Свекровь решила отдать мои деньги своей дочери. Я отдала их своему сыну.

– Твои деньги должны достаться моей дочери!

Свекровь сказала это тем же голосом, каким говорит «соль передай». Поставила передо мной тарелку с голубцами и села напротив, сложив руки на клеёнке.

Витя чистил мандарин. Медленно, по кругу, чтобы кожура снялась одной лентой. Он всегда так делает, когда не хочет ни во что встревать.

– С какой стати? – спросила я.

– С такой, что у Олеськи двое детей, а хозяйка квартиру продаёт. До Нового года им съезжать. Нашла она однушку на Ленинградском, банк ипотеку одобрил, а на первый взнос девятисот тысяч не хватает.

– Римма Павловна, это деньги за мою квартиру. Они Косте.

– Косте, – повторила она и даже усмехнулась. – Косте двадцать четыре года. Лоб здоровый, электриком работает, руки на месте. Заработает. А Даньке одиннадцать, Сонечке шесть. Им что, по чужим углам мыкаться?

Деньги эти полтора года лежали на вкладе. Два миллиона сто тысяч. Столько я выручила за однушку на Заречной, где мы с Костей жили вдвоём после моего первого развода. Ипотеку за неё я закрыла сама, ещё до Вити, на свою зарплату зубного техника.

На дверном косяке в коридоре там остались карандашные чёрточки: сколько ему было в пять, в восемь, в двенадцать. Новые хозяева их, наверное, закрасили. А ключ от той квартиры до сих пор висел у меня на связке, хотя замок они сменили в первый же день.

– Нет, – сказала я. – Не дам.

– Витя! – свекровь повернулась к сыну.

Он положил мандарин на блюдце. Целый, очищенный. И не съел.

– Мам, давай не за столом.

– А где? На улице? – Римма Павловна поджала губы, а потом вдруг заговорила совсем другим голосом, тише: – Я Олеську одна поднимала, Лида. Отец их пил, ты знаешь. Я на ткацкой в три смены стояла, у меня пальцы по утрам до сих пор не разгибаются. И теперь смотреть, как внуков с вещами на лестницу выставят?

Отвернулась к окну. На подоконнике у неё третий год стоит банка с косточкой авокадо, проткнутой зубочистками. Не прорастает. Она всё равно доливает воду.

– Могу дать Олесе в долг, – сказала я. – Двести тысяч. По расписке, на два года, без процентов.

– По расписке, – свекровь медленно обернулась. – Родной сестре мужа.

– Да. По расписке.

– Витя, ты слышишь, что твоя жена говорит?

Витя слышал. Взял мандарин, разломил пополам и опять положил.

Голубцы я так и не попробовала. Когда собирались уходить, свекровь сунула Вите в руки банку с ними, завёрнутую в пакет из «Пятёрочки». Мне – ничего. Даже «до свидания» сказала в его сторону.

***

Домой ехали молча. Витя вёл, я смотрела на дворники. Они зачем-то работали, хотя дождь кончился ещё на мосту.

– Ну скажи хоть что-нибудь, – не выдержала я у светофора.

– А что сказать? – он не повернул головы. – Мама, конечно, тоже хороша. Но Олеська правда в яме. Тридцать девять лет, двое детей, алименты от её Стаса – слёзы. Администратором на автомойке сидит. Кто ей ещё поможет?

– Ты. Ты брат.

– У меня двух миллионов нет.

– А у меня нет обязанности их раздавать.

Он хмыкнул. Не зло даже, устало.

– Ты, Лид, восемь лет в моей квартире живёшь. Я с тебя хоть раз за что-то спросил?

Вот тут я и растерялась, дура. Потому что правда – ни разу. Коммуналку платили пополам, продукты тоже. Кухню ремонтировали вместе: я плитку выбирала, он клал. Но квартира его, добрачная, и я никогда не думала об этом как о долге. А он, выходит, думал.

– Это ты к чему?

– Ни к чему. Просто сказал.

Дома он сразу ушёл в душ, а я села на кухне и открыла банковское приложение. Вклад заканчивался двадцать первого ноября. Снимешь раньше – пропадут проценты, почти двести тысяч. Я это и так помнила, но зачем-то смотрела на экран минут десять.

Костя собирался в декабре брать ипотеку. Они с Ирой уже ездили смотреть двушку в новом доме за рекой, он мне фотографии присылал: серые бетонные стены и окно во всю стену. Первый взнос – как раз мои деньги. Я ему ещё тогда пообещала, когда Заречную продавала. Сказала: это твоё, сынок, твоё детство.

В половине одиннадцатого пискнул телефон. Олеся.

«Лида, спасибо тебе огромное! Мама сказала, ты согласна. В понедельник внесу задаток, а то однушку уведут. Дети до потолка прыгают».

Перечитала два раза. Потом встала и постучала в дверь ванной.

– Витя. Что твоя мать сказала Олесе?

Вода шумела ровно, не стихая. То ли не услышал, то ли сделал вид.

Бог ей судья

Олесе я ответила в ту же ночь: «Я не соглашалась. Ничего не вноси». Прочитала она утром, в начале восьмого. Уже после того, как перевела хозяйке однушки пятьдесят тысяч.

В четверг она пришла ко мне в лабораторию. Перед самым закрытием, с Соней за руку.

У нас там всегда пахнет воском и гипсом, а в тот день ещё и Галиными новыми духами, приторными, как вокзальная сахарная вата. Галя сидит у окна, делает мостовидные протезы и вечно что-то себе под нос напевает. Увидела Олесю с ребёнком, понимающе подняла брови и вышла курить.

– Садись, – я подвинула ей табурет.

Олеся не села. Пуховик на ней был тот же, что и прошлой зимой, с оторванным язычком на молнии, вместо него болталась канцелярская скрепка. Положила на мой стол сложенный вчетверо лист: соглашение о задатке, с подписями.

– Вот. Пятьдесят тысяч. Если я до двадцатого декабря не выхожу на сделку, они остаются у хозяйки. Так по закону.

– Я тебе ночью написала.

– А я в десять уже сплю, Лид. У меня смена с семи. – Она потёрла лоб. – Я маму не просила за меня говорить. Честно. Она сама позвонила, сказала: Лида согласна, вноси. Я и внесла. Дура, да?

Соня тем временем нашла на соседнем столе Галину гипсовую крошку и стала раскладывать её кучками. Я не стала её останавливать.

– Олесь, я могу дать в долг. Уже не двести, триста. Больше не могу, это Костины.

– Мне девятьсот надо. – Она сказала это без злости, просто как цифру. – С тремястами банк меня не пропустит, у меня там всё впритык посчитано. Или девятьсот, или ничего.

– Тогда ничего.

Олеся постояла. Посмотрела на Соню, на свои руки, на гипсовые кучки. Вдруг шмыгнула носом, совсем по-детски, и сразу отвернулась.

– Я два года одна, – сказала она куда-то в сторону. – Стас ушёл, когда Соньке четыре было. Я с тех пор как белка в колесе. Ты не думай, я не выпрашиваю. Я просто думала, хоть раз кто-нибудь.

Не договорила. Взяла дочку за руку и ушла. Соня обернулась в дверях и помахала мне белой от гипса ладошкой.

Галя вернулась с перекура, втянула носом воздух и спросила:

– Родня?

– Родня.

Больше ни о чём не спрашивала. За это я её и терплю с её духами.

Резинку для волос, синюю, с вишенками, Соня оставила у меня на столе. Так и лежит в ящике.

***

Вечером свекровь написала в семейный чат.

Чат этот завела Витина двоюродная сестра позапрошлой зимой, там человек пятнадцать: тётки, их дети, какой-то дядя Коля из Череповца, которого я в глаза не видела. Обычно туда шлют открытки с котами и поздравления с Днём учителя.

«Дорогие мои. Хочу, чтобы вы знали. Лида пожалела денег на Даню и Сонечку, а у неё больше двух миллионов лежит без дела. Детям жить негде. Бог ей судья».

Двоюродная сестра поставила плачущий смайлик. Тётя Валя написала: «Лидочка, ну как же так».

Витя был в сети. Я видела. Ничего не написал, зараза.

Я ответила одной строкой: «Я предлагала Олесе в долг двести тысяч, потом триста, под расписку. Ей нужно девятьсот». И вышла из чата. Противно было, если честно. Как будто голой через двор прошлась.

Витя пришёл из комнаты с телефоном в руке.

– Зачем ты про расписку написала? Теперь все решат, что ты Олеське не доверяешь.

– Я расписке доверяю, – сказала я.

Он постоял и ушёл обратно.

Ночью я не спала. Витя спал, отвернувшись к стене, и даже во сне держал руку под подушкой, как маленький. Я лежала и считала. Если отдать девятьсот, Косте останется миллион двести. На двушку мало, на однушку хватит. Ничего страшного, люди в однушках живут, мы с ним одиннадцать лет жили. А Олеся с двумя детьми к Новому году окажется на улице, и все пятнадцать человек из чата будут правы, и Витя будет прав, и Римма Павловна со своими пальцами.

Может, я правда жадная. Может, это и есть жадность, когда сидишь на деньгах и рассуждаешь про справедливость.

В час ночи я написала Косте: «Не спишь?» Он перезвонил сразу, у него была ночная смена на подстанции.

– Мам, что случилось?

Я рассказала. Коротко, без чата. Костя помолчал. Было слышно, как у него там что-то гудит, ровно и низко.

– Отдай им, – сказал он. – Серьёзно, мам. Не хочу, чтоб из-за меня скандал. Мы с Иркой подождём. Год, два. Не горит.

– Горит. Цены растут.

– Мам. Отдай.

Утром я решила: в субботу скажу Вите, что дам девятьсот. Только пусть Олеся напишет расписку, хоть на десять лет.

Не успела.

Деньги, отложенные на машину

Костя приехал в субботу в девять утра. Без звонка, чего с ним не бывало никогда.

Стоял в прихожей в рабочей куртке, не разуваясь, и смотрел куда-то мне за плечо.

– Мне вчера Римма Павловна звонила.

– Зачем?

– Воспитывать. – Он криво усмехнулся. – Сказала, что мать моя у детей кусок отнимает, а я, лоб здоровый, при живой матери нахлебником сижу. И что Витя, между прочим, свои четыреста тысяч Олесе отдал и не пожалел, а ты жмёшься.

– Какие четыреста?

– Это я у тебя хотел спросить.

Я не сразу поняла. Секунд десять стояла с полотенцем в руках, как раз чашки вытирала. Потом поняла.

Машинные. Мы с Витей два года откладывали на машину, на его накопительный счёт, потому что ставка там была выше. Моя старая «Лада» еле прошла техосмотр, весной собирались брать что-нибудь поприличнее. Я туда переводила каждый месяц, брала субботние смены, подменяла Галю. Набралось ровно четыреста тысяч, Витя мне в сентябре экран телефона показывал.

– Мам? – Костя наконец посмотрел на меня.

– Иди на кухню. Чай будешь?

– Не буду. – Он помолчал. – Она мне в армию носки вязала, мам. Посылки слала, на коробке писала «внучку». А вчера: нахлебник. Я не понимаю.

Я тоже не понимала. И сейчас не очень.

– Ты мне ночью сказал отдать, – напомнила я.

– Сказал. – Костя застегнул куртку до горла. – А теперь не знаю. Делай как хочешь, мам. Только меня в это больше не впутывай, ладно? Я ничего не возьму.

И ушёл. Даже чаю не выпил. Его чашку, синюю, со щербинкой на ручке, я уже успела достать. Поставила обратно в шкаф.

***

Витя курил на балконе. Он вообще-то бросил три года назад, но в тот вечер стоял там с сигаретой, и я не стала спрашивать, где взял.

– Сколько на машинном счёте? – спросила я.

Он не обернулся.

– Лид.

– Сколько?

– Ноль. – Стряхнул пепел в банку из-под горошка. – Я Олесе отдал. Ещё в начале октября.

В начале октября. То есть до того воскресенья с голубцами. Они уже всё знали, когда Римма Павловна ставила передо мной тарелку. Он уже отдал, когда чистил свой мандарин по кругу.

– И сказать мне не собирался?

– Собирался. Потом. Когда ты сама согласишься, чтобы не по отдельности, а как бы вместе.

– Половина этих денег моя, Витя. Я за них два года по субботам чужие челюсти лепила.

– Это семейные деньги. Какая ещё половина. – Он наконец повернулся. – Ты не понимаешь. Отец, когда умирал, меня позвал. Мне двадцать два было. Говорит: Олеську не бросай, мать одна не потянет. Всё. Больше он мне ничего в жизни не сказал.

Голос у него на последнем слове съехал куда-то вниз. Он отвернулся и долго тушил сигарету о край банки, хотя она давно погасла.

Мне его было жалко. Правда. Но и себя тоже, стоящую тут в тапках, которая неделю собиралась отдать девятьсот тысяч, чтобы всё было по-семейному.

В понедельник я отпросилась с работы и пошла в бесплатную юридическую консультацию на Мира.

По дороге видела мужика, который красил скамейку у остановки. В конце октября, при плюс трёх, зелёной краской. Мой отец так же каждый май красил забор на даче, и всегда одной и той же кистью, лысой и засохшей, потому что новую жалко. Мы с мамой над ним смеялись. Впрочем, не о том речь.

Юрист, молодая женщина в свитере с оленями, выслушала меня и сказала три вещи. Деньги от продажи добрачной квартиры – мои личные, если я покажу, откуда они на вкладе: нужен договор купли-продажи и выписка из банка. Делить общее имущество можно и в браке, разводиться для этого не обязательно. А те четыреста тысяч суд при разделе может учесть, если я докажу, что их отдали без моего согласия и не на нужды семьи.

– Если докажете, – повторила она. – Это не так просто.

Я заказала выписку. Записалась в банк на двадцать первое ноября, на десять утра, раньше вклад закрывать не стала. Почти месяц мы с Витей жили как соседи по коммуналке: здоровались, платили за свет, ели в разное время.

Косте написала: «Суббота, двадцать первое, десять утра, банк на Советской. С паспортом». Он прочитал и не ответил.

А в пятницу вечером позвонила свекровь. Ласковая, как никогда.

– Лидочка, ты же завтра в банк? Олеська с утра подъедет, ты не волнуйся.

Откуда она знала дату и время, я так и не поняла. Витя божится, что не говорил.

Подпись, которую сын не хотел ставить

Костя пришёл. Стоял у крыльца банка, руки в карманах, капюшон натянут до бровей.

– Я же сказал, что не возьму, – это вместо «здравствуй».

– Пойдём. Там тепло.

В зале охранник лузгал семечки в кулёк, свёрнутый из рекламной листовки, и разгадывал сканворд. Над ним висел плакат про выгодные вклады с улыбающейся пенсионеркой. Мы взяли талон и сели.

Пока ждали, Костя молчал. Потом всё-таки спросил, не глядя:

– Ирке я сказал. Знаешь, что она ответила? Чтобы я не дурил и брал.

– Умная у тебя Ира.

– Не знаю, – сказал он. – Может, и умная.

Я достала из сумки договор дарения, простой, на двух листах, его мне помогла составить та же юрист. Дарю сыну, Константину, два миллиона рублей. Проценты и остаток – себе, на всякий случай.

– Мам, это из-за меня или им назло? – спросил Костя, глядя на договор.

Я не ответила. Не знала, что ответить, если честно.

Девушка в окошке всё сделала быстро: закрыла вклад, перевела деньги на Костин счёт. Костя расписался так, как расписываются в протоколе у гаишника. Без нажима, буквы врозь.

На крыльце нас ждали.

Олеся стояла у своей серебристой машины, в том же пуховике со скрепкой, нараспашку. На заднем сиденье виднелось детское кресло с наклейкой-динозавром. Римма Павловна – рядом, в новом берете, видно, специально надела. Детей не было.

Не помню уже, кто заговорил первым. Кажется, всё-таки свекровь.

– Ну что, Лидочка? Сняла?

– Сняла. И перевела Косте. Подарила. Вот договор.

Я даже протянула его. Никто не взял.

Римма Павловна посмотрела на бумагу, на меня, на Костю. Потом очень тихо спросила его:

– И ты взял? У Сонечки?

Костя дёрнулся и уставился в асфальт.

– Он взял, потому что я велела, – сказала я. – А у Сонечки есть мать, бабушка и дядя. Дядя ей уже четыреста тысяч отдал. Наших с ним общих. Без меня.

Олеся вскинула голову. Посмотрела на мать.

– Ты ей сказала?

– А что такого? – свекровь поправила берет. – Пусть знает, какие люди бывают.

Олеся больше ничего не сказала. Села в машину, хлопнула дверью. Свекровь постояла ещё немного и посмотрела на меня долго, без злости даже, как смотрят на соседскую собаку, которая вдруг укусила. Потом пошла и села рядом с дочерью.

Машина уехала. Охранник за стеклом перевернул страницу сканворда.

***

Вечером я положила перед Витей на кухонный стол листок. Расписка на его имя: обязуюсь вернуть Лидии двести тысяч рублей, половину общих сбережений, в течение года.

Он прочитал. Отодвинул.

– Ты мне счёт выставляешь. Жена – мужу.

– Не жена. Человек, у которого за спиной отдали его половину.

– Не подпишу.

– Тогда раздел. Его можно и в браке, мне объяснили.

Он долго смотрел на расписку. Потом встал, налил воды из-под крана и выпил стоя, весь стакан, не отрываясь.

– Делай что хочешь, Лида.

Сумку я собрала ещё в четверг. Она стояла в шкафу в прихожей, за его зимней курткой. Свою кружку и тапки я оставила. Не знаю зачем.

Сейчас середина декабря. Живу в комнате у Галиной тётки на Пролетарской, три минуты пешком до лаборатории. На полу чужой ковёр с бордовыми ромбами, на стене часы, которые отстают ровно на семь минут. Я их не трогаю. Сама тётка по утрам слушает на кухне радио и каждый раз спрашивает, не дует ли мне из окна. Не дует.

Иск подан, заседание в январе. Юрист честно сказала, что четыреста тысяч могут и не учесть. Я знаю.

Витя не звонит. Один раз написал: «Где гарантийный талон от стиралки?» Я ответила, где. Больше ничего.

Костя с Ирой подписали ипотеку на прошлой неделе. Двушка за рекой, бетонные стены, окно во всю стену. Он позвонил, сказал, что ключи дали. Я спросила, можно ли приехать посмотреть.

– Потом, мам, – сказал он. – Не сейчас. Я тебе спасибо скажу. Потом.

Олеся, говорят, нашла другую съёмную, через знакомых. Вернули ей задаток или нет – не знаю. Спросить не у кого, в чат я так и не вернулась.

Ключ от Заречной я сняла со связки. Полтора года носила. Положила в ящик к Сониной резинке.

Вот и думаю теперь вечерами под эти отстающие часы. Деньги были мои, по закону и по совести. Но сын сам от них отказывался, а у Олеси двое детей, которым правда негде жить.

Как бы вы поступили на моём месте: отдали бы эти деньги сыну, который просил их не брать, или детям Олеси, раз уж муж за моей спиной всё равно выбрал сестру?