не уходи. Ну дурак я. Ну ты же знаешь, какой я. Люда позвонила, плачет, Максим, говорит, без машины пропадёт, а я… я ведь хотел как лучше.

— Для кого лучше?

— Для всех.

— Для всех, Витя, не бывает. Бывает для кого-то, а за счёт кого-то. В этот раз за мой счёт.

— Я верну тебе всё. Прямо сейчас. Вот деньги. Бери. Ещё из своих добавлю, я откладывал, у меня в гараже лежит.

— Ты откладывал?

— Ну… немного. На чёрный день.

Анна посмотрела на него. Двадцать восемь лет. Он, оказывается, откладывал. У него был свой тайник, своя копилка, а она, получая премию, должна была радоваться тому, что ей разрешат купить новые сапоги, если в семье не найдётся срочнее нужды.

— Ты слышишь себя? — сказала она. — У тебя в гараже лежат деньги, а мне ты предлагал полоскать зуб содой.

— Я же не знал, что так серьёзно…

— Я тебе сказала. Я стояла вот здесь и сказала. Три раза.

Он сел на табурет, тяжело, как мешок. Закрыл лицо руками. Плечи его вздрагивали, и Анна с удивлением поняла, что ей его жалко. Жалко по-настоящему, как жалеют человека, который вдруг понял что-то, но слишком поздно. Только жалость эта была другая. Не та, из-за которой она оставалась в этой квартире двадцать восемь лет. Эта жалость позволяла уйти.

— Не бросай меня, — выдавил он из себя. — Я без тебя не смогу. Кто мне борщ сварит? Кто рубашки погладит? Кто…

— Вот именно, Витя, — сказала Анна тихо. — Ты сейчас перечислил, кто тебе нужен, а не кого ты любишь.

Он поднял на неё красные глаза.

— Это не одно и то же? — спросил он искренне. Он правда не понимал. И от этого честного непонимания ей стало вдруг так горько, что она отвернулась.

Вещи она собирала быстро. Три сумки, зимнее пальто, ящик с документами, фотографии родителей в рамке, старый альбом, шкатулка с материнскими серёжками. Папку с договором на квартиру и выписками из банка она положила сверху и придавила ладонью, как придавливают крышку кастрюли, чтобы не убежало. Геннадий молча выносил сумки в машину. Виктор ходил за ней по пятам, не мешал, но и не отставал, и каждый раз, когда она выходила из комнаты, он бормотал что-то вроде «Ань, ну давай подумаем» или «Ань, ну куда ты на ночь глядя».

В прихожей она остановилась. Достала из кармана связку ключей, два от квартиры и один от почтового ящика. Постояла с ней в руке. Потом повернулась к Ольге.

— Возьми, — сказала она.

— Ты уверена?

— Не знаю. Но возьми. Если я оставлю их ему, он будет ждать, что я вернусь. Если положу себе в сумку, я буду ждать сама. А у тебя они будут просто ключи.

Ольга взяла связку и спрятала в карман пиджака. Виктор смотрел на это, как смотрят на проезжающий мимо поезд, на который уже не успеть.

— Анечка, — позвал он. — Хоть скажи, что мне теперь делать?

Она задержалась в дверях. В квартире пахло борщом, который никто не доел. На вешалке висела его куртка, пахнущая автобазой, бензином и железом. В кухне на клеёнке остались папки, а в углу кладовки стоял серый сейф, дверца которого так и осталась приоткрытой.

— Поешь, — сказала она. — Борщ ещё тёплый.

И вышла.

В машине было темно, и только огни встречных скользили по лобовому стеклу. Геннадий вёл молча, Ольга сидела рядом с Анной на заднем сиденье, и обе смотрели в окно. Анна держала на коленях конверт. Он был лёгкий, куда легче, чем она ожидала. Сто двадцать четыре тысячи за операцию, адвокатские услуги, съём квартиры, мебель, сапоги. Триста пятьдесят тысяч расходились на глазах, как лёд в тёплой воде.

— Тебе нужно будет пожить у меня, пока не найдём вариант, — сказала Ольга. — Хоть месяц, хоть три. У меня две комнаты, я одна, ты мне не мешаешь.

— Спасибо.

— Не за что. Я тебе должна лет пятнадцать назад. Ты тогда сидела со мной ночами, когда меня уволили, а я ревела над трудовой книжкой. Помнишь?

— Помню.

Они ехали молча минут десять. Потом Ольга вдруг сказала, не поворачивая головы:

— Скажи честно, Ань. Ты не жалеешь?

Анна приложила ладонь к щеке. Заморозка давно отошла, и щека ныла тихо, по-новому, как ноет заживающее место, а не больное. Она вспомнила, как сидела в кресле у врача и смотрела на пятно на потолке, и как усатый доктор, выдернув что-то из её челюсти, показал ей на ладони маленький тёмный осколок и сказал: «Вот, смотрите, вот что вас тревожило».

— Знаешь, Оль, — сказала она. — Этот зуб я таскала в себе почти год. Знала, что он болит, что гниёт, и всё откладывала. То на ремонт нужно было, то Максиму на репетитора, то Виктору на зимнюю резину. Я привыкла. Думала, это нормально. Что у всех так.

— И?

— И вот сегодня, пока я стояла в прихожей и смотрела на него, я поняла, что тот зуб был не самый главный. — Анна помолчала. — Самый главный гнилой зуб я вырвала только что. Без заморозки.

Ольга хмыкнула, потом тихо засмеялась, потом смех перешёл во что-то вроде всхлипа, и она отвернулась к окну.

— Ты только не геройствуй, — сказала она. — Завтра проснёшься, и будет тоска. Послезавтра будет хуже. На третий день позвонит Людмила, на четвёртый его мать, а на пятый он сам, трезвый и вежливый, и будет говорить таким голосом, что у тебя защемит под рёбрами.

— Знаю.

— И что ты тогда сделаешь?

Анна посмотрела на конверт. Потом на свои руки с коротко остриженными ногтями, руки сметчика, которые тридцать лет считали чужие деньги и ни разу не пересчитали свои. За окном проплывали фонари, мокрые витрины, остановка, на которой стоял одинокий человек с пакетом. Где-то далеко, на другом конце города, на клеёнке с вишнями остывал недоеденный борщ.

— Не знаю, — сказала она. — Посмотрим.

Телефон в её сумке коротко вздрогнул. Один раз, второй. Она не потянулась за ним. Просто сидела и слушала, как он вибрирует в темноте, и ждала, когда решит, брать его или нет.