Автобус до Кирилловска уходил в шесть сорок. Евгения выходила из дома — небольшого дома в Заречном, который достался ей от бабушки, — в шесть двадцать, шла пятнадцать минут по тёмной улице до остановки у почты и ещё пять минут ждала, переступая с ноги на ногу. Зимой в это время было минус двадцать пять, иногда тридцать. Старый ПАЗ подъезжал с включёнными фарами, в салоне пахло соляркой и мокрыми куртками. До Кирилловска ехали час двадцать, если не было заносов. Там пересадка на городской автобус до промзоны, где стоял офис агрохолдинга. Ещё двадцать минут.
Вечером всё то же самое в обратную сторону. Последний автобус из Кирилловска уходил в восемнадцать десять. Опоздаешь, и жди до утра или звони кому-нибудь, кто поедет в Заречное.
Почти четыре часа в день. Евгения как-то посчитала: девятьсот шестьдесят часов в год. Сорок суток. Сорок суток каждый год она проводила в автобусе, глядя в замёрзшее окно.
Работу в Кирилловске она нашла шесть лет назад, когда районная администрация в Заречном сократила половину бухгалтерии. Других мест в посёлке не было. А в агрохолдинге платили почти вдвое больше и давали соцпакет. Евгения взяла.
Никита работал механиком на местной лесопилке. Ездил на своей серой «Шкоде», которую купил ещё до свадьбы. Лесопилка была на другом конце посёлка, в сторону, противоположную Кирилловску.
— Женя, ну ты подумай, — говорил он, когда она в первую зиму осторожно спросила, не может ли он хоть иногда подвозить её до города. — Это же сорок километров туда, сорок обратно. Мне к восьми на работу. Я что, в пять утра вставать буду? Бензин сколько стоит, знаешь? Да и маршрут неудобный, по трассе, там фуры. Нет, это не вариант.
Евгения больше не спрашивала.
Машину она решила купить сама. Четыре года назад, в феврале, после того как автобус сломался посреди трассы и они двадцать человек полтора часа стояли на морозе, пока не пришла замена. Она вернулась домой в десятом часу вечера, не чувствуя ног, села на табуретку в прихожей и сказала мужу:
— Всё. Я коплю на машину.
— Давно пора, — сказал Никита из комнаты, не отрываясь от телевизора. — Я тоже помогу. Буду откладывать.
Она открыла отдельный счёт. Каждый месяц, в день зарплаты, переводила туда половину. Двадцать две тысячи, потом, когда повысили, двадцать четыре, потом двадцать шесть. На жизнь оставалась вторая половина и то, что давал на хозяйство Никита.
Никита обещал помогать. В первый месяц сказал, что у него в этот раз не получится, надо было резину поменять. Во второй что-то купил для гаража. Потом перестал даже обещать. Евгения не напоминала.
Она распечатала на работе фотографию из объявления. Белая «Киа Рио», не новая, но аккуратная, с серебристыми дисками. Прицепила магнитом на холодильник. Не какую-то конкретную, просто чтобы смотреть.
Четыре года она не ездила в отпуск. Отпуск брала, но проводила его дома: огород, заготовки, ремонт в ванной своими руками. Одежду покупала только на распродажах. Зимние сапоги на ней были третий сезон, подошва на правом начала отходить, и она подклеила её «Моментом». Обедала на работе тем, что приносила из дома в контейнере. Даже кофе в киоске на автовокзале в Кирилловске не покупала. Сто двадцать рублей за стаканчик. Сто двадцать рублей, умноженные на двести сорок рабочих дней, это почти двадцать девять тысяч. Больше месяца накоплений.
Никита за это время сменил три телефона. Купил игровую приставку, потом новую, потом ещё большой телевизор, «чтобы играть нормально». Беспроводные наушники за двадцать тысяч. Умные часы.
— Женя, ну это же мои деньги, — говорил он. — Я заработал, я трачу. Ты же свои копишь, я не лезу.
Он и правда не лез. До поры.
Доступ к её банковскому приложению у Никиты был давно. Три года назад, когда Евгения лежала неделю в районной больнице с воспалением лёгких, она дала ему пароль, чтобы он оплачивал коммуналку и кредит за холодильник с её карты. Потом как-то не поменяла. Не думала, что нужно.
В сентябре на счёте набралась нужная сумма. Миллион шестьдесят тысяч. Евгения нашла объявление на сайте: белая «Киа Рио», две тысячи семнадцатого года, один хозяин, пробег восемьдесят тысяч, продаёт мужчина из Кирилловска, переезжает к детям в Краснодар. Миллион пятьдесят. Она съездила посмотреть в обеденный перерыв. Машина была почти как с картинки на холодильнике. Только диски чёрные.
— Беру, — сказала она. — Деньги у меня на вкладе, там срок до следующей пятницы, раньше снимать невыгодно, проценты сгорят. Подождёте?
— Подожду, — сказал продавец, Анатолий Петрович. — Вижу, человек серьёзный. До пятницы держу.
Вечером Евгения рассказала Никите. Он кивнул.
— Ну молодец. Наконец-то.
В тот же вечер позвонила свекровь. Лариса Павловна готовилась к юбилею, шестьдесят лет, в эту субботу. Говорила она о юбилее последние полгода. Хотелось ей, по её словам, «чтобы раз в жизни было по-человечески». Не в столовой Дома культуры, как у всех в Заречном. Не в кафе «Берёзка» с пластиковыми цветами. Загородный комплекс, банкет, живая музыка. И чтобы потом поехать куда-нибудь «как люди». На море. Или в санаторий в Кисловодске, где она была один раз, в девятнадцать лет, по профсоюзной путёвке.
Никита слушал мать по громкой связи, кивал, говорил: «Мама, всё будет».
Евгения тогда не придала этому значения.
Утром в субботу, в день юбилея, она проснулась рано. Сделала кофе, села у окна. Хотелось ещё раз посмотреть на цифру. Через шесть дней кончался срок вклада, и она уже договорилась с Анатолием Петровичем на пятничный вечер.
Она открыла приложение.
На счёте было сорок семь рублей двенадцать копеек.
Евгения смотрела на эти цифры и не понимала. Закрыла приложение. Открыла снова. Сорок семь рублей двенадцать копеек. Она нажала на историю операций.
Вклад закрыт досрочно в прошлый понедельник. Проценты не начислены. Сумма переведена на текущий счёт. С текущего счёта: перевод на карту Никиты Сергеевича В. — миллион шестьдесят тысяч. Одним платежом. Во вторник.
Руки у неё стали ледяными.
Никита спал. Она подошла к кровати и тронула его за плечо.
— Никита. Где мои деньги?
Он открыл глаза, сощурился, потянулся.
— А, это. Женя, ну я хотел тебе вечером сказать. Сюрприз. Я маме юбилей организовал. Нормальный, как она хотела. «Сосновый бор» под Кирилловском, банкет на сорок человек, музыканты, ведущий. Коттедж там же, на две ночи, для своих. И путёвку ей взял. В Кисловодск, санаторий «Плаза», две недели, люкс, с перелётом. С тётей Валей вдвоём, чтобы не одна.
Евгения стояла над кроватью.
— Сколько?
— Ну, банкет с коттеджем четыреста восемнадцать. Санаторий с билетами четыреста тридцать шесть. Остальное — двести шесть тысяч — я на кредитку кинул. Там как раз столько и висело. Всё сходится. Ты бы видела мамино лицо, когда я ей путёвку показал!
— Ты взял мои деньги. На машину. Четыре года, Никита. Я четыре года их откладывала.
— Ну взял. Не украл же. Мы семья. Деньги общие.
— Отмени, — сказала Евгения. — Сейчас же. Банкет отмени, сегодня ещё можно. Санаторий сдай. Позвони в турфирму, верни деньги.
Никита засмеялся. Сел на кровати, весело посмотрел на неё снизу вверх.
— Женя, ты серьёзно? Мама шестьдесят лет ждала. Гости уже едут. Ты хочешь, чтобы я ей позвонил: мама, извини, праздника не будет, Женя машину хочет? — Он покачал головой. — Подумаешь, без машины останешься! Зато маме на юбилей настоящий подарок! Накопишь ещё. Ты же умеешь.
Евгения смотрела на него. На его помятое со сна лицо. На новые часы на тумбочке, которые он купил в прошлом месяце.
