«Лид, это твоё бельё в чёрном пакете»: муж отдал нашу спальню сестре, пока я ходила за хлебом

Пока я ходила за хлебом, муж отдал нашу спальню сестре

— Лид, это твоё бельё. Я в чистый мешок сложил, — сказал Костя и протянул мне чёрный пакет. — Только ты его с тем, что у мусорного ведра, не перепутай.

Я стянула зубами варежку и взялась за узел. Из мешка торчала бретелька моего лифчика.

В спальне Костина сестра Юля протирала пустой ящик моего комода. Свекровь, Нина Григорьевна, снимала с нашего одеяла пододеяльник. У двери стоял чужой матрас, свёрнутый и перетянутый двумя ремнями.

— Костя, зачем вы полезли в мои вещи?

— Мам, дай ей хоть раздеться. — Юля повернулась ко мне. — Лид, за комодом розетка рабочая? Мне потом сюда ночник надо будет.

Две недели назад мы похоронили Раису Матвеевну, их с Костей бабушку. Её комната ещё стояла как была. Я даже очки с тумбочки не убрала. Теперь нам с мужем полагалось спать в бабушкиной комнате. Юля с Пашей займут нашу спальню. В большой, где стояла моя швейная машинка, к весне устроят детскую.

План я выслушала в одном сапоге. Так и стояла, прижав пятку в чулке к другой ноге.

— Кто тебе сказал, что я согласна? — спросила я Юлю.

Она перестала тереть ящик.

— Костя сказал. В среду ещё. Я три раза переспросила, честное слово.

Юлин муж Паша молча забрал у меня хлеб. Костя скрылся в ванной. Зашумела вода.

Я сняла второй сапог и положила мешок на нашу кровать, на голое одеяло.

— Лидочка, не начинай при Юле, — сказала свекровь. — Ей и так из-за переезда который день не спится. И потом, три года вы у моей мамы прожили. Я хоть раз постучалась, попросила с вас за квартиру?

Был за эти три года один вечер, когда я за многое отдала бы, чтобы она постучалась.

Костина бабушка попала в больницу в конце октября. Мы тогда ещё не расписались и снимали однушку за автобусным парком. Он там работал слесарем, я шила в мастерской у рынка. Копили на подержанную машину. У меня на подоконнике рос укроп в обрезанной бутылке. Когда съезжали, Костя вёз его у себя на коленях.

После инсульта Раиса Матвеевна могла сесть только с поддержкой. Выписку назначили на пятницу. Накануне мы собрались у неё на кухне и поделили неделю.

Нина Григорьевна, которая пекла хлеб в ночную смену, взяла два своих выходных. Костя обещал подменять меня по вечерам. Юля вызвалась по субботам. Вышло так складно, что я сама предложила перебраться к бабушке. На первое время.

В ту пятницу Нина Григорьевна вымыла матери голову. Юля дважды сбегала в аптеку за шампунем, который не надо смывать. В первый раз схватила не тот.

Мы с Костей мучились с простынёй, которую постелили поперёк кровати, и Раиса Матвеевна впервые после больницы засмеялась. К вечеру от бабушки пахло персиками, а в холодильник уже не влезала даже пачка масла.

Первой выпала Юлина суббота. Её напарница с мясного прилавка сломала руку, Юля попросила подождать недели три. Потом я перестала спрашивать. Свекровь всё чаще звонила после ночной и говорила, что вот сейчас чуточку полежит. В следующий раз мы с ней обычно разговаривали уже вечером.

Костя первое время торопился домой. Раз приволок из парка старое автобусное сиденье, сказал, что приделает поручни и получится кресло для мытья. Раиса Матвеевна посмотрела на драный дерматин и выговорила по слогам:

— Мне ещё билет покупать?

Мы хохотали все трое. Костя всё-таки заказал нормальное сиденье для ванны, и бабушка потом долго думала, что оно стоит двести рублей. Столько, по её мнению, можно было без глупостей потратить на кусок пластмассы.

Хуже всего было то, что каждый пропуск по отдельности я понимала. У свекрови давление, у Юли инвентаризация, у Кости по морозу полпарка не заводится.

Обидно стало, когда на годовщину нашего знакомства он положил передо мной два билета в кино. Я спросила, кто посидит с бабушкой. «А ты не договорилась?» — удивился он. Вот такой был сюрприз.

В мастерской мне разрешили забирать работу домой. Брюки укоротить, заменить молнию, заштопать карман, из которого вечно выпадает мелочь. Закройщица жила через два подъезда и приносила заказы по пути с работы. С этих денег я платила по квитанциям, покупала бабушке продукты и лекарства. Костя покупал остальное.

Если я засиживалась за машинкой допоздна, бабушка стучала ложкой о спинку кровати. Это у нас значило «иди уже спать, хватит стрекотать».

В тот вечер, когда я ждала свекровь, у меня разнесло щёку. Зуб ныл со вторника. В дежурной стоматологии ответили, что примут до восьми. Костя был на смене, Юля трубку не взяла. Нина Григорьевна выслушала меня и сказала:

— У меня тесто на пирожки уже подошло. Куда я целый таз дену? Костя-то у тебя когда придёт?

Бабушка к тому времени говорила уже внятно, хотя и с паузами. Подвинула к себе мой телефон.

— Набери Фаину. Со второго этажа.

Соседка поднялась через пять минут. Когда я вернулась, они ели нарезанное дольками яблоко и смотрели фигурное катание. Фаина махнула мне рукой, чтобы я не загораживала экран. Я отошла и чуть не расплакалась. Можно было хоть полвечера простоять здесь, за их спинами. Они бы и не заметили.

Позже мы с Фаиной договорились, что дважды в неделю она подменяет меня на пару часов. Я платила, сколько могла. Раиса Матвеевна иной раз сама напоминала мне, что пора уходить, а однажды сказала:

— Вы с Нинкой вечно из-за меня теперь шепчетесь. Со мной бы хоть кто-нибудь об этом поговорил.

Я спросила, о чём она хочет поговорить.

— Где мне жить, если ты устанешь.

Я по привычке сказала, что всё хорошо, я справляюсь. Она отвернулась к стене. Впервые мне пришло в голову, каково это — лежать между окном и шкафом и каждый день слушать, устали от тебя сегодня или ещё не очень.

Субботним утром я заварила чай и села у неё в ногах. Мы проговорили почти до обеда. Она призналась, что боится второго инсульта. Я призналась, что скоро свихнусь, если так и буду вздрагивать всякий раз, когда мне захочется выйти за дверь.

До того утра я знала, сколько сахара класть ей в кашу, какую ногу труднее просунуть в штанину и где натирает шов. А что она всякий раз слышит, когда я вру ей про «всё хорошо», даже не догадывалась.

Под конец она попросила достать с полки записную книжку. Там остался номер нотариуса, у которого она оформляла квартиру после смерти мужа.

— Куда это положить-то? — спросила свекровь. Я подняла голову. Она протягивала мне наш пододеяльник, свёрнутый шов к шву.

— Юль, а надолго вы сюда собрались?

— А какой ей смысл туда-сюда таскаться? — ответила за неё мать. — Тут Юльке до работы пешком. Поликлиника во дворе. Родит, я после смены зайду с коляской погулять.

Я уже слышала от неё это «после смены зайду».

Я заглянула в ванную. Костя стоял, согнувшись над раковиной. На костяшках у него даже после отпуска оставались тёмные пятна. Когда-то я тёрла их половинкой лимона, а он терпел, хотя щипало.

— Ты сказал Юле, что я согласна?

Он выключил воду.

— Хозяйка им плату на восемь тысяч подняла. А Паше на складе смены урезали. Лид, сестра позвонила, плачет в трубку. У меня первый племянник будет. Что я ей скажу?

— «Спрошу Лиду». Два слова, Кость.

— Я думал, ты всё равно разрешишь. Только сначала мы неделю ругаться будем. А так они уже с вещами.

Я постояла ещё немного. Думала, он сообразит, что сейчас сказал. Костя потянулся за полотенцем.

В коридоре Паша спрашивал Юлю, поднимать ли шкаф. Дверцы и боковины ещё лежали в машине, его брат ждал внизу.

— Паша, ничего больше не носите. Комнату я не отдам.

Юля опустилась на край кровати.

— Кость, ты с Лидой вообще разговаривал? Ты же мне написал: «Сдавай ключи».

Костя вышел из ванной. Увидел её лицо, остановился.

— Мы их сегодня утром отдали, — объяснила она мне. — Хозяйка уже залог вернула.

Нина Григорьевна бросила пододеяльник на кровать и встала рядом с дочерью.

— Мне непонятно, что мы теперь у Лиды выпрашиваем. Мама моя до самой смерти была здесь хозяйкой. Кроме меня, у неё детей не было. Захочу — дочку сюда пущу, захочу — сыну оставлю.

— Мам, — сказал Костя. — Ты не знаешь.

Муж посмотрел на меня, и я привычно пошла в большую комнату за документами. На полпути остановилась.

— Скажи матери сам. Ты всё знаешь.

Костя несколько секунд смотрел в пол. Потом сел рядом с сестрой. Матрас скрипнул под их тяжестью.

— Ба ещё при жизни квартиру на Лиду оформила. По договору пожизненного содержания. Я выписку видел.

Свекровь положила мне руку на плечо, повернула к себе.

— Когда?

— В мае, через полгода после больницы. Мы с Костей в августе того года расписались. У меня уже была выписка на моё имя.

Нина Григорьевна убрала руку. Юля смотрела на Костю. Паша вышел на площадку звонить брату.

— При мне мать слова иной раз выдавить не могла, — сказала свекровь. — А тут взяла и всё тебе отписала?

Нотариус приезжал дважды. В первый раз они с Раисой Матвеевной говорили наедине. Я ждала у Фаины этажом ниже. Бабушка хотела до конца жить у себя и точно знать, кто купит продукты, заплатит за свет, наймёт помощницу, если однажды я сама заболею. Всё это я брала на себя, а квартира переходила мне.

Во второй приезд мы подписали договор. Когда право зарегистрировали, я показала Косте выписку. Он перевернул лист, хотя на обороте ничего не было. Попросил пока не говорить его матери.

— Она к бабке прибежит выяснять, чем ей родная дочь не угодила. Ну зачем старому человеку это выслушивать?

Я согласилась. Мне и самой было страшновато объясняться с Ниной Григорьевной. Теперь-то я жалела. Тогда она могла спросить у матери всё, что хотела.

— Покажи, — сказала свекровь.

Я принесла выписку. Она надела очки, посмотрела на дату и вернула мне лист.

— Она хоть спрашивала обо мне? — вдруг совсем другим голосом сказала свекровь.

— Спрашивала. Особенно по воскресеньям. У вас раньше был выходной в воскресенье, она всё забывала, что график поменялся.

— А ты почему не позвонила, не сказала, что мать ждёт?

— Поначалу звонила. Помните, вы ещё просили не звонить после ночной?

Мне захотелось рассказать ей, как последним летом бабушка снова сама чистила картошку. Я ставила ей на колени миску, и с каждой картофелины кожура сходила одной длинной лентой.

Свекровь подняла сумку и застегнула на ней все молнии.

— Я ещё узнаю, как такое можно оформить, когда человек с кровати не встаёт.

— Узнайте. Сказать вам, к кому мы обращались?

Она качнула головой. За дверью Паша говорил брату по телефону, что сейчас всё снесёт обратно.

— У мамы на кухне наш старый диван раскладывается, — сказала Юля мужу, когда он вернулся. — Недельку поспим. Завтра буду звонить по объявлениям.

Юля выжала тряпку над раковиной, повесила сушиться.

— Там только вода, без химии. Как высохнет, можно складывать. Лид, я правда думала, ты знаешь.

Свекровь пошла за ними. У порога задержалась, спросила, можно ли взять из маминой комнаты жестяную банку с пуговицами. В детстве они с матерью играли в магазин, и пуговицы у них были деньгами.

Я принесла ей банку. Она привычно нажала большим пальцем на вмятину в крышке, подцепила ногтем край. А я-то три года открывала её ложкой.

Когда мы остались вдвоём, Костя потянулся к чёрному мешку на кровати.

— Оставь. Я сама.

— Давай хоть одеяло заправим. Одной же неудобно.

— Ты сегодня к маме поезжай, ладно?

— Лид, ну они же уехали. Ну, дурак. Ну, ляпнул. Я же не знал, что они сразу хозяевам ключи сдадут.

Я достала из его куртки телефон, положила рядом с ним на кровать.

— Прочитай, что ты ей в среду написал. Ты же сам велел сдавать ключи. Как ей ещё тебя понимать?

Он не взял телефон. Собрал смену белья, бритву, зарядку. Ночевать поехал к приятелю из парка.

Через несколько дней пришёл за остальными вещами. Мы ещё пытались разговаривать. Только он всякий раз возвращался к тому, что в итоге никто ведь ко мне не въехал. А я никак не могла ему объяснить, почему мне от этого уже не легче.

Зимой мы развелись. Юля сняла квартиру в соседнем районе, весной родила мальчика. На первой фотографии он морщился, будто ему поднесли ложку с горьким лекарством. «Весь в бабу Раю», — написала я. Юля ответила смеющейся рожицей.

Я вернулась в мастерскую. Первое время девчонки хохотали, потому что в обед я доедала суп за три минуты и тут же вскакивала. Потом привыкла, что можно ещё посидеть с ними за столом.

А тем ноябрьским вечером мешок с бельём так и остался на кровати. Я отрезала себе горбушку, и тут до меня дошло, кому я весь день хотела обо всём рассказать. Принесла табуретку в бабушкину комнату, села на своё обычное место.

— Вот так я сегодня за хлебом сходила, Раиса Матвеевна.