— Надь, передай хрен, — сказала Римма Фёдоровна. И тут же, не дожидаясь, пока невестка дотянется до баночки: — Хотя тебе, наверное, и хрена жалко.
За столом засмеялись. Не все. Дядя Слава, свёкров брат, хохотнул в салфетку. Его жена Люба посмотрела в тарелку. Глеб, муж Нади, стал очень внимательно резать котлету.
Золовка Инна сидела напротив, бледная, с тёмными кругами под глазами, и молчала. Рядом с ней Тимоша, девятилетний, худенький, тихо покашливал в кулак.
— Я серьёзно, — продолжила свекровь, раскладывая холодец. — Родная сестра мужа попросила карту. На минуточку! Заказ оформить. А эта взяла и заблокировала. Как будто Инка у неё миллионы украла. Позор на всю родню.
Надя передала хрен. Аккуратно, двумя пальцами.
— Римма Фёдоровна, вам ещё горчицы?
Свекровь поперхнулась, а Надя спокойно доела салат. Она не собиралась ничего объяснять. Ни свекрови, ни дяде Славе, ни Глебу, который за весь обед так и не поднял глаз.
Началось всё за три недели до этого обеда.
Инна позвонила в субботу вечером. Голос быстрый, весёлый, слишком весёлый:
— Надюш, выручи. У меня карта глючит, а там скидка до полуночи на одну штуку. Дай свою на минуточку, а? Я сразу деньги переведу.
Надя продиктовала номер. Это было нормально, они с Инной всегда друг друга выручали. Пару лет назад Инна сидела с её Варькой, когда Надя лежала в больнице с аппендицитом.
Списание пришло одно, на пять тысяч восемьсот. Инна перевела деньги в понедельник, рассыпалась в благодарностях. А в среду пришло ещё одно. Двенадцать тысяч триста. В пятницу ещё восемь девятьсот. Потом шесть сто сорок. Названия латиницей, какие-то платёжные шлюзы, ничего не понять.
Надя смотрела на телефон в обеденный перерыв, сидя на скамейке в зале палеонтологии, под бивнем мамонта. Работала она экскурсоводом в краеведческом музее уже двенадцатый год. Голос у неё был поставленный, руки спокойные, но тут они дрожали.
Двадцать семь тысяч. Почти половина её зарплаты.
Она позвонила Инне. Та не взяла трубку. Написала. Инна прочитала и не ответила.
Тогда Надя заблокировала карту. Перевыпустила. Написала Инне коротко: «Инн, я карту заблокировала. Если что-то нужно, давай поговорим».
А через два дня ей позвонила свекровь.
— Ты что творишь? Инна вся в слезах! Говорит, ты ей карту дала, а потом заблокировала посреди оплаты, и у неё заказ сорвался, деньги зависли. Ты её на всю родню опозорила!
— Римма Фёдоровна, это Инна…
— Слышать ничего не хочу! Жадность — последнее дело. Вот я в твои годы…
Надя положила трубку.
Вечером рассказала Глебу. Показала выписку в телефоне.
— Ну… — Глеб потёр лоб. — Ну может, она по ошибке? Может, карта сохранилась где-то в приложении? Надь, не раздувай. Мама и так на взводе.
— Я не раздуваю. Я просто хочу понять.
— Ну так спроси у неё.
— Я спросила. Она не отвечает.
Глеб пожал плечами и ушёл смотреть футбол. А Надя ещё долго сидела на кухне и смотрела на выписку.
Было в ней что-то странное. Не похоже на Инну. Инна — та, что в восемнадцать лет вернула продавщице лишнюю сдачу через весь рынок. Та, что сидела с Варькой и потом отказалась брать деньги даже на продукты.
После того обеда с хреном Надя три дня думала.
Можно было собрать родню и показать выписку: вот, четыре списания, двадцать семь тысяч, смотрите сами, кто тут жадный. Дядя Слава бы крякнул, свекровь бы покраснела, а Инну бы съели. Всей семьёй, с холодцом.
Надя этого не хотела. Она хотела понять.
