Телефон зазвонил в обеденный перерыв. Тамара Николаевна как раз доедала гречку с котлетой в закутке за регистратурой, где между стеллажами с картами пациентов помещались столик, чайник и две табуретки.
— Томочка, привет, это Оля, — затараторила золовка. — Ты ручку возьми, запиши, а то забудешь. Двадцать девятого прилетаем, рейс в шесть сорок, Курумоч. Нас трое, ты знаешь. Даня теперь рыбу не ест, вообще никакую, даже в котлетах учует. А Вика наоборот, только рыба и курица, у неё правильное питание, она в интернете начиталась. На три денёчка, ты не пугайся.
— Оля, подожди. А Игорю ты звонила?
— А зачем Игорю? Он что, меню составлять будет? — засмеялась Ольга. — Я тебе звоню, ты же хозяйка. Всё, целую, у меня планёрка.
На экране ещё светилось «Оля Сургут», когда в закуток заглянула Нина Петровна, вторая регистраторша.
— Родня?
— Сестра мужа. На Новый год едут.
— Ну и хорошо, веселее будет.
Тамара промолчала. Два года назад Ольга тоже приезжала «на три денёчка» и прожила двенадцать дней. Тамара тогда взяла три отгула за свой счёт, каждый вечер после работы стояла у плиты, а в день отъезда Ольга, уже в куртке, сказала ей в прихожей: «Тома, полотенца у тебя жёсткие, ты кондиционер добавляй». И уехала. Игорь потом весь вечер повторял, как хорошо посидели.
Вечером она дождалась, пока муж поест.
— Оля звонила. Двадцать девятого прилетают.
— А, ну да, — кивнул Игорь, не отрываясь от телефона. — Я ж говорил.
— Ты мне об этом ни слова не сказал.
— Значит, собирался. Тома, ну что ты начинаешь, это моя сестра.
— Я не начинаю. Я спрашиваю, почему она звонит мне, а не тебе.
— Потому что я в магазин не хожу, — Игорь даже удивился. — Логично же.
Тамара собрала тарелки, но к раковине не пошла.
— У них же с деньгами туго. Оля летом жаловалась, что Валерке на вахте зарплату задерживают. Билеты из Сургута на Новый год, это ж тысяч по двадцать на человека.
— Я купил. В октябре ещё, по акции. Пятьдесят шесть вышло за всех, туда и обратно.
— На какие деньги?
— На премию.
— Игорь, ты в октябре сказал, что премию за квартал не дали. Что у вас заказ сорвался.
— Ну сказал. Потом дали.
— И ты мне не сказал.
— А что тут говорить? Я же не на ветер выбросил, — Игорь начал злиться. — Сестре помог. Она одна двоих тянет, Валерка полгода на вахте, полгода на диване.
Тамара вышла в коридор. На обувной полке стояли её зимние сапоги с новой молнией. В ноябре она отнесла их в мастерскую за восемьсот рублей, потому что новые, которые присмотрела в торговом центре за девять тысяч, решила не брать. Премию же не дали.
Люба Корнеева жила на четвёртом этаже, Тамара на шестом. Знали они друг друга лет двадцать, но дружбой это назвать было нельзя: здоровались, иногда стояли у почтовых ящиков, ругали управляющую компанию. Люба два года как овдовела, сын с семьёй жил в Тольятти и приезжал по праздникам, если получалось.
В субботу они столкнулись в «Пятёрочке» у кассы.
— Ты чего такая? — спросила Люба.
— Гости едут. Золовка с детьми, на Новый год.
— Надолго?
— На три дня, говорит. В прошлый раз на три дня было двенадцать.
Тамара сама не заметила, как начала перечислять вслух, пока они шли к дому. Красную рыбу для Вики надо брать заранее, к праздникам подорожает, а солить она будет сама, Игорь магазинную не признаёт. Свинину Дане на котлеты. Мандарины ящиком. Ёлку на базаре у остановки, живую, искусственную Игорь тоже не признаёт. Ковёр в химчистку, раскладушку с балкона достать и проветрить, у Нины спросить, не подменит ли, у них перед праздниками запись под завязку.
Люба слушала молча, а у подъезда остановилась.
— Том, а зачем ты вообще это делаешь?
— Как зачем? Люди едут.
— Ну и что? Тебя кто спросил?
— Никто.
— Ну вот, — сказала Люба и полезла в сумку за ключами. — Я бы не стала.
Она ушла к себе на четвёртый, а Тамара поднялась на шестой и долго стояла в прихожей, не снимая пальто. Вопрос был простой, а ответа у неё не нашлось. Ей никто никогда не говорил, что можно не готовить. Свекровь, пока была жива, приезжала по воскресеньям и первым делом поднимала крышки на плите. Ольга звонила раз в год, перед приездом. Игорь просто ел. Тамара попробовала представить, что будет, если она не купит ни рыбы, ни мандаринов, и ей стало так страшно, что она прямо в пальто прошла на кухню и полезла в морозилку проверять, сколько осталось фарша.
