– Учитесь, мужики: жена пашет, а я отдыхаю! – сказал мой муж Юра на всю веранду, и сказал это ровно в ту минуту, когда я толкнула калитку коленом.
Руки у меня были заняты. В одной клетчатая сумка, в другой синяя, и обе я несла от остановки пригородного автобуса двадцать минут пешком по жаре.
За столом на веранде засмеялись трое рыбаков. Громче всех смеялся Жора с соседней улицы, у него густые брови сходятся над переносицей в одну линию толщиной в палец, и когда он хохочет, эта линия ползёт на лоб.
Юра не встал. Он лежал в гамаке цвета морской волны, который висит у нас между правым столбом веранды и старой грушей. Деревянные распорки гамака поскрипывали в такт его дыханию.
Грушу эту папа привил сам, в первое же лето на участке: на одну из веток посадил черенок другого сорта. Каждый август на ней созревают плоды двух видов, и соседи до сих пор ходят смотреть.
Я поставила сумки на дорожку и не сразу смогла разогнуть пальцы. Ручки врезались так, что на ладонях остались белые полосы.
А машина Юры стояла у забора со стороны улицы. Чистая, с ключами в его кармане. Встретить меня с автобуса ему и в голову не пришло.
– Рим, ты наживку взяла? – крикнул он из гамака.
– Взяла.
– Вот! – Юра поднял палец и повернулся к мужикам. – Я же говорю: золото, а не баба.
– Степановна, а чего ты пешком-то? – спросил Жора. – У Палыча ж машина под забором.
– А чего ей машина? – ответил за меня Юра. – Она у меня привычная, всю неделю по полям бегает. Ей двадцать минут по товариществу как прогулка.
Мужики одобрительно загудели. Я подняла сумки и пошла в дом мимо гамака. Юра подвинул ногу, чтобы я его не задела.
Меня зовут Римма Степановна. Я инженер-геодезист в частной кадастровой фирме. Всю неделю я хожу по чужим участкам с вешкой и прибором, а в пятницу еду пахать на свой.
Летом от поля у меня руки тёмные ровно до середины плеча, где кончается рукав рабочей футболки, а выше кожа белая. Будто я надела длинные перчатки и забыла их снять.
На столе среди тарелок с огурцами лежал новый спиннинг с японской катушкой. Мужики передавали его из рук в руки, гладили катушку большим пальцем и цокали.
Я знала, сколько он стоит. В среду я перевела Юре двадцать шесть тысяч. Он позвонил вечером и сказал:
– Рим, у меня до пенсии пусто. Переведи, а? Там такой спиннинг, мужики обзавидуются.
И я перевела. Прямо с телефона, стоя в поле у чужой межи, пока напарник собирал треногу. Даже не спросила, зачем ему ещё один.
Теперь этот спиннинг обмывали. Обмывали при мне, на моей веранде, и Юра рассказывал, какой у катушки ход и как она поёт на забросе.
Голос у него в такие минуты поднимается на полтона и звенит. Со мной наедине он говорит ниже и лениво, а при мужиках становится тамадой на чужой свадьбе.
Я разобрала сумки. Мясо для его рыбаков, хлеб, сметана, банка опарыша, которую он заказал мне купить в городе. Эту банку я везла в сумке рядом с хлебом.
– Рим, мужикам картошечки бы ещё, – сказал Юра, когда я выложила мясо на доску. – И рыбу пожарь, Жора окуней принёс.
Весь вечер я чистила рыбу, стояла над сковородкой, подавала, собирала кости, мыла посуду в тазу. Юра за всё это время поднялся из гамака один раз: показать мужикам, где у него сошёл лещ.
Лицо у меня горело. Не от плиты, хотя готовим мы прямо на веранде, и в июле там как в бане. Горело оттого, что трое чужих мужчин смотрели на меня и смеялись вместе с моим мужем.
Неужели я так выгляжу со стороны? Женщина с сумками, которая всё делает молча, а муж в гамаке рассказывает про неё анекдоты?
Юра на пенсии третье лето. Сорок лет он отстоял у печи на литейном участке, вышел мастером, и я честно надеялась, что теперь станет легче. Думала, наконец возьмёт лопату.
Он взял гамак.
Когда мужики ушли, я села к краю стола и разложила квитанции. Свет за июнь, членские взносы. Я убрала их в картонную папку из-под межевых планов, у неё на корешке моей рукой маркером выведено «ДАЧА».
– Опять бумажки, – сказал Юра, зевая. – Рим, ты и на даче на работе.
– А кто платить будет?
– Моя пенсия на мои нужды, – ответил он сразу. Видно, давно приготовил. – Бензин, наживка, мужикам пиво. Я своё у печи отпахал, теперь отдыхаю.
На нём был рыбацкий жилет цвета хаки. