— Троечница пожаловала, гляньте на неё!
Римма сказала это прямо мне в лицо, на весь зал, и подняла бокал, будто тост произносила. За длинным столом засмеялись. Смеялись не все, но и этого хватило: на секунду я снова стояла у доски с мелом в руке и недорешённым уравнением.
Громче всех смеялась Майя. Она всегда смеялась первой, когда начинала Римма, словно подтверждала: да, правильно, смешно. За тридцать лет у неё появились морщинки у глаз, а вместо косы теперь было светлое каре, но смех остался прежним: отрывистым, с хлопком ладонью по столу.
— Привет, Римма, — сказала я и повесила пальто у входа.
Наталья сжала мне локоть. Это она меня уговорила: сначала в чате выпускников, куда добавила меня в сентябре, потом по телефону. «Лен, одна я не пойду, я там со всеми чужая, а с тобой хоть поговорить можно». На встречи я не ходила двадцать пять лет, ни на одну круглую дату. На тридцатую согласилась и сама не понимала почему. Может, потому что Наталья после развода три года никуда не выбиралась, а тут вдруг купила платье.
Кафе «Сирень» стояло через дорогу от нашей четырнадцатой школы. Раньше здесь была кулинария, и на большой перемене мы бегали сюда за пирожками с повидлом. Теперь тут были белые скатерти, гирлянда над баром и табличка «Банкет. 18:00–23:00». Скинулись по три с половиной тысячи и перевели Римме: всё организовывала она, она же и деньги собирала.
Римма сидела во главе стола. Тёмно-синее платье, брошь, прямая спина — та же осанка, с которой она в десятом классе читала у доски доклад о Чернышевском и ни разу не заглянула в листок. Слева от неё сидела Майя. Мне досталось место в самом конце, у прохода, откуда видно дверь на кухню.
— Ну, раз все собрались, — Римма постучала вилкой по бокалу, — давайте по кругу. Кто где, чего добились. Коротко и без хвастовства. Начну с себя, чтобы был пример. Заместитель директора по учебной работе. Где? — Она выдержала паузу. — В родной четырнадцатой. Да-да. Теперь ваших детей учу.
Ей похлопали. С дальнего конца кто-то крикнул: «Риммка, ты и тут нас построишь!» — и она довольно кивнула.
Пошли по кругу. Бывший староста оказался главным инженером на заводе. Мальчик с последней парты, которого в восьмом классе дважды оставляли на осень, держал теперь три автомойки, и Римма сказала: «Ну надо же», будто его поставили в угол. Майя рассказала про банк: двадцать лет в операционном отделе, «а сейчас, девочки, в поиске. Отделение наше в августе закрыли, оптимизация». Римма погладила её по плечу.
Дошла очередь до меня.
— Работаю в стоматологии. В «Дента-Вите», на Садовой.
— На ресепшене, небось? — улыбнулась Римма. — Ну а что, тоже работа. Зато зубы бесплатно.
Опять засмеялись. Майя наклонилась к Римме, что-то ей сказала, и обе прыснули.
Я не стала поправлять. Поправить — значит включиться в их игру, где у каждого должна стоять отметка и где сама Римма всегда выставляла их, оставляя себе пятёрку. К тому же я знала, как это прозвучит: троечница доказывает, что она не троечница. Хуже не придумаешь.
И была ещё тетрадь.
В девятом классе, перед экзаменом по алгебре, классная оставила меня после уроков и сказала: «Ершова, у тебя выходит двойка. Останешься на второй год». На следующий день Римма молча положила мне на парту зелёную тетрадь в сорок восемь листов. Там были решены все варианты. Я переписывала их всю ночь при настольной лампе и получила тройку. Мама испекла «Наполеон» и отнесла его Римминой маме. Тридцать лет я думала, что Римма меня тогда спасла. Любить её я не любила, но чувствовала себя должной. А должнику неловко спорить с тем, кому он должен.
С моего места было видно то, чего не видел никто за столом. Официантка, совсем девочка, третий раз выглядывала из кухни с пустыми руками. Горячее разнесли на одну сторону стола, а на нашу не принесли. Я посчитала: подали семнадцать тарелок, а нас двадцать два человека.
— А где горячее? — спросила Римма громко, обращаясь к залу, а не к официантке. И тут же повернулась ко мне: — Лен, сходи разберись. Ты у нас по обслуживанию, ты с ними на одном языке.
Кто-то хмыкнул.
Я встала. Через пять минут остыло бы и то, что уже подали, а девочка у кухонной двери была готова расплакаться. И сходить было быстрее, чем объяснять Римме, почему я не пойду.
Администратор зала показала мне заказ на планшете: «Банкет, 17 персон». Я попросила её открыть переписку с заказчиком. Шестого числа Римма написала: «Нас будет 22, внесите изменения». Ей ответили: «Принято». Внести забыли. Я спросила, успеет ли кухня с пятью порциями. Администратор ответила, что за пятнадцать минут сделают, а разницу с банкета не возьмут: ошибка их. Я вернулась к столу.
— Через пятнадцать минут принесут ещё пять. Кафе не внесло исправление в заказ. Доплачивать не нужно.
— Ну вот, — Римма развела руками. — Человек нашёл своё место.
Засмеялись уже меньше, но засмеялись.
— Не обращай внимания, — прошептала Наталья.
Я не обращала. Я смотрела, как Римма объясняет старосте, у которого сын не ладил с учительницей математики:
— А ты ко мне приходи. У меня разговор короткий. Не понимает человек по-хорошему — я сразу к директору, и вопрос решён. Я так всё решаю: сразу наверх, по мелочам не размениваюсь.
Я запомнила это без всякой задней мысли. Это у меня от работы: если человек сам рассказывает, как он действует, я запоминаю.
После второй бутылки Майя раскраснелась и разговорилась.
— Девочки, вы не представляете, что сейчас на рынке. Двадцать лет стажа, а им всем двадцатипятилетних подавай. Три месяца хожу. — Она махнула рукой. — В понедельник иду в стоматологию. Администратором. Представляете? Двадцать лет в банке, и теперь сидеть на телефоне: «Здравствуйте, вы записаны на одиннадцать».
— А куда? — спросил кто-то.
— В «Дента-Виту». Позвонила мне их старшая, какая-то Галиева. Вежливая, как автоответчик.
Римма повернулась ко мне через весь стол:
— Лен, это ж твоя? Будешь Майке кофе носить, по старой памяти.
Смеха я не услышала. Я услышала, как замолчала Наталья. Она знала мою фамилию по мужу.
Сумка висела на спинке стула. В ней лежала папка: днём я заезжала в клинику и забрала распечатанные резюме кандидатов на понедельник. Резюме я всегда распечатываю, на бумаге лучше видно. Третий лист, на одиннадцать часов: «Соколова Майя Викторовна, 1979 г. р. Ведущий специалист операционного отдела, отделение на Заводской, 2006–2026». В четверг я сама ей звонила. Женский голос, сухой, деловой: «Да, в одиннадцать удобно». Имя Майя тогда царапнуло меня — как Лебедева из нашего класса, — но я решила, что совпадение. Мало ли Май.
Папку я доставать не стала. Резюме кандидата — не то, что показывают за столом.
Можно было промолчать. Досидеть вечер, а в понедельник встретить её в кабинете, будто ничего не было. Я представила, как она входит, видит меня, и между нами на столе лежит всё, что сегодня было сказано. Это было бы нечестно по отношению к ней. И по отношению ко мне тоже.
Я дождалась паузы.
— Майя, в понедельник в одиннадцать собеседование с тобой буду проводить я. Галиева — это я, по мужу. Я старший администратор «Дента-Виты». Набор на стойку регистрации на мне.
Кто-то положил вилку, и я услышала, как она звякнула о тарелку.
Майя покраснела медленно, начиная от шеи.
— Ты… серьёзно?
— Серьёзно.
— Старший администратор, — повторила Римма. — Это что, главная над теми, кто трубку снимает?
Никто не засмеялся. Староста посмотрел на меня и спросил вполне по-деловому:
— Так это ты, значит, людей набираешь?
— На стойку — я. Решение подписывает директор.
— Лена, — Майя запнулась, — я правда не знала.
— Я тоже до сегодняшнего вечера не знала, что Соколова — это ты. Резюме хорошее. Приходи, как договорились.
Девочка-официантка принесла пять тарелок с горячим и расставила их на нашем конце стола. Шутить про обслуживание никто не стал.
До конца вечера Римма говорила меньше, а Майя на меня не смотрела. Над столом будто подвинули мебель, и все обходили новый угол.
В десять я вышла на крыльцо позвонить Дамиру, чтобы забрал. Римма вышла следом, в пальто нараспашку, и, к моему удивлению, достала сигареты. Завуч четырнадцатой школы прикурила за углом школы, как в девятом классе.
— Ты понимаешь, что Майке эта работа нужна? — сказала она без предисловий.
— Понимаю.
— Вот и возьми её. Без этих ваших… испытаний.
— У нас всех берут через собеседование и пробную смену.
Римма выпустила дым и посмотрела на меня так, как, наверное, смотрит на девятиклассников, которые опоздали на урок без справки.
— Лена. Девятый класс. Алгебра. Ты всю ночь переписывала мою тетрадь. Без меня осталась бы на второй год. Я тебе за тридцать лет ни разу не напомнила. Сейчас напоминаю.
Я помнила зелёную обложку и то, как от лампы болели глаза.
— Я тебе за неё благодарна. Тридцать лет благодарна.
— Вот и отработай.
— Собеседование будет как у всех.
— «Как у всех»! — Она бросила сигарету в урну, не потушив. — Ты что думаешь, я тебя тогда пожалела? Мне классная велела. Сказала: у школы процент второгодников вырастет, вытягивайте своих троечников. Я на тебя неделю угробила, решала тебе варианты вместо подготовки к олимпиаде. И на области получила второе место вместо первого. Ты мне за это спасибо не сказала. Мать твоя торт принесла — и всё.
Я молчала. Тетрадь, которую я тридцать лет считала подарком, оказалась поручением. Римма выполнила его со злостью и все эти годы держала в уме, кто кому сколько должен. Странно, но мне не стало обидно. Стало легче, как будто из сумки вынули что-то тяжёлое, о чём я давно забыла.
— Спасибо тебе за тетрадь, — сказала я. — Правда. Но брать за неё Майю на работу я не буду. Ни взять, ни завалить.
— Ну-ну. — Римма застегнула пальто. — Посмотрим, как ты её возьмёшь. Если Майку завалишь, вся параллель узнает, за что.
Во двор въехала машина Дамира.
В машине он спросил, чего я такая. Я рассказала коротко. Он подумал на светофоре.
— Откажись. Пусть твоя Анна сама её смотрит, и дело с концом.
— Тогда Римма скажет, что я испугалась. Или что специально спряталась, чтобы потом завалить чужими руками.
— А если не откажешься?
— Тогда при любом исходе скажет, что я отомстила или что она меня продавила.
Дамир хмыкнул и включил поворотник.
— Значит, при любом раскладе она что-нибудь скажет. Делай как правильно, а не как она скажет.
В воскресенье в обед чат выпускников ожил. Римма выложила двенадцать фотографий из «Сирени» и подписала: «Тридцать лет прошло, а некоторые так и не выросли из школьных обид. Майечка, держись, мы с тобой ❤️».
Под постом появились сердечки. Потом кто-то спросил: «А что случилось?» Римма ответила: «Кое-кто теперь людей на работу берёт и уже пообещал Майке „как у всех“. Знаем мы это „как у всех“».
Ещё через час: «Ну, Ленка всегда была тихоня. А тихони всё помнят».
Я не стала отвечать. В переписке Римма выигрывала всегда: у неё было тридцать лет практики и двадцать два слушателя.
Позвонила Наталья.
— Лен, ты видела?
— Видела.
— Слушай… может, правда пусть кто-нибудь другой Майку посмотрит, а ты не лезь? — Она помолчала. — Ты пойми, у меня Кирюшка в десятом, в четырнадцатой. Римма у них завуч. Мне с ней ещё два года на собраниях сидеть.
Имя сына она произнесла так, будто извинялась. Я её поняла. Мне не хотелось, чтобы Наталья платила за мою историю.
— Не лезь, — сказала я. — Тебе и не надо.
Вечером написала Майя. Лично, не в общий чат.
«Лена, Римма говорит, ты меня всё равно завалишь. Мне правда нужна работа. Если смысла идти нет, скажи сразу, я не пойду, чтобы не позориться».
Я долго смотрела на это сообщение. В нём не было ни извинения, ни насмешки. Был страх человека, который три месяца ходит по собеседованиям, в сорок семь лет слышит «мы вам перезвоним» и знает, что не перезвонят.
Я ответила: «Приходи к одиннадцати. Возьми паспорт и трудовую».
Потом я разложила на кухонном столе резюме понедельника и стала думать так, как думаю о графике, когда два врача претендуют на одно кресло. Если я сама проведу собеседование и возьму Майю, Римма скажет, что она меня дожала. Если не возьму, скажет, что я отомстила. Если тихо передам Майю Анне Игоревне и ничего не объясню, Римма скажет, что я спряталась. А Римма, как она сама объяснила за столом, сразу идёт наверх. Значит, позвонит нашему директору, и хорошо, если не раньше, чем я успею объяснить.
Решение не должно было оставаться у меня в руках. Тогда Римме нечего будет в них искать.
В понедельник в девять десять я постучала в кабинет Анны Игоревны. Клиника принадлежит ей, а сама она ортодонт и с десяти уже принимает. Она пила кофе стоя, со снимком в руке.
— Лен, только быстро.
— Кандидатка на одиннадцать — моя одноклассница. В субботу на встрече выпускников была неприятная история: я старшая, она поступает ко мне в подчинение, и у её подруги есть ко мне счёты. Прошу, чтобы собеседование провели вы. Пробную смену пусть оценивают по общему листу, как у всех. Свою оценку я напишу, но решать будете вы.
Анна Игоревна поставила чашку.
— У меня в одиннадцать окно, я в это окно ем.
— Знаю.
Она посмотрела на меня поверх снимка. Анна Игоревна не любит, когда в клинику несут чужие дела, но ещё меньше любит узнавать о них последней. Вдобавок наша администратор с первого декабря уходила в декрет, а с октября я перебрала четырнадцать резюме и взяла на смену двоих. Ни один не прошёл.
— Что за подруга?
— Завуч. Если ей что-то не нравится, она идёт к руководству. Сама так сказала.
— Понятно. — Она протянула руку. — Давай лист.
Я отдала ей бланк оценки пробной смены: пятьдесят баллов по десяти пунктам. По этому листу я оцениваю всех с тех пор, как четыре года назад мы взяли девочку, которая хорошо говорила, а за неделю перепутала три кассовых отчёта.
Без двадцати десять я была на стойке. Дежурная администратор, второй месяц у нас, прикрыла трубку ладонью:
— Елена Альбертовна, тут женщина требует директора. Говорит, заместитель директора школы. Звонит по поводу старшего администратора.
— Переведи на Анну Игоревну.
Она перевела. Я записала на четверг пациента с флюсом, поменяла местами двух детей у терапевта и выдала справку для налогового вычета. Минут через десять Анна Игоревна вышла из кабинета, прилепила мне на монитор жёлтый стикер и ушла к креслу.
На стикере было написано: «Твоя одноклассница. Просила заменить тебя на собеседовании — у тебя к кандидатке личная неприязнь. Я сказала, что уже заменила. По твоей же просьбе. По-моему, она удивилась».
Я сняла стикер и положила в ящик.
Майя пришла без пяти одиннадцать. Тёмный костюм, белая блузка, волосы убраны — банковская выправка. Увидев меня за стойкой, она остановилась.
— Проходи, — сказала я. — Тебя ждёт Анна Игоревна, директор. Второй кабинет направо.
— А ты?
— А я работаю.
Собеседование шло сорок минут. За это время я приняла двух первичных пациентов, успокоила женщину, которой не понравился счёт за чистку, и объяснила курьеру, что перчатки нужно сгрузить не к нам, а на склад. Дверь второго кабинета открылась без двадцати двенадцать. Майя вышла бледная, подошла к стойке и тихо спросила:
— Можно тебя на минуту?
Мы вышли на крыльцо. Майя достала телефон и долго водила по экрану, не попадая пальцем.
— Анна Игоревна спросила, моя ли это просьба. Что утром звонили, просили заменить интервьюера, потому что ты ко мне предвзята. Я чуть сквозь землю не провалилась. — Она протянула мне телефон. — Вот.
Сообщение Риммы, воскресенье, 21:14: «Майка, не бойся. Завтра с утра позвоню их директору, пусть Ленку отстранят. Я так всегда делаю».
Ниже ответ Майи: «Римма, не надо, пожалуйста. Я сама».
И Риммино: «Я лучше знаю».
— Я сказала, что не просила, — проговорила Майя. — Она сказала, завтра пробная смена. С девяти.
— С девяти, — подтвердила я. — Надень удобную обувь. Стоять придётся много.
Майя убрала телефон, но уходить не торопилась.
— Лен. Про троечницу. — Она смотрела на перила, не на меня. — Начинала всегда Римма. А я смеялась. Я всю жизнь смеялась, когда она начинала. Даже не думала, смешно мне или нет.
Я не знала, что на это сказать, и сказала то, что знала точно:
— Завтра к девяти. Паспорт больше не нужен, только сменная обувь.
Во вторник Майя отработала смену с девяти до трёх. С деньгами она обращалась так, как я никогда не научусь: пересчитывала купюры веером, не глядя, и кассу закрыла копейка в копейку. Женщине, которая оспаривала счёт, она за три минуты разложила по строкам, за что та платит, и женщина ушла довольная. С детьми было хуже. Мальчик лет шести разревелся у двери хирурга, и Майя застыла у стойки с лицом человека, которому подали неправильно заполненное платёжное поручение. В половине первого она записала двух пациентов на одно время к третьему креслу, потому что спутала строки в сетке. Через десять минут заметила сама, побледнела, позвонила одному из них и перенесла его на пятницу с извинением. Голос у неё был ровный, только пальцы, которыми она держала трубку, побелели.
Я заполнила лист честно, пункт за пунктом. Касса — десять из десяти. Работа с жалобами — девять. Дети — пять. Внимательность к расписанию — шесть: ошибку она сама нашла и сама исправила. Всего сорок один балл. Из тех, кого я брала за восемь лет, выше было только у двоих.
Лист я положила Анне Игоревне на стол и ничего к нему не добавила.
В среду в обед она вызвала меня к себе.
— Беру на испытательный, три месяца. С понедельника. Детям научишь?
— Научу.
— Её подруге, если позвонит ещё раз, скажи, что директор занят. — Она подумала. — Хотя нет. Переводи на меня. Мне понравилось.
Вечером в чате выпускников Римма написала первой, будто продолжала разговор:
«Ну что, Майечка, как там ваше „как у всех“? Я же говорила».
Майя ответила через четыре минуты:
«Меня взяли. Собеседование проводила директор — по просьбе Лены. Римма, ты звонила туда от моего имени. Я тебя об этом не просила, я тебе писала, чтобы ты не звонила. Больше так не делай».
Сначала никто ничего не писал. Потом староста поставил под сообщением Майи большой палец. Мальчик с последней парты, хозяин автомоек, написал: «Ленка, а ты там, оказывается, главная. Запишешь меня к хорошему хирургу? Зуб мудрости третий месяц ноет».
Я ответила: «Позвони на стойку, запишем в общем порядке. На следующей неделе есть окна».
Римма в тот вечер больше ничего не написала. Утром в четверг в чате появилась серая строчка: «Римма Ш. покинула группу».
Наталья позвонила в половине восьмого, когда я варила кофе.
— Видела?
— Видела.
— Знаешь, — сказала она, помолчав, — Кирюшка вчера пришёл и говорит: у Риммы Олеговны сегодня такое лицо было, будто ей самой двойку поставили. — Она коротко засмеялась и тут же оборвала смех. — Ладно. Ты меня запиши на чистку, а? Тоже в общем порядке.
В понедельник без пятнадцати девять Майя стояла у стойки в нашей бирюзовой форме. На бейджике было написано: «Майя. Администратор». Туфли она сменила на белые сабо, кассу уже открыла и пересчитала размен.
— Елена Альбертовна, — сказала она и чуть замялась. — При пациентах мне вас так называть?
— При пациентах — так.
— А в остальное время?
— Лена.
Она кивнула. Я открыла на мониторе сетку на неделю: шесть кресел, девять врачей, двести с лишним строк, у каждого пациента своя клетка. Когда-то такие же клетки были в классном журнале, и в моих стояли тройки. Теперь клетки заполняю я.
— В девять двадцать у хирурга первичный, мальчик, семь лет, — сказала я. — Тот самый, который в прошлый раз ревел. Мама просила, чтобы встречали не через стойку, а сразу у двери. Встретишь?
Майя посмотрела на сетку, потом на дверь, потом на меня.
— Встречу.
Зазвонил телефон. Я сняла гарнитуру и протянула ей.
— Вторая линия. Твоя.
Майя надела гарнитуру, поправила микрофон и сказала:
— Клиника «Дента-Вита», здравствуйте.
— Дорогая какой развод?! А квартира?! Она же на тебе! — в панике суетился муж