В субботу она купила пакет яблок, пачку творога, Тимоше шоколадку и поехала к Инне на Лесную. Не позвонила. Знала: позвонит — Инна найдёт причину не открыть.
Дверь открыли не сразу. Инна стояла в старом халате, с мокрыми волосами, и смотрела испуганно, как будто к ней пришли из банка.
— Надя? Ты чего…
— Поговорить, — сказала Надя. — Пустишь?
Инна посторонилась.
В квартире было чисто, но как-то пусто. Пахло лекарствами. Из комнаты доносился кашель, глухой, затяжной, от которого у Нади сжалось внутри. Она прошла на кухню, поставила пакеты на стол и тут увидела.
Стол был завален аптечными пакетами. Белые, с зелёными крестами. Чеки скомканные и разглаженные, коробки от ингаляторов, какие-то ампулы в упаковке. Рядом, на краю, лежала тетрадка в клетку, раскрытая, с колонками цифр, зачёркнутых и переписанных.
Надя открыла холодильник, чтобы убрать творог.
В холодильнике был пакет кефира. Полпачки масла. Кастрюлька с гречкой. Три яйца в лотке. На дверце одинокая банка горчицы. И всё.
Она долго стояла у открытой дверцы, пока холодильник не запищал.
— Инн, — сказала она, не оборачиваясь. — Где Антон?
Инна села на табуретку и закрыла лицо руками.
Антон ушёл в апреле. Не на вахту, как рассказывали родне, а к другой женщине, в Подольск. Алименты не платил: работал неофициально, «в серую». Инна работала кассиром в «Магните», по сменам, а у Тимоши с осени обострилась астма. Тяжёлая. Ночные приступы, скорая, больница.
— Врач выписал ингалятор, — говорила Инна в ладони. — Хороший, импортный. Он ему помогает, Надь, правда помогает. А по льготе дают аналог, от которого Тимошу трясёт и сердце колотится. Я писала, ходила, мне говорят: ждите комиссию. Комиссия через три месяца. А он ночью задыхается. Ты понимаешь? Задыхается.
Ингалятор стоил шесть тысяч сто сорок. На месяц. Плюс препарат для курса, ещё двенадцать. Плюс небулайзер старый сломался.
— Моя карта не глючила, — прошептала Инна. — На ней просто ноль. Я как увидела, что твои данные сохранились в аптечном приложении… Я думала, верну. С зарплаты. Честное слово, Надя, я думала, верну до того, как ты заметишь.
— А почему не сказала?
Инна подняла лицо. Глаза красные, сухие. Плакать, видимо, давно разучилась.
— Кому? Маме? Мама бы сказала: «Я же говорила, не выходи за этого Антона». И всем бы раззвонила. А тебе… Ты же у нас умная. Музей, экскурсии. Мне стыдно было, Надь. Что муж бросил. Что ребёнка вытянуть не могу. Что к невестке брата за деньгами иду. Проще было соврать, что ты жадная.
Из комнаты снова раздался кашель. Тимоша выглянул в коридор, увидел тётю Надю и шоколадку на столе и неуверенно улыбнулся.
Надя посмотрела на него, потом на тетрадку с цифрами, потом на Инну.
— Деньги не возвращай, — сказала она. — Забудь про них. Слышишь? Совсем забудь. Давай лучше думать, что дальше.
Дальше было вот что.
В музее каждый декабрь проходила благотворительная ярмарка. Надя три года подряд стояла там за столом с открытками, которые рисовали дети из художки, и все деньги шли в один фонд. Фонд помогал детям с хроническими болезнями лёгких. Надя помнила их координатора, Ольгу Сергеевну, маленькую, быструю, в очках на цепочке.
Она позвонила ей в понедельник утром.
— Ингалятор, говорите? — Ольга Сергеевна что-то записывала. — Знаю этот препарат. Да, бывают проблемы с заменой. Значит, так: нам нужны выписка из медкарты, назначение врача, справка о доходах, свидетельство о рождении ребёнка. И заявление. Пока ждём комиссию по льготе, закроем препарат за свой счёт. Это мы умеем.
Надя взяла отгул. Они с Инной ездили вдвоём: в поликлинику за выписками, к педиатру за назначением, на работу к Инне за справкой. В поликлинике педиатр, увидев, что пришли вдвоём и с папкой, вдруг стал внимательнее и сам предложил написать направление на внеочередную комиссию.
Потом Надя отвела Инну к знакомому юристу из соседнего отдела администрации, и тот за полчаса составил заявление на алименты в твёрдой сумме. Такие назначают, когда отец работает неофициально.
— Надь, — сказала Инна на крыльце МФЦ, теребя папку. — А почему ты?
— Что — почему?
— Почему ты мне помогаешь? Я ж тебя перед всеми…
Надя поправила ей сбившийся шарф.
— Потому что ты сидела с Варькой. Две недели. И денег не взяла даже на молоко. Помнишь?
Инна не ответила. Только кивнула и долго не могла открыть дверь машины.
Через три недели фонд оплатил ингалятор на полгода вперёд. Тимоша впервые за осень проспал ночь без кашля. Инна позвонила Наде в половине седьмого утра, шёпотом, чтобы не разбудить сына:
— Он спит. Слышишь? Просто спит.
На следующем семейном обеде, в конце ноября, лепили пельмени у свекрови. Вся родня за большим столом, мука на клеёнке, дядя Слава катает тесто, тётя Люба режет кружочки стаканом.
Римма Фёдоровна, раскладывая фарш, не удержалась:
— Надя, ты за собой пельмени считай. А то ещё скажешь, что мы у тебя лишний съели. С тебя станется.
Глеб опять наклонился над тестом. Дядя Слава хмыкнул.
Надя молча защипнула пельмень и потянулась за следующим кружком.
И тут встала Инна.
Встала резко, табуретка скрипнула. Руки у неё были в муке, волосы выбились из-под заколки.
— Мам, хватит.
— Что «хватит»? Я правду говорю. Она тебе карту пожалела…
— Мам, это она меня вытащила.
В комнате стало тихо. Только из кухни шумел чайник.
— Антон ушёл в апреле, — сказала Инна. Сначала голос дрожал, потом выровнялся. — Не на вахту. Совсем. Тимоше нужен был ингалятор, денег не было, и я брала их с Надиной карты. Без спроса. Двадцать семь тысяч. А тебе наврала, что она жадная, потому что стыдно было. А она приехала ко мне. Открыла холодильник. И не сказала мне ни одного плохого слова. Нашла фонд, ходила со мной по врачам, по юристам, отпрашивалась с работы. Ингалятор теперь до весны есть. Алименты присудят. Тимоша спит по ночам. Вот так, мам. Это она меня вытащила. А ты её при всех… хреном.
Римма Фёдоровна стояла с ложкой фарша в руке. Медленно опустила её в миску. Посмотрела на Надю. Потом на Тимошу, который сидел в углу дивана и лепил кривой пельмень, не кашляя.
— Почему мне никто… — начала она и замолчала.
— Потому что ты бы сказала «я же говорила», — ответила Инна и села.
Глеб наконец поднял голову от теста. Посмотрел на жену так, как не смотрел, наверное, с самой свадьбы. Надя ему чуть-чуть улыбнулась: мол, потом.
Свекровь вытерла руки о фартук. Обошла стол, подошла к невестке и, не глядя ей в глаза, положила ей в тарелку три готовых пельменя из первой партии. Самых ровных.
— Ешь, — сказала Римма Фёдоровна хрипло. — Горячие.
Это было её «прости». Другого она не умела.
В машине Глеб долго молчал, а потом спросил:
— Почему ты мне не сказала?
— Это была не моя тайна, — ответила Надя.
А в декабре, на музейной ярмарке, за столом с открытками стояли уже двое. Надя и Инна. Инна продавала открытки неумело, путалась со сдачей и смеялась. А Тимоша бегал по залу палеонтологии вокруг огромного бивня мамонта, третий круг, четвёртый, пятый, и дышал легко, полной грудью, как дышат все мальчишки на свете.
Свекровь называла меня нахлебницей за мой же счёт. Я решила больше не мешать её сыну быть добытчиком