Фарша было два пакета. Она закрыла морозилку и в тот вечер больше её не открывала.
В понедельник после работы Тамара зашла в «Ленту» за хлебом. Рыбный отдел стоял у самого входа, на колотом льду лежала сёмга, ценники уже переклеили на праздничные. Каждый год в это время она брала здесь большой кусок, солила с сахаром и перцем, и Игорь потом говорил гостям: «Это Тома сама, мы магазинную не едим». Она постояла у витрины, посмотрела на сёмгу и пошла к молочному. На кассе в корзинке у неё лежали батон и кефир, и ей вдруг стало весело, как в девятом классе, когда они с подружкой сбежали с последнего урока и полдня катались на трамвае.
Ёлочный базар у остановки открылся двадцатого. Тамара проходила мимо утром и вечером, продавец в оранжевой жилетке её узнавал.
— Хозяйка, вам как всегда, метр восемьдесят? Пушистую оставлю.
— Не надо, спасибо.
— Так разберут же.
— Пусть разбирают.
Игорь заметил только двадцать седьмого, в воскресенье.
— Тома, а ёлка где?
— Не купила.
— Так купи.
— Тебе надо, ты и купи.
Он посмотрел на неё внимательно, как на станок, который вдруг начал гнать брак, но ничего не сказал. Наверное, решил, что устала. Вечером спросил только, не надо ли «привезти с рынка чего тяжёлого».
— Не надо.
— Ну как знаешь.
В ночь на двадцать девятое она не спала. Лежала и считала. Самолёт садится в шесть сорок, пока багаж, пока такси от Курумоча, к половине восьмого будут здесь. Ей выходить в семь двадцать, регистратура открывается в восемь. Значит, встретятся в дверях. Она представляла лицо Ольги, и ей становилось то смешно, то так страшно, что хотелось встать, одеться и бежать в круглосуточный на углу за чем угодно, хоть за сосисками. В три часа она встала, дошла до прихожей, постояла у вешалки и вернулась.
— Ты чего бродишь? — сонно спросил Игорь.
— Воды попить.
— А. Ты встреть их завтра, мне к семи на смену.
— Мне тоже на работу.
— Ну хоть дверь открой.
— Это могу, — пообещала Тамара.
Звонок раздался в семь пятнадцать, когда она уже застёгивала пальто. Игорь ушёл полчаса назад.
На площадке стояли Ольга, двое детей и три чемодана. Вика за два года вытянулась и стала выше матери, Даня остался таким же круглым и сонным.
— Томочка! — Ольга полезла обниматься. — А ты куда это нарядилась?
— На работу. Проходите. Постельное в шкафу в зале, на верхней полке. Раскладушка на балконе, полотенца в ванной.
Даня, не снимая куртки, протопал на кухню. Хлопнула дверца холодильника.
— Мам, тут кефир. И масло.
Ольга стянула сапоги, прошла на кухню и сама открыла холодильник. Постояла. Открыла морозилку, где лежали два пакета фарша и пачка пельменей.
— А что, никто не готовил? — спросила она, обернувшись.
— Холодильник пустой, я не успела, — сказала Тамара из прихожей. — Магазин напротив, с семи работает. «Магнит» за углом тоже.
Ольга смотрела на неё с приоткрытым ртом. Даня смотрел на мать. Тамара подумала, что такого лица у золовки не видела ни разу за все годы, и почувствовала что-то нехорошее и очень приятное, как будто в одиночку, тайком от всех, съела целую плитку шоколада.
Она уже взялась за ручку двери, когда сзади тихо подошла Вика.
— Тёть Том, — почти шёпотом спросила она. — А чай есть?
Девочка стояла в колготках на линолеуме, с телефоном в руке. Встали они, наверное, в четыре утра.
— В верхнем шкафчике слева, чёрный и зелёный. Сахар рядом, сушки в жестяной банке.
— Спасибо.
Тамаре стало неловко, по-настоящему, до жара в щеках. Вике тринадцать лет, Вика ни в чём не виновата, Вика просто хотела чаю. Тамара чуть не сказала: «Подожди, я сбегаю», но из кухни уже донёсся голос Ольги: «Ты представляешь, вообще ничего. Вообще», и Тамара вышла и закрыла за собой дверь.
Весь день она путала карточки. Записала пациента к хирургу вместо ортопеда, дважды переспросила фамилию, которую ей уже продиктовали по буквам. Нина Петровна спросила, не заболела ли.
— Гости приехали.
— А, ну тогда понятно. У меня когда свекровь приезжала, я неделю ничего не соображала.
Домой Тамара вернулась без двадцати семь. В прихожей пахло жареными пельменями. На кухне сидели Ольга и Игорь, перед Игорем стояла тарелка, перед Ольгой чашка. Дети смотрели мультики в зале.
— Явилась, — сказала Ольга.
Тамара повесила пальто, вымыла руки и вошла.
— Тома, я не понимаю, — Ольга отодвинула чашку. — Мы же предупреждали. За месяц предупреждали. Я тебе специально позвонила, всё объяснила, кто что ест. Дети после самолёта голодные, а у тебя кефир. Я в семь утра с чемоданами по «Магниту» бегала, как не знаю кто.
— Ты позвонила и сообщила, — согласилась Тамара. — А спросить забыла.
— Что спросить?
— Можно ли.
Ольга повернулась к брату.
— Игорь, ты слышишь, что она говорит?
Игорь ел пельмени.
— Нет, ты скажи, — не отставала Ольга. — Это что, у вас теперь так принято? Мы едем в родной город, к маме на кладбище хотели съездить, а нас встречают как квартирантов. Мама бы такого не допустила.
— Мама бы тебе сама позвонила и спросила, когда удобно, — сказала Тамара.
Это была правда, и Ольга это знала. Свекровь была женщина тяжёлая, но в чужой дом без звонка не ехала никогда.
— Я не буду ругаться при детях, — сказала Ольга, хотя дети сидели в другой комнате, и ушла в зал.
Игорь доел, поставил тарелку на край стола и тоже ушёл.
Ночью, когда в зале затихли, он заговорил в темноте.
— Ты зачем меня перед сестрой позоришь?
— Я тебя не позорю. Я просто не пошла в магазин.
— Ты прекрасно знала, что они едут.
— От Оли знала. От тебя нет.
— Тома, — он повернулся к ней. — Я тебя ни о чём не прошу. Но в моём доме гостей так не встречают.
— А я тогда где живу?
— А ты живёшь в квартире, которая на мне записана. Не нравится, тебя тут никто не держит.
Он отвернулся к стене и через пять минут засопел. А Тамара лежала и думала, куда ей идти, если он это всерьёз. К Косте в Казань нельзя, у них с Леной однушка в ипотеку и ребёнок на подходе. Родительский дом в Чапаевске давно продали, свою половину она отдала Косте на свадьбу. На карте у неё лежало сто сорок тысяч. Однушка на Безымянке сдавалась тысяч за двадцать пять. Она начала считать, на сколько месяцев хватит, если ещё на что-то жить, и сбилась. Прописана она здесь, это она знала точно. Но что значит прописка, если квартира на нём, она не знала, а спросить было не у кого.
Тридцатого в клинике был короткий день и юрист. Вадим Сергеевич приходил по средам, сидел в кабинете главврача, проверял договоры и отвечал на претензии пациентов. Ему было лет сорок, он носил вязаный жилет и всегда здоровался с регистратурой первым.
Тамара дождалась, когда он выйдет к кофейному автомату.
— Вадим Сергеевич, можно вопрос не по работе? У подруги ситуация.
— Давайте, — он нажал кнопку.
— Квартиру купили в браке. Платили из общих денег, копили, ипотеки не было. Записана на мужа. Он говорит, квартира его, а она там никто.
— Муж ошибается, — спокойно сказал Вадим Сергеевич, забирая стаканчик. — Купленное в браке на общие деньги — совместная собственность супругов, на кого бы её ни оформили, это тридцать четвёртая статья Семейного кодекса. При разделе подруге положена половина, кто бы сколько ни вносил, и выставить её муж не может.
— Спасибо.
— Пусть не волнуется.
До конца смены оставалось три часа. На линии висела очередь из желающих записаться на январь, и Тамара отвечала всем так приветливо, что одна пациентка переспросила, туда ли попала.
В перерыв она позвонила Любе.
— Люба, пустишь меня на три дня?
— Конечно. А что случилось?
— Ничего. Новый год у тебя хочу встретить.
— Так у меня нет ничего. Я одна, я себе только курицу собиралась запечь.
— Я всё принесу.
— Ну давай, — сказала Люба. — Раскладушки у меня нет, на диване ляжешь.
После работы Тамара зашла в «Ленту». Сёмга лежала на том же месте. Она взяла кусок, небольшой, на двоих. Мандаринов килограмм, а не ящик. Сыр, баночку икры, хлеб и маленький торт. На кассе ей опять стало весело, только теперь по-другому.
Ольга с детьми уехала в торговый центр, дома был один Игорь, он мылся. Тамара собрала сумку: халат, тапочки, зарядку, бельё на смену на три дня. Потом вырвала листок из блокнота у телефона и написала крупно: «Оля, мои ключи на столе. Продукты в магазине напротив. Вернусь второго. Тамара». Положила записку на кухонный стол, сверху ключи.
Игорь вышел из ванной.
— Ты куда с сумкой?
— К Любе. На три дня.
— К какой ещё Любе?
— С четвёртого этажа.
— А Новый год?
— У неё встречу.
— Ты с ума сошла? Олька с детьми, праздник, а ты к соседке?
— Вот и встретите. Ёлку купите, Даня поможет.
— Тома, я тебя не пущу.
— Игорь, — сказала Тамара, застёгивая сапоги. — Квартира куплена в браке на общие деньги. Значит, она наша общая, на кого бы ни была записана. Мне юрист объяснил. Так что я из своего дома ухожу сама и второго сама вернусь.
Игорь открыл рот и закрыл. Тамара взяла сумку, пакет из «Ленты» и спустилась на два этажа пешком.
У Любы была такая же двушка, только наоборот: кухня справа, зал слева. Тамара первый вечер всё время поворачивала не туда.
Тридцать первого Люба после обеда пошла выносить мусор и вернулась довольная.
— Твои ёлку тащат. Игорь и мальчишка. Кривая какая-то, на один бок.
Через час она сходила за хлебом, хотя хлеб был.
— Олька с пакетами второй раз из магазина идёт. Злая. Меня увидела, отвернулась.
Тамара засмеялась так, что пришлось сесть.
— Ты чего? — не поняла Люба.
— Не знаю, Люба. Тридцать лет я эти пакеты носила.
— Ну и хватит, — сказала Люба и пошла ставить курицу в духовку.
В девять вечера позвонила Ольга.
— Тома, где у тебя большая кастрюля? И тёрка.
— Кастрюля на антресолях, справа. Тёрка в нижнем ящике под мойкой.
— Ты хоть бы предупредила, — сказала Ольга и отключилась.
— Чего хотела? — спросила Люба.
— Кастрюлю искала.
Игорь не позвонил ни разу.
В полночь они сидели на Любиной кухне, ели сёмгу с хлебом и мандарины, по телевизору пели. Люба сказала, что давно так хорошо не встречала, с тех пор как мужа не стало. Тамара подумала, что она, пожалуй, не встречала так спокойно никогда.
Первого днём пришло сообщение от Вики: «Тёть Том, с Новым годом». И фотография. Ёлка в углу зала, действительно кривая, и Даня рядом в бумажной короне.
Второго, в субботу, Тамара поднялась к себе в одиннадцать. Дверь открыл Даня.
В прихожей стояли три чемодана, пол блестел. Тамара прошла на кухню и остановилась на пороге. Плита, которую она последний раз отмывала как следует в октябре, была белая. Раковина сияла. В холодильнике рядами стояли контейнеры: оливье, курица, нарезка, кастрюля с супом. А на дверце холодильника, под магнитом с оленем из Сургута, висела её записка.
Ольга вышла из зала с пакетом.
— Вернулась. Мы в гостиницу переезжаем, у вокзала. Игорь до десятого оплатил.
— Хорошо.
— Ты не думай, что я обиделась, — сказала Ольга таким голосом, что было ясно: обиделась. — Просто нам так удобнее. Дети на раскладушке не высыпаются.
— Конечно.
— Я тут у тебя убралась. Плиту отмыла, её, Тома, сто лет никто не мыл. Холодильник разморозила. Ключи твои на столе.
— Спасибо, Оля.
Ольга хотела сказать ещё что-то, но не сказала, только дёрнула молнию на пакете.
Вика вышла последней, с рюкзаком.
— Тёть Том, мы весь чай выпили. Я купила новый, такой же. Положила, где был.
— Спасибо, Вика.
Такси пришло через двадцать минут. Игорь отнёс чемоданы вниз, вернулся, разулся и молча прошёл в зал. Ёлка стояла в углу, кривая, на один бок, и на ней висело всё, что нашлось на антресолях, даже стеклянный огурец с отбитым хвостиком, который Тамара лет десять собиралась выбросить.
В два часа Игорь пришёл на кухню. По субботам в это время у них был обед, суп и второе, и Тамара начинала готовить с десяти утра, будто к ним ехала комиссия.
— Тома, а обедать что будем?
— Не знаю, что ты будешь. Я у Любы поела.
Игорь постоял посреди кухни. Открыл холодильник, долго смотрел на Ольгины контейнеры. Достал кастрюлю с супом, налил себе в тарелку, поставил в микроволновку. Нажал не ту кнопку, микроволновка запищала, он нажал другую.
Ни про Ольгу, ни про квартиру они не сказали друг другу ни слова. Игорь ел суп, Тамара сидела напротив и пила Викин чай. В квартире было чисто, вымыто чужими руками, и никто в ней ничего от неё не ждал.
— Соль где? — спросил Игорь.
— Там же, где всегда.
Он встал и нашёл сам.
— Пр0ваLивай tе, и объеdки свои забирайте, — выпалила невестка наглой золовке