В понедельник я вернулась с работы в начале восьмого и уже в прихожей поняла, что у нас гости. На обувной полке стояли знакомые бежевые ботинки на липучках, на вешалке висело драповое пальто с большими пуговицами, а с кухни пахло жареным луком. Значит, свекровь Нина Григорьевна опять поругалась с Борисом Ивановичем.
Случалось это раза три-четыре в год. Свёкор что-нибудь делал по-своему, Нина Григорьевна собирала сумку и ехала к сыну. Жила у нас от двух дней до недели, спала на раскладном диване в зале, по утрам рассказывала мне, какой у неё бесчувственный муж. Потом Борис Иванович приезжал с тортом, она для порядка немного ломалась и уезжала домой. Я к этим визитам привыкла примерно так же, как привыкают к летнему отключению горячей воды: неудобно, но предсказуемо.
Я повесила куртку, пошла в спальню переодеться и встала на пороге.
Кровать была перестелена. Вместо нашего серого комплекта лежало гостевое бельё в мелкий голубой цветочек, которое я достаю для Ани, когда дочь приезжает на каникулы. На моей половине, на моей подушке, лежал аккуратно сложенный байковый халат свекрови. На моей тумбочке стояли её очки в футляре, крем для рук и маленький приёмник, с которым Нина Григорьевна не расстаётся даже в ванной.
— Игорь, — позвала я.
Муж выглянул из кухни с лопаткой в руке. Вид у него был довольный, как у человека, который с утра переделал кучу дел.
— О, пришла. А у нас мама.
— Я заметила. Почему её халат лежит на моей подушке?
— А, это. Мама поспит в нашей спальне. Я уже всё перестелил, ты не беспокойся. Наше бельё на диване, я и диван разложил.
— То есть мы спим в зале?
— Ну да. Это же ненадолго. У неё спина, ты же знаешь.
Из кухни донёсся голос свекрови:
— Светочка, здравствуй, дорогая. Ты на Игорька не сердись, он сам предложил, я и не просила даже. Я на вашем диване потом неделю разогнуться не могу. А сын увидел, как я мучаюсь, и говорит: мама, ложись в спальню. Золотой ребёнок.
Золотой ребёнок стоял передо мной с лопаткой и улыбался. Я взяла его за локоть и отвела к входной двери, подальше от кухни.
— Игорь, а меня спросить ты не мог?
— А что тут спрашивать? Ей шестьдесят восемь, тебе что, жалко?
— Да при чём тут кровать. Мне обидно, что я узнаю об этом по халату на подушке. Я тут живу или в гости зашла?
— Свет, ну не начинай. Я у себя дома хозяин, могу я матери спальню уступить без всяких совещаний? Я решил, я сделал. У меня всё под контролем.
Сказал он это с такой гордостью, будто сам эту спальню и построил. Спорить при свекрови не хотелось, и я промолчала. С кухни уже звали ужинать.
За ужином Нина Григорьевна рассказала, что стряслось на этот раз.
— Ты представляешь, Света, прихожу я в субботу с рынка, а у меня в зале Тамара сидит. Борина сестра из Покровского. С двумя чемоданами и с котом в переноске. Оказывается, у неё в доме печку перекладывают и полы меняют, и Боря ей ещё в октябре сказал: приезжай, Тома, перезимуешь у нас. В октябре сказал. А я узнаю в ноябре, когда она уже на моём диване сидит и кота в моё кресло посадила.
— А Борис Иванович что говорит?
— Говорит: а что такого, сестра родная, ей жить негде. Я ему: Боря, это и мой дом тоже, ты меня спросить не мог? А он мне: а чего тут спрашивать? Нет, ты понимаешь? Сорок восемь лет вместе, а меня в собственном доме даже не спросили.
Я посмотрела на Игоря. Игорь подкладывал матери вторую котлету.
— Обидно, конечно, — сказала я.
— Вот, Светочка меня понимает. Женщина женщину всегда поймёт. А Игорь мне говорит: мам, ну Тамара же ненадолго. Мужчины, они все одинаковые.
— Мам, я просто сказал, что до весны не так уж долго, — Игорь потянулся за хлебом.
— До весны. Ты сам попробуй до весны с Тамарой. Она в шесть утра кота кормит и с ним разговаривает. Громко, как с глухим.
Диван в зале у нас старый, покупали его, когда Ане было лет пять. В разложенном виде у него посередине проходит ложбинка, и за ночь туда скатывается всё, что лежит сверху. Ане на нём всегда спалось прекрасно, потому что она спала одна и поперёк.
Мы с Игорем легли вдоль. К часу ночи муж сполз в ложбинку, к трём там оказалась и я, и дальше мы лежали плотно, без вариантов. В начале седьмого в коридоре вспыхнул свет. Дверь в зал у нас со стеклянной вставкой, так что лампа светила мне прямо в лицо.
— Спите, спите, я тихонечко, — громким шёпотом сказала Нина Григорьевна и прошла на кухню.
Через минуту там упала крышка от кастрюли. Потом зашумел чайник. Потом заработал приёмник, и свекровь стала слушать утренние новости, отвечая диктору.
— Мам, полседьмого, — простонал Игорь из-под подушки.
— Игорёк, я в шесть всегда встаю, у меня организм так привык. Ты спи, я же не мешаю.
Утром Игорь долго сидел на краю дивана и крутил шеей.
— Что-то спину ломит, — пожаловался он.
— Ну тебе-то сорок семь, — отозвалась с кухни Нина Григорьевна. — Потерпишь, молодой ещё.
Мне было сорок четыре, и меня тоже ломило. Но по этой арифметике выходило, что терпеть мне полагалось дольше всех.
Вся моя одежда висит в шкафу в спальне. Утром я постучала в собственную спальню, чтобы взять блузку. Нина Григорьевна разрешила войти, но, пока я выбирала, сидела на кровати и наблюдала, как будто я могла прихватить что-то не своё.
— Светочка, а матрас-то у вас жестковат. Вы бы помягче купили. Я всю ночь вертелась.
— На диване мягче, Нина Григорьевна. Можем поменяться.
— Ой, нет, что ты. У меня же спина.
Во вторник свекровь переложила мои вещи с тумбочки в ящик комода, потому что ей «некуда было очки положить». Вечером она объяснила Игорю, что котлеты надо делать не с панировкой, как у меня, а с размоченным батоном, как у неё, тогда они получаются пышные. Игорь согласился, что пышные лучше. Я ела свою котлету с панировкой и думала, что спорить о котлетах в чужой спальне глупо, даже если спальня твоя.
В среду у меня была вторая смена, и я никуда не торопилась. Игорь ушёл в восемь, а я сидела на кухне с кофе. Свекровь разговаривала по телефону в спальне. Говорит она всегда по громкой связи, потому что в трубку плохо слышно, и дверь, как обычно, не закрыла.
— Нет, Люда, я у сына, — рассказывала она. — Тамарка у меня дома хозяйничает, а я тут. Пусть Боря с ней теперь сам поживёт, посмотрим, надолго ли его хватит. Нет, тут хорошо. Я в спальне, Игорь с женой в зале. А чего мне стесняться? Квартиру-то мы с Борей сыну подарили, я тут как у себя. Ключи у меня свои, захотела и приехала.
Тётя Люда что-то спросила.
— А что Света? Молчит Света. А что ей говорить? Она в эту квартиру с одним чемоданом пришла. Да я Игорьку ещё из маршрутки позвонила. Говорю: перестели мне в спальне, на ваш диван я больше не лягу. Он у меня послушный, пока я ехала, всё сделал. Он маму всегда слушал.
Я допила кофе, вымыла чашку и пошла собираться. Блузку я ещё с вечера унесла в ванную на плечики, так что стучаться в спальню не пришлось.
Квартиру свёкры правда подарили. Когда родилась Аня, они продали свой садовый участок, добавили накопления и купили Игорю эту двушку. Оформили на сына дарственную, и я тогда искренне радовалась, что нам не придётся мыкаться с младенцем по съёмным углам. Потом мы её годами обустраивали. Кухню я выбирала сама и платила за неё со своих премий. Плитку в ванной клали на мои отпускные. Коммуналку мы всегда делили пополам. Но в документах на собственность меня не было, и раньше это меня как-то не задевало. Я думала, что дом — это там, где ты живёшь, а не там, где ты записан собственником.
В МФЦ я работаю специалистом по приёму документов. Оксана, моя соседка по стойке, к обеду заметила, что я зеваю чаще, чем посетители.
— Свет, ты чего такая? Не спишь?
— Ночую на диване. Свекровь в нашей спальне.
— Это как?
Я рассказала. Оксана слушала, отложив в сторону чей-то паспорт.
— Я бы на твоём месте, — сказала она, — переложила её халат на диван, а сама легла бы в спальню. И посмотрела, что будет.
— Что будет, я и так знаю. Будет скандал, а Игорь скажет, что я его мать на улицу выгоняю.
— Ну и пусть скажет. Зато ты выспишься.
Валентина Семёновна, которая у нас уже лет пятнадцать принимает документы на регистрацию жилья, повернулась на стуле.
— Подаренная квартира — его личная собственность, Света, — спокойно сказала она. — Ваш ремонт учтут, только если в суде докажешь, что он сильно поднял её стоимость, а это непросто. Ты знай на всякий случай.
— Да знаю я. Мы договоры дарения каждый день на регистрацию принимаем. Я не разводиться собралась. Я просто хочу, чтобы меня спрашивали.
— Ну, это, Свет, будет потруднее развода, — хмыкнула Оксана.
— А ты с ним поговори, — сказала Валентина Семёновна. — Только не дома. Дома у вас сейчас лишние уши.
Вечером я попросила Игоря спуститься со мной во двор.
— Зачем? Куда-то едем?
— Поговорить надо.
— А дома нельзя?
— Дома мама.
Он вздохнул, но пошёл. Мы сели в машину, мотор он заводить не стал.
— Ну, — сказал Игорь. — Опять про диван?
— Нет. Скажи мне, кто в нашей квартире хозяин?
— Я. Квартира на мне, ты же знаешь.
— Хорошо. Тогда забери у мамы ключи.
— Это ещё зачем?
— Затем, что она приезжает, когда хочет, открывает своим ключом и даже не звонит. В прошлом году пришла в субботу в девять утра, когда я была в ванной. А до этого приехала, пока нас не было, и пересыпала мне все крупы в свои банки, потому что мои ей не понравились. Если ты хозяин, попроси у неё ключи. Или хотя бы попроси звонить заранее.
— Свет, ты что. Как я у матери ключи заберу? Они нам эту квартиру подарили. Некрасиво получится, неблагодарно.
— Вот ты сам всё и объяснил.
— Ты о чём?
— О том, что квартира не твоя, а мамина. Подаренная, но мамина. Ты в ней не хозяин, а сын. А я невестка, которая пришла с одним чемоданом.
— Это кто тебе такое сказал?
— Мама твоя. Тёте Люде, по громкой связи, сегодня утром. И ещё рассказала, как позвонила тебе из маршрутки и велела стелить ей в спальне. А ты всё сделал, пока она ехала.
Игорь долго ничего не отвечал.
— Ну позвонила, — сказал он наконец. — И что? Мне надо было с матерью ругаться? Она и так на взводе, с отцом поцапалась.
— Значит, её расстраивать нельзя, а меня можно просто не замечать. Я же всё равно промолчу.
— Свет, я не думал, что ты так воспримешь.
— Вот именно. Тебе сказали, ты сделал. А мне потом рассказал, что сам решил, что ты хозяин и у тебя всё под контролем. Игорь, мне не диван обидно. Мне обидно, что я двадцать один год живу в этой квартире, кухню сама выбирала, плитку на свои отпускные клала, а узнаю, что меня из спальни выселили, по маминому халату.
— И что ты хочешь? Чтобы я маму на диван переложил? Она обидится и уедет, а там Тамара с котом.
— Я хочу, чтобы ты перестал мне рассказывать, что ты хозяин, пока ключи у мамы и решения тоже у мамы. И чтобы в следующий раз ты меня спросил. Я бы, может, и сама ей спальню уступила, мне не жалко. Мне надо, чтобы меня спросили.
— Ладно, — буркнул Игорь. — Я с ней поговорю.
Он, конечно, не поговорил.
В четверг утром я постучала в спальню.
— Нина Григорьевна, можно я возьму из своего шкафа свои колготки?
— Бери, конечно, что ты спрашиваешь?
— Из вежливости. Я ведь тут, оказывается, на птичьих правах.
Свекровь ничего не сказала, но вечером пожаловалась Игорю, что я с ней разговариваю «каким-то тоном».
В обед позвонила Аня.
— Мам, мне бабушка звонила. Говорит, ты с ней сквозь зубы разговариваешь. У вас там что?
— Бабушка у нас живёт. В спальне.
— Подожди. А вы где?
— В зале, на диване.
— На нашем, с ямой? Мам, я на нём больше трёх ночей подряд не выдерживала, а мне двадцать один. Хочешь, я папе позвоню?
— Не надо, Анют. Мы сами разберёмся.
— Ну смотри. Только ты не молчи там, ладно? Ты всегда молчишь, а потом расстраиваешься.
Дочь у меня выросла наблюдательная.
В пятницу я пришла с работы, переоделась в ванной и села в зале на тот самый диван с книжкой.
— Свет, а ужин? — спросил Игорь.
— А я сегодня не готовлю.
— Почему?
— Я подумала: раз я тут не хозяйка, а с чемоданом пришла, значит, я гостья. А гостей хозяева кормят.
Игорь постоял посреди зала и посмотрел в сторону спальни. Нина Григорьевна поджала губы и пошла жарить картошку. Картошка вышла пересоленная, но за столом ели молча, и никто не жаловался.
В субботу в одиннадцать утра в дверь позвонили. Не открыли своим ключом, а именно позвонили, и я подумала, что это соседка снизу. На площадке стоял Борис Иванович с пакетом мандаринов и коробкой зефира.
— Здравствуй, Светлана. Нина у вас?
— У нас. Проходите.
Свёкор у меня человек простой и немногословный. Он прошёл на кухню, сел на табуретку и положил зефир на стол. Нина Григорьевна вышла из спальни в своём байковом халате и встала в дверях.
— Чего приехал?
— За тобой. Поехали домой.
— А Тамара?
— Тамару я к Лене отвёз, к дочке её. Лена её с самого начала к себе звала, это Тома сама к нам захотела, у нас, говорит, магазины ближе. Нин, неправ я был. Надо было тебя спросить. Дом и твой тоже.
Нина Григорьевна просияла и повернулась ко мне.
— Вот. Слышишь, Света? Дошло наконец. Я ему всю неделю твержу: в своём доме жену надо спрашивать.
— Конечно, Нина Григорьевна. Я с вами полностью согласна.
— Ещё бы. Ты ж женщина, понимаешь.
— Вот и я о том же. Я тоже неделю на диване сплю, потому что меня в моём доме не спросили.
На кухне стало тихо. Борис Иванович посмотрел на жену, потом на сына.
— Это ещё почему?
— Мама в спальне, — сказал Игорь. — У неё спина.
— Это ты, что ли, так решил?
Игорь посмотрел на мать, потом на меня.
— Мама сказала стелить.
— Ну и сказала, — Нина Григорьевна сложила руки на груди. — Я что, у родного сына в квартире не могу по-человечески поспать? Мы эту квартиру, между прочим, им подарили.
— Раз отдали, Нина, значит, она уже не наша, — сказал Борис Иванович. — В подаренном не командуют.
— Боря, ты на чьей стороне?
— На своей. Я неделю один с Томой и с котом прожил, мне теперь всё ясно.
Он полез в карман куртки, достал связку, снял с кольца два ключа и положил на стол перед Игорем.
— Это мои. Мне они без надобности, я к вам без звонка сроду не ездил. А ты, Нин, со своими сама решай.
— Ещё чего. Я, значит, к родному сыну буду в дверь звонить, как чужая?
— Звонить, мам, это не как чужая, — сказал Игорь. — Это как все.
Нина Григорьевна посмотрела на сына так, будто впервые его разглядела. Потом развернулась и ушла в спальню собираться. Собиралась она шумно, с хлопаньем дверцы шкафа и с громкими разговорами самой с собой о том, что вырастила неблагодарного. Минут через двадцать она вышла в пальто и с сумкой.
— Поехали, Боря. Тут меня, оказывается, не ждут.
— Что вы, Нина Григорьевна, вам тут всегда рады, — сказала я. — Только звоните заранее.
— Халат я на подушке оставила, — сказала она, не глядя на меня. — Мне его туда-сюда возить неохота.
Ключи она так и не отдала.
В прихожей, пока жена спускалась к лифту, Борис Иванович задержался и тихо сказал:
— Ты на неё не обижайся, Светлана. Она отойдёт. Она всегда отходит.
— Я знаю, Борис Иванович. Спасибо вам.
— Мне-то за что? Я сам недавно такой же был.
Когда дверь за ними закрылась, Игорь пошёл в спальню и стал снимать с кровати бельё в голубой цветочек. Снимал старательно, как будто от этого что-то зависело. Потом взял с моей подушки сложенный халат и остановился.
— Его куда?
Я достала из кладовки пакет и протянула ему.
— Сюда. Отвезёшь маме, когда к ним поедешь. Заодно спросишь про ключи.
— Свет, ну она же обидится.
— Ничего страшного. Папа сказал, она всегда отходит.
Игорь вздохнул, положил халат в пакет и повесил его на ручку входной двери. Потом вернулся, постоял в дверях спальни и спросил:
— Свет, а можно я завтра Серёгу позову? Там наши играют, хоккей.
— Можно.
— Я так, на всякий случай спросил.
— Я поняла. Зови. Только диван после вас я сама застелю. Я его теперь хорошо знаю.
Игорь засмеялся впервые за неделю. Я переложила свою подушку обратно на свою половину кровати и пошла снимать с дивана наше бельё.
Муж запретил помогать моей матери с ремонтом: «Пусть сама». Наутро попросил у меня денег на крышу дома свекрови