Четыре года. Сорок суток каждый год в автобусе. Подклеенная подошва на правом сапоге. Кофе за сто двадцать рублей, который она ни разу не купила. Отпуск на грядках. Фотография на холодильнике. А он смеётся. Ему смешно.
Она вдруг почувствовала, что не знает этого человека. Шесть лет брака, и вот он сидит на их кровати и смеётся над тем, как она четыре года отказывала себе во всём. Её мечта, её сорок суток в год на морозе, всё это для него стоило меньше, чем мамино хорошее настроение на один вечер.
— Ладно, — сказала Евгения. — Я поняла.
— Ну вот и умница. — Никита снова лёг. — Не дуйся. Вечером всё увидишь, тебе тоже понравится.
Она ушла на кухню. Сняла с холодильника фотографию белой «Киа». Сложила вчетверо и положила в карман халата.
Потом позвонила Анатолию Петровичу.
— Извините. Я не смогу купить машину. Продавайте, не ждите меня.
— Что-то случилось?
— Случилось, — сказала она. — Извините, что задержала.
Весь день она молчала. Погладила себе платье, тёмно-синее, единственное нарядное. Никита суетился, звонил ведущему, музыкантам, тёте Вале, матери. Был весел, возбуждён, напевал.
В два часа на её телефон позвонила Лариса Павловна. Голос у неё звенел.
— Женечка! Ты уже собираешься? Ты что наденешь? Синее? Ну и хорошо, тебе идёт. Слушай, ты ведь знаешь, что Никитушка мне подарил? Кисловодск! Я как увидела, так и села. Говорит, премию за год получил, всю на мать. Я ему говорю: сынок, а Женечке-то? А он: мама, Женя у меня понимающая. Вот повезло мне с вами. Обоими.
— Да, — сказала Евгения. — Повезло.
— Ты чего такая тихая? Не заболела?
— Нет. Всё хорошо. Вечером увидимся.
В шесть вечера они приехали в «Сосновый бор». Загородный комплекс стоял в лесу, у озера. Деревянный ресторан с панорамными окнами, гирлянды на соснах, на парковке машины гостей. В зале длинный стол буквой «П», белые скатерти, цветы. У входа огромная фотозона: золотые цифры «60» и арка из шаров.
Лариса Павловна стояла у входа в новом бордовом платье, с причёской, сияла. Обнимала каждого гостя. Увидев сына, прослезилась.
— Никитушка! Сыночек мой! Ты посмотри, какую красоту устроил!
Гостей было человек сорок. Родня, соседи, коллеги из Дома культуры, где свекровь тридцать лет работала администратором. Все восхищались.
— Ну, Лариса, повезло тебе с сыном!
— Вот это сын! Не то что мой!
— Это ж сколько денег-то, а? «Сосновый бор»! Тут свадьбы-то не все могут.
Лариса Павловна весь вечер рассказывала про путёвку.
— Кисловодск! «Плаза»! Люкс, представляете? С тётей Валей едем. Две недели! Процедуры, бассейн, нарзанные ванны. Никитушка всё сам оплатил. Ни копейки с меня не взял. Вот что значит, сын.
Никита сидел рядом с матерью, принимал поздравления, кивал. Пару раз поднимал рюмку: «За маму!»
Евгения сидела по правую руку от него. Улыбалась, когда к ней обращались. Ела мало. Тётя Валя, сидевшая напротив, наклонилась к ней:
— Женечка, ну ты-то рада? Какой муж у тебя щедрый. Всё для матери.
— Очень щедрый, — сказала Евгения.
В десятом часу погасили свет. Под музыку из кухни вывезли торт, трёхъярусный, с золотой цифрой «60» наверху и бенгальскими огнями. Гости встали, захлопали. Ведущий в микрофон объявил:
— А теперь слово самым близким! Сын и невестка именинницы!
Никита встал с рюмкой. Евгения встала рядом с ним.
— Мама, — начал Никита. — Я хочу сказать…
— Подожди, — сказала Евгения. — Я первая.
Она достала из сумочки телефон. Открыла банковское приложение. Историю операций. Нашла нужные строчки.
Повернулась к гостям.
— Я хочу, чтобы все знали, кому Лариса Павловна обязана этим праздником. Вот. — Она подняла телефон экраном к столу. — Это мой вклад. Я его четыре года собирала на машину. Половину каждой зарплаты. Чтобы не ездить каждый день по четыре часа на автобусе. В понедельник Никита закрыл его без моего ведома. Во вторник перевёл себе миллион шестьдесят тысяч. Вот банкет. Вот санаторий. Вот его кредитная карта.
В зале стало тихо. Слышно было, как шипят бенгальские огни на торте.
Никита дёрнулся, попытался выхватить телефон.
— Женя! Ты что творишь? Дай сюда!
Евгения отступила на шаг. Он схватил воздух.
Она обошла его и протянула телефон свекрови.
— Посмотрите, Лариса Павловна. Это ваш подарок.
Лариса Павловна машинально взяла телефон. Посмотрела на экран. Потом ещё раз, ближе к глазам. Евгения видела, как она читает: «Закрытие вклада досрочно». «Перевод Никите Сергеевичу В.». Фамилия Евгении наверху, номер её счёта. Лицо свекрови медленно менялось.
— Это… Это что такое? — Она подняла глаза на сына. — Никита. Ты же говорил, ты премию получил. За год. Ты говорил, это твои.
Никита покраснел.
— Мама, ну какая разница. Деньги семейные.
Лариса Павловна положила телефон на стол. Повернулась к невестке. Губы у неё задрожали.
— Как ты смеешь? — сказала она тихо, потом громче. — Как ты смеешь меня позорить? В мой юбилей? При людях? При всех? Ты специально? Сына моего унижать? Он же для меня старался! Для матери! Да как у тебя совести хватило!
Евгения ничего не ответила.
Гости молчали. Тётя Валя смотрела в свою тарелку. Двоюродный брат Никиты медленно поставил рюмку. Кто-то в конце стола негромко сказал: «Ну дела». Коллеги свекрови из Дома культуры переглядывались. Соседка, которая полчаса назад громче всех хвалила щедрого сына, теперь смотрела на Никиту так, будто впервые его видела.
Музыканты на сцене перестали играть. Бенгальские огни на торте догорели и погасли.
Евгения посмотрела на свою правую руку. Медленно сняла обручальное кольцо. Оно сошло с трудом, палец за шесть лет привык. Она положила кольцо на белую скатерть, рядом с тортом, рядом с золотой цифрой «60».
— С днём рождения, Лариса Павловна, — сказала она.
Взяла со стола свой телефон, сумочку и пошла к выходу. Никто её не остановил. Никита стоял у стола с рюмкой в руке и смотрел ей вслед.
На парковке было темно и холодно. Пахло соснами и дымом от мангала. Евгения вызвала такси до Заречного. Ждать пришлось двадцать минут. Она стояла у шлагбаума в тонком платье и куртке и не чувствовала холода.
Такси стоило тысячу четыреста. Это была самая дорогая поездка в её жизни. И первая за шесть лет, когда она ехала из Кирилловска домой не на автобусе.
Дома она сразу открыла приложение банка. Сменила пароль. Сменила код. Отключила все устройства, кроме своего телефона. Потом позвонила на горячую линию и попросила заблокировать доступ к онлайн-банку со всех посторонних номеров. Девушка на линии спросила, не нужна ли помощь. Евгения сказала: «Нет, спасибо. Уже не нужна».
Потом она открыла историю операций и сохранила выписки. По вкладу за четыре года, со всеми пополнениями. По закрытию. По переводу. Отправила себе на почту. Распечатать можно будет на работе.
Никита вернулся под утро. Евгения не спала, сидела на кухне.
— Ты довольна? — сказал он с порога. Глаза у него были красные. — Ты маме юбилей испортила. Шестьдесят лет. Она весь вечер проплакала. Гости разошлись в одиннадцать. Торт никто не ел. Ты понимаешь, что ты сделала? Ты меня перед всем посёлком опозорила!
— Ты взял мои деньги, Никита.
— Да общие они! Общие! Сколько можно! Извиняйся. Завтра поедешь к маме, извинишься. При тёте Вале. И скажешь, что пошутила. Что это ты сама мне деньги дала.
— Нет.
— Евгения!
— Нет, Никита. Не поеду.
Он постоял, потом хлопнул дверью и ушёл в комнату. Через полчаса Евгения услышала, как он громко разговаривает с матерью по телефону.
В понедельник Евгения отпросилась с работы на полдня и поехала в Кирилловск к юристу. Нашла его по отзывам. Олег Викторович, лет сорока, принимал в маленьком офисе над аптекой на центральной площади.
Он долго смотрел выписки.
— Ну смотрите, Евгения Александровна. Вклад вы пополняли в браке, из зарплаты. По закону это совместно нажитое имущество, ваше с мужем общее, неважно, на чьё имя счёт. Так что сказать, что он украл ваши деньги, к сожалению, не получится. В полицию можете написать заявление, он без спроса воспользовался вашим паролем, но, скажу честно, между супругами в таких историях полиция чаще всего отказывает: говорят, гражданско-правовые отношения, идите в суд.
— То есть он имел право?
— Нет. Это тоже нет. Он распорядился общими деньгами без вашего согласия. И не на нужды семьи, а на подарки своей матери и на погашение своей кредитки. Вот тут у нас хорошая позиция. Можно требовать, чтобы при разделе имущества суд учёл эту сумму как потраченную Никитой без вашего согласия. Если удастся это доказать, можно ставить вопрос о компенсации вашей доли — ориентировочно до пятисот тридцати тысяч рублей. Плюс, может, проценты по вкладу, которые сгорели при досрочном закрытии. Это будет непросто, он будет говорить, что вы знали, что согласились. Но у вас есть выписки. Есть сорок свидетелей, которые слышали, что мать думала, будто это его премия. Есть факт, что вы в тот же день отказались от покупки машины.
— А если у него этих денег нет?
— Есть машина. «Шкода», которую он купил до брака, это его личная, её не тронут. Но есть телевизор, приставка, телефоны, что он покупал в браке, это общее. Есть зарплата, приставы будут удерживать. Быстро не будет. Но будет.
Евгения подала на развод в тот же день. Через Госуслуги не получилось, Никита отказался подтверждать. Значит, через суд. Олег Викторович подготовил два иска: о расторжении брака и о разделе имущества, с требованием компенсации.
Никита звонил каждый день. Сначала требовал, чтобы она забрала иски. Потом требовал, чтобы извинилась перед матерью. Потом сказал, что она «испортила маме здоровье, у неё давление двести». Потом сказал, что Лариса Павловна в Кисловодск всё-таки поехала, с тётей Валей, но «настроения никакого».
— Ты мне должна, — повторял он. — Ты маме праздник испортила. Это ты должна извиниться.
Евгения клала трубку.
Развели их в конце декабря. Иск о разделе имущества шёл отдельно, и Олег Викторович предупреждал, что это займёт ещё полгода, а может, и больше. Никита с адвокатом утверждал, что жена была в курсе и сама предложила деньги на юбилей. Адвокат Никиты вызвал свидетелем Ларису Павловну. Свекровь на заседании сначала сказала, что невестка «конечно, знала». А потом, когда судья спросил, говорил ли ей сын, откуда деньги, замолчала и, подумав, сказала: «Сказал, что премия».
Решения пока не было.
Из Заречного Евгения не уехала. Никита съехал к матери ещё в октябре, а дом, в котором они жили, был её, достался от бабушки. Она так и ездила в Кирилловск на шесть сорок. Тот же ПАЗ. Та же солярка. Те же мокрые куртки.
В один мартовский вторник, когда уже светало к семи, она вышла из автобуса на автовокзале в Кирилловске и остановилась у киоска. Окошко, кофемашина, бумажные стаканчики стопкой. «Капучино — 120».
Четыре года она проходила мимо этого окошка каждое утро.
— Капучино, — сказала Евгения. — Большой.
Продавщица налила, накрыла крышкой. Евгения приложила карту. Взяла горячий стаканчик в обе ладони и пошла к остановке городского автобуса. Пила медленно, мелкими глотками. Кофе был так себе, горьковатый, с подгоревшим молоком.
До промзоны оставалось двадцать минут.
Свекровь выгнала вдову на мороз. А через месяц сама стояла у закрытой двери