– Я вам не нянька, Олеся. Я своё отнянчила.
Свекровь сказала это, не оборачиваясь от раковины. Домывала за собой чашку так спокойно, будто речь шла о том, какую крупу брать на неделю. Тимоша сидел у меня на коленях и мусолил сушку. Ему тогда был год и два месяца.
– Я не прошу няньку, – ответила я. – Я прошу бабушку. Три дня в неделю, пока нам не дадут ясли. Глеб в рейсах, моя мама в Мурманске. А хозяин лаборатории держит моё место только до первого сентября, потом возьмёт другого техника.
– Значит, подождёт твоя лаборатория. Сиди в декрете, как все сидят.
– Половина ипотеки на мне, Римма Анатольевна. Пособие кончится в декабре. Вы же сами говорили, когда Тимоша родился: выйду на пенсию, буду с ним возиться.
– Мало ли что я говорила.
Она вытерла руки и повесила полотенце на ручку духовки, ровно, уголок к уголку. Эту её привычку я знала: если полотенце висит ровно, разговор окончен.
– Я, между прочим, тоже работаю. Мне пятьдесят семь лет, и меня никто за ручку не водит.
– Вы работаете два через два. Я прошу ваши выходные. Не все, хотя бы половину.
– Мои выходные – мои.
Тимоша уронил сушку под стол и захныкал. Я наклонилась за ней и, пока шарила рукой по линолеуму, сказала то, что потом не раз вспоминала:
– Хорошо. Тогда я найму человека. Только не обижайтесь потом, если он к ней привяжется больше, чем к вам.
Свекровь усмехнулась и сняла с крючка пальто.
– Не пугай. Родную бабку не забывают.
В дверях она задержалась. Взялась за ручку, постояла, будто хотела что-то добавить. Потом натянула капюшон и вышла, не попрощавшись с внуком.
Вечером я дозвонилась Глебу. Связь рвалась, он стоял где-то на трассе под Сыктывкаром.
– Ну не хочет она, Олесь. Силой же не заставишь.
– Ты сам с ней поговоришь?
– Уже звонил. Говорит, решила и всё. Ищи кого-нибудь, я переводить буду.
Искать долго не пришлось. На пятом этаже жила Зоя Ильинична, тридцать пять лет отработавшая воспитательницей в саду через дорогу. Она согласилась сидеть с Тимошей пять дней в неделю за двадцать пять тысяч в месяц. За год из нашего бюджета ушло триста тысяч. Я ни разу не пожалела. Зоя Ильинична приходила к восьми, приносила Тимоше сырники в контейнере, водила его в сквер кормить голубей и пела ему песни, которые тридцать пять лет пела чужим детям в саду.
Ровно через год, в начале сентября, свекровь позвонила сама. Без «здравствуй», без вопроса, как у нас дела.
– В воскресенье приду. Внука хочу видеть.
За весь этот год она была у нас один раз. На Новый год заглянула на двадцать минут, оставила коробку конфет и свитер на два размера больше. Тимоше тогда было полтора. На второй день рождения, в июне, пришёл перевод на две тысячи с подписью «на игрушку». Звонка не было.
В воскресенье она стояла в прихожей с пакетом мандаринов и большой коробкой. Внутри была машина на пульте, красная, с мигалками. Тимоша, которому шёл третий год, спрятался у меня за ногами и вцепился в штанину. Выглядывал одним глазом.
– Тимоша, иди к бабушке, – позвала я. – Смотри, что бабушка принесла.
Он помотал головой и сказал очень отчётливо:
– Тётя.
А потом, подумав:
– Баба Зоя где?
Свекровь присела на корточки и протянула к нему руки. Держала их долго, наверное, с полминуты. Потом медленно опустила и стала поправлять пакет с мандаринами, который поправлять было незачем.
– Какая ещё баба Зоя?
– Зоя Ильинична. Соседка, которая с ним сидит.
– Сидит, значит. – Она поднялась тяжело, опираясь о стену. – Чужая тётка у него баба, а я тётя. Хорошо ты его выучила.
– Я его ничему не учила. Вы за год приходили один раз. Он вас просто не помнит.
– Я работала, между прочим. Мне не до гостей было.
– А сейчас?
Она не ответила. Прошла на кухню, села на тот же табурет, что и год назад, и просидела час. Тимоша катал машину по коридору, но только пока бабушка оставалась на кухне. Стоило ей выглянуть, он бросал пульт и бежал ко мне. Мандарины она почистила сама, разложила дольки на блюдце и подвинула к нему. Он взял одну, только когда бабушка вышла помыть руки.
Уже одетая, у двери, она обернулась:
– В субботу приду опять. И буду ходить, пока не запомнит, кто ему родная бабка. А Глебу я расскажу, кого ты из его сына растишь.
Глеб вернулся из рейса в среду, а в четверг свекровь пришла к нам ужинать. Принесла пирог с капустой, ещё тёплый, завёрнутый в вафельное полотенце. Глеб обрадовался пирогу как мальчишка и отрезал сразу два куска.
Говорить она начала, когда я разливала чай.
– Я теперь свободна. Увольняй свою соседку, сидеть с Тимошей буду я. Бесплатно. Двадцать пять тысяч в месяц останутся в семье, Глебу полегче будет.
Глеб перестал жевать и посмотрел на меня. В его взгляде была надежда, и от этой надежды мне стало обиднее, чем от слов свекрови.
– Олесь, а ведь дело говорит. Деньги не лишние.
– Что изменилось? – спросила я у свекрови. – Год назад вы были не нянька.
– Обстоятельства изменились. Тебя это не касается.
Сказала и стала смотреть в окно, на соседний дом, будто там происходило что-то важное.
– Меня касается всё, что касается Тимоши.
Она отодвинула чашку.
– Ну так вот. Ребёнок должен быть с родной бабушкой, а не с посторонней пенсионеркой за деньги. Это нормально. А то, что у вас, ненормально.
Я ответила не сразу. Поставила чайник на подставку, села напротив.
– С октября у него ясли, место наконец дали. Меньше месяца осталось. Менять ему человека сейчас, чтобы через три недели ломать всё заново, я не буду. И Зою Ильиничну я не уволю. Она нас выручила, когда больше никто не выручил.
– Это камень в мой огород?
– Это факт.
Глеб смотрел в тарелку. Свекровь повернулась к нему всем корпусом:
– А ты что молчишь? Твоего сына мне не дают.
– Вам его никто не запрещает, – сказала я раньше, чем Глеб открыл рот. – Давайте по-другому. Приходите по субботам, гуляйте с ним, играйте. При мне, чтобы он не пугался. Месяц, два. Привыкнет к вам, тогда и поговорим, кто с ним сидит.
– По субботам, – повторила она. – По записи. Как к стоматологу. Ты у нас по зубам специалист, тебе виднее.
– Мам, – Глеб наконец поднял голову, – ну попробуй по субботам. Она правда дело говорит.
Он сказал это тарелке, а не нам. Свекровь доела свой кусок пирога молча, до последней крошки, и ушла, забыв у нас полотенце, в котором его принесла.
***
В субботу Глеб с утра уехал в гараж менять колодки перед рейсом. Свекровь пришла ровно в одиннадцать, с плюшевым медведем почти в рост Тимоши. Медведя он испугался, зато разрешил бабушке покачать себя на качелях. Минут десять она раскачивала, а он смеялся и кричал «ещё». Я стояла у песочницы и видела, как у свекрови разглаживается лицо. Она даже начала ему что-то напевать, тихо, себе под нос.
А потом из-за угла дома вышла Зоя Ильинична с сумкой из магазина. Тимоша её увидел, заёрзал и полез прямо с качелей, чуть не упал.
– Баба Зоя! Баба Зоя!
Зоя Ильинична растерялась. Погладила его по шапке, поздоровалась со свекровью вежливо, почти виновато, и быстро ушла в подъезд. Тимоша постоял, глядя ей вслед, и вернулся ко мне, а не к качелям.
Свекровь так и осталась стоять, держась за цепь. Пустое сиденье ещё покачивалось под её рукой.
– Ну вот и познакомились, – сказала она.
Через десять минут она ушла. Медведя забрала с собой.
Глеб вернулся из гаража к обеду. Я рассказала ему про качели, и он долго вытирал руки полотенцем, хотя давно их вымыл.
– Дай ей время, – сказал он. – Она привыкнет. И Тимоша привыкнет.
В воскресенье утром он снова уехал в рейс.
В понедельник вечером в дверь позвонила Зоя Ильинична. Кофта на ней была застёгнута не на те пуговицы, и у аккуратной до педантичности женщины это говорило о многом.
– Олеся, ваша свекровь вчера меня у подъезда ждала. Сказала, что совести у меня нет. Мне, говорит, за деньги, а ей это родная кровь, и чтобы я отошла по-хорошему. – Она теребила пуговицу. – Может, мне правда отойти? Я в чужую семью влезать не нанималась.
Я усадила её на кухне, налила чаю и минут двадцать уговаривала досидеть до яслей. Она согласилась, но смотрела в чашку, а не на меня.
Когда она ушла, я позвонила свекрови.
– Ещё раз подойдёте к Зое Ильиничне с такими разговорами, и общаться будем только через Глеба.
– А ты мне не указывай. Я к соседке на улице подошла, а не к тебе в дом.
Она положила трубку. Я ещё постояла с телефоном у окна и только тогда вспомнила: в её связке до сих пор висит наш запасной ключ с жёлтой биркой. Я сама отдала его, когда родился Тимоша. На всякий случай.
============================
В четверг я сидела над моделью мостовидного протеза. Заказ срочный, пациент улетал в понедельник. Телефон лежал на полке у раковины экраном вниз: в лаборатории всё в гипсовой пыли, я его убираю подальше. Он зазвонил в четыре десять.
– Олеся, – голос Зои Ильиничны был чужим, высоким, – вы разрешали Римме Анатольевне Тимошу брать?
– Нет. Что случилось?
– Она пришла в два, открыла своим ключом. Сказала, что вы договорились, что она с ним во дворе часок погуляет, а я пока полы помою. Я в окно смотрела, они у горки были. Потом отвернулась ведро вылить, а их нет. Я весь двор обошла. Телефон у неё выключен.
Я сняла фартук, накинула плащ прямо поверх рабочей куртки и вызвала такси. В машине набрала Глеба. Абонент недоступен: с воскресенья он опять был в рейсе, где-то под Котласом. Набрала свекровь. Выключено.
Двор был пустой. Качели, горка, скамейка с забытым кем-то совком. Зоя Ильинична стояла у подъезда в одной кофте, без пальто, белая.
– Я её сама пустила, – повторяла она.
Я поехала к свекрови. Звонила, стучала. Соседка напротив выглянула и сказала, что Римма ушла ещё до обеда, нарядная.
Я стояла на чужой лестничной площадке и держала телефон. Можно было звонить в полицию. Я даже набрала первую цифру и остановилась. Что я скажу? Бабушка увела внука погулять? Решила так: если к семи их не будет, звоню.
Без двадцати семь они вышли из маршрутки у нашего дома. Тимоша спал у свекрови на плече, к её запястью был привязан красный шарик.
– Чего переполошились? – спросила она, увидев нас у подъезда. – В парк ездили, на карусели. Блинов поели. Телефон сел, я ж не виновата.
Два с половиной часа. Я забрала у неё сына. Он проснулся, сонно улыбнулся и потянулся к нитке.
– Шарик.
– Вы сказали Зое Ильиничне, что я разрешила, – сказала я. – Я не разрешала.
– А надо было спрашивать? Я бабушка, а не похитительница. Она ему чужая, а я родная. Он у меня на руках уснул, между прочим. Первый раз.
Мы поднялись. В прихожей свекровь вдруг села на пуфик, прямо в пальто, и уставилась на свои сапоги.
– Знаешь, кто мне это первый сказал? «Я вам не нянька». Моя свекровь. Глебу было полтора года. Слово в слово, Олеся. Я его на пятидневку отдала, он по понедельникам за забор цеплялся и кричал. Я тогда себе поклялась: никому ничего не должна, буду жить для себя.
Она помолчала. Зоя Ильинична тихо ушла к себе наверх.
– А год назад меня взяли администратором в санаторий. После того как наш цех на мясокомбинате закрыли. С испытательным сроком, на три месяца. Мне пятьдесят семь, кто меня потом возьмёт? Я боялась, а сказать тебе, что боюсь, не могла. Стыдно было. – Голос у неё сорвался, но не от злости. – А в августе меня всё равно сократили. Молодую взяли. Теперь сижу дома и слушаю, как холодильник гудит. А внук меня тётей зовёт.
Она встала и ушла, не попрощавшись. Ключ с жёлтой биркой так и остался у неё. Я не попросила, она не предложила.
***
Тимоша спал, а шарик я привязала к перекладине его кроватки. Около двух ночи я всё ещё сидела на кухне над остывшим чаем. Глеб позвонил с заправки, у него наконец появилась связь.
– Мама мне написала, – сказал он. – Олесь, ну погорячилась она. Не со зла же. Он целый, сытый, на каруселях накатался.
– Два с половиной часа, Глеб. Я два с половиной часа не знала, где наш сын.
– Знаю. – Он помолчал, и я слышала, как мимо него проходят фуры. – Но она совсем одна. Ты её тоже пойми.
После разговора я открыла переписку со свекровью и написала: «Приходите в субботу, погуляем вместе». Стёрла. Написала снова. Опять стёрла.
Может, я сама сделала из неё чужую. Год назад я могла позвонить ей на следующий день и спросить по-человечески, почему. Не позвонила. Обиделась, наняла соседку и вычеркнула свекровь из нашей жизни раньше, чем она вычеркнула себя сама.
А потом я вспоминала пустые качели. И Зою Ильиничну в одной кофте у подъезда. И то, как набирала первую цифру номера.
В восемь утра я договорилась с мастером на субботу: поменять личинку замка. В девять зашла в ясли, куда Тимоша шёл с октября, и написала заявление со списком тех, кому можно его забирать: я, Глеб, Зоя Ильинична по доверенности. Заведующая спросила, есть ли бабушки. Я сказала, что есть, и в список свекровь не вписала.
Потом написала ей: «Видеться с Тимошей вы можете. Две субботы в месяц, при мне, на площадке или у нас дома. Одна вы его больше не забираете. Ключ с субботы не подойдёт».
Ответ пришёл через десять минут: «Тогда поговорим в опеке. У бабушек тоже есть права».
============================
Мастер пришёл в субботу в девять утра и поменял личинку за двадцать минут. Взял три с половиной тысячи.
Глебу я позвонила ещё в пятницу и сказала, что собираюсь сделать.
– Это и моя квартира тоже, – ответил он.
– Знаю. Поэтому звоню, а не ставлю перед фактом. Твой ключ положу в карман зимней куртки.
Он помолчал.
– Делай как знаешь.
И отключился первым. Так он со мной не разговаривал ни разу за семь лет брака.
Свекровь пришла в полдень. Я услышала, как в замке скребётся старый ключ, потом ещё раз, сильнее. Потом звонок. Тимоша спал после прогулки, и я вышла на лестничную площадку, прикрыв за собой дверь.
Свекровь стояла с ключом в руке. Жёлтая бирка болталась, как маятник.
– Ты замок сменила? – Она не кричала, и от этого было хуже. – Из-за двух часов?
– Из-за двух с половиной. И из-за того, что вы обманули Зою Ильиничну.
– Я ребёнка не в лес увела. На карусели.
– Без моего ведома и с выключенным телефоном. Я в полицию звонить собиралась.
– В полицию. На родную бабку. – Она коротко засмеялась. – Глеб знает?
– Знает.
Свекровь посмотрела на старый ключ, потом на меня. Положила его на подоконник между этажами.
– Забирай свою железку.
И пошла вниз пешком, хотя лифт работал.
Через две недели мы сидели в отделе опеки. Узкий коридор с плакатами про права ребёнка, кабинет на троих, специалист Инна Викторовна в очках на цепочке. Свекровь в выходной блузке с брошью положила на стол заявление: родители препятствуют её общению с внуком. Глеб как раз вернулся из рейса и поехал с нами.
Я положила рядом своё письменное предложение. Каждая вторая и четвёртая суббота месяца, два часа, в присутствии одного из родителей, на площадке или у нас дома. Забирать из яслей только родители и Зоя Ильинична.
Инна Викторовна прочитала оба листа и сняла очки.
– Закон даёт бабушке право общаться с внуком, – сказала она свекрови. – Но ребёнку два года, он живёт с родителями, и как проходят встречи, в первую очередь решают они. Родители общение не запрещают, они предлагают порядок. Препятствием это не считается. Если порядок вас не устроит, вы можете обратиться в суд. Суд будет исходить из интересов ребёнка.
– А ночевать у меня? – спросила свекровь. – А летом на дачу?
– Пока нет, – сказала я.
Свекровь повернулась к сыну:
– Глеб. Скажи ей.
Глеб посмотрел на свои руки и сказал, не поднимая глаз:
– Мам, ты увезла его и выключила телефон. Олеся по двору бегала. Я бы на её месте тоже замок поменял.
Свекровь встала, сложила заявление вчетверо и вышла, ни с кем не попрощавшись.
В машине Глеб завёл мотор и не трогался с места.
– Ты её победила, – сказал он. – По всем пунктам. Только теперь она будет сидеть одна и ждать вторую субботу месяца. Это тоже ты, Олесь.
***
Вечером ко мне спустилась Зоя Ильинична и села на краешек табурета.
– Я до конца месяца досижу, Олеся. А дальше не надо. Не хочу быть той, из-за кого родную бабушку к внуку по расписанию пускают.
Я уговаривала её весь вечер, предлагала прибавить. Она качала головой и смотрела на красную машину на пульте в углу коридора.
Она ушла в последний день сентября. Я перешла в лаборатории на сокращённый день: первые недели Тимоша в яслях больше плакал, чем играл. Минус треть зарплаты. Хозяин сказал, что срочные заказы теперь будет отдавать другому технику.
Первая суббота по расписанию выпала на середину октября. Моросил холодный дождь. Свекровь пришла ровно в одиннадцать, в сером пальто, с сеткой мандаринов, и села на скамейку у песочницы. Не подошла, не позвала, ничего не стала доставать.
Тимоша копал совком мокрый песок и минут двадцать поглядывал на неё. Потом подошёл ко мне.
– Мама, это кто?
– Это твоя бабушка. Бабушка Римма.
– Баба Ри-ма, – повторил он по слогам.
Подумал, пошёл к скамейке и молча положил ей на колени свой совок. Потом вернулся к песочнице копать руками.
Она просидела с этим совком на коленях до часу дня. Ровно в час поставила его на скамейку, рядом оставила мандарины, кивнула мне и ушла.
Старый ключ с жёлтой биркой лежит у меня в ящике кухонного стола. Я забрала его с подоконника в тот же день и до сих пор не выбросила.
Глеб считает, что после опеки ей надо было этот ключ вернуть: одумалась, одна осталась, два часа под дождём на скамейке отсидела. Тимоша по утрам у двери спрашивает, придёт ли баба Зоя, и мне приходится отвечать «нет». А я всё равно помню пустые качели во дворе.
Как бы вы поступили на моём месте: вернули бы ей ключ и дали второй шанс или тоже оставили бы только две субботы в месяц у себя на глазах?
— Моя мама не даст тебе денег, чтобы ты мог погасить свои долги, Антон! Для начала, не надо было в них влезать, а сейчас работай сам для их погашения