Нижнюю полку в поезде я оплатила заранее. В купе меня попросили поменяться ради взрослого сына, который «не любит высоту»

Женщина с палочкой заглянула в купе и прочитала номер на моём билете вслух, через моё плечо.

— Одиннадцатое, нижнее. Значит, вы. Мы к вам с просьбой.

Я как раз задвигала под сиденье сумку, в которой звякнули три банки варенья для сестры. Куртку снять не успела. Поезд ещё стоял, за окном ходили провожающие с пакетами.

— Мой сын на десятом, на верхней. Он высоту не любит. Давайте вы наверх, а он на ваше место.

За её спиной в коридоре стоял мужчина с двумя сумками. Он смотрел в пол и, похоже, мечтал оказаться на другой платформе.

— Я брала эту полку три недели назад, — сказала я. — Нижняя стоила три девятьсот, верхняя три сто.

— Так мы разницу вернём! Восемьсот рублей, прямо сейчас.

Она уже открывала сумочку.

Восемьсот рублей мне были не нужны. Я хотела лечь на ту полку, которую выбрала.

— Вы одна едете, — продолжала она. — Вам что нижняя, что верхняя.

— Мне не всё равно.

— А ему не всё равно ещё сильнее. С детства так. В лагере слез ночью с верхней и до утра просидел в коридоре.

— Мам, — сказал мужчина. — Не надо.

Он поднял голову и посмотрел на меня.

— Я не боюсь высоты. Я её не люблю, это разные вещи. Я решил ехать с мамой в последний момент, а нижних уже не было. Сам виноват.

— Видите, сам признаёт, — сказала мать мне.

Она села на девятое, нижнее, и поставила палочку к стенке.

— У вас тоже нижняя, — сказала я. — Почему?

— Я свою взяла ещё в сентябре. Наверх мне не залезть.

— Значит, тоже заранее.

Попутчик с двенадцатого, тоже верхнего, стоял у столика и листал телефон. Теперь он убрал его в карман.

— Я вот тоже наверху, и ничего. Билет есть билет. Но человека жалко, тут не поспоришь.

— Жалко, — сказала я. — Только полку выбирала я, а не он.

Мать поджала губы.

— У меня пенсия двадцать шесть тысяч, — сказала она. — А я вам даю тысячу двести. Вы это понимаете?

— Я вас не просила.

— Берите.

Она достала тысячную и двухсотку и положила на столик, прижав пальцем.

Четыреста сверху к разнице. Я прикинула: поезд шёл до утра, часов десять с лишним, выходило меньше сорока рублей в час. Спать на верхней за такие деньги мне ещё не предлагали.

Я встала на ступеньку у столика, взялась за холодную перекладину и заглянула на десятое. Матрас скатан рулоном, потолок так близко, что можно упереться ладонью. Лампочка в стене тихо гудела.

— Ну? — сказала мать.

— Дайте подумать.

— Чего тут думать?

Я слезла и села на свою полку. Ладони пахли железом.

Один раз я уже поменялась. Лет десять назад мы ехали с мужем в плацкарте к его родне, и сосед по отсеку попросил уступить место: ему с женой хотелось лечь рядом.

Я согласилась. Мне досталась боковая у туалета. Дверь хлопала до утра, пахло хлоркой, под потолком мигала лампа.

Утром муж сказал одну фразу:

— Ты бы хоть спросила, что взамен.

Я не спросила. Мне было неловко отказывать людям, которые смотрят просительно.

В купе заглянул проводник с охапкой пакетов с бельём.

— Что за шум?

— Меняться просят, — ответил попутчик.

— А другой нижней у вас нет? — спросила я. — Хоть в соседнем купе.

— Вагон под завязку, ни одной свободной. — Он раскладывал пакеты по полкам. — По билетам вы у меня все записаны. Кто где спит, мне без разницы, лишь бы к утру были на месте. Чай будете?

— Скажите ей! — повернулась к нему мать.

— Я вам не судья. Два чая или три?

Поезд дёрнулся и пошёл, перрон поплыл назад. Мужчина закинул большую сумку на своё десятое и взял куртку.

— Я в коридоре посижу. Мам, хватит.

— Пусть сидит здесь, у столика, — сказала я. — Хоть до утра, чай выпьет. Но спать я лягу на своей.

— Сидеть — не спать, — сказала мать.

— Тут она права, — тихо заметил попутчик.

Я и сама это знала.

— Ещё чего. — Мать смотрела на попутчика, будто меня в купе уже не было. — Она согласится. Видно же, человек нормальный.

Я уже открыла рот, чтобы сказать «ладно». Слово стояло у самых зубов.

— Не поменяюсь, — сказала я.

Мать ничего не ответила. Тысячную и двухсотку она сгребла со столика в сумочку, и замок щёлкнул громко, на всё купе.

— Сами когда-нибудь попросите, — сказала она в стенку. — Посмотрим.

— Извините за маму, — сказал её сын и вышел в коридор.

— Ну и правильно, — тихо сказал попутчик и опять достал телефон.

Свет притушили в начале двенадцатого. Бельё в пакете было прохладным и чуть влажным, наволочка пахла порошком и хлоркой.

Мать легла лицом к стенке, и по её дыханию было слышно, что она не спит.

Сын сидел в коридоре на откидном сиденье, куртка на коленях. Сквозь стекло двери его силуэт то пропадал, то появлялся: поезд проезжал освещённые станции.

Попутчик на двенадцатом храпел ровно, как включённый холодильник. Колёса стучали на стыках.

— Вы не спите? — шепнула мать в темноту. — Он в том лагере тогда никого не позвал. Просидел до подъёма, а я узнала от вожатой через неделю.

Я сделала вид, что сплю. Варенье под полкой тихо звякнуло на стыке.

Я лежала и думала, что если бы мать с самого начала спросила по-человечески, я бы, возможно, согласилась. «Видно же, нормальный» меня и остановило. Решение было моё, а в коридоре сидел он.

Около часа я решила: если он постучит, уступлю. Он не постучал.

В третьем часу я встала в туалет. В коридоре горела дежурная лампа, на полу лежал жёлтый квадрат света. Сын спал сидя, голова упала на стекло, куртка съехала на пол.

Я подняла её и положила ему на колени. Он не проснулся.

Легче мне от этого не стало. На свою полку я вернулась на цыпочках и долго устраивалась в темноте.

В восьмом часу меня разбудил свет в окне. Мужчина зашёл за сумкой, постоял и поставил на мой столик стакан в подстаканнике.

— Это от меня, не от мамы. Она ещё сердится.

— Вы всю ночь просидели?

— Часа три подремал сидя. Нормально. За куртку спасибо.

Я не ответила. Он взял сумку и вышел.

Мать смотрела в окно и не повернулась.

Чай был сладкий, а я пью без сахара. Допила до дна и вернула стакан проводнику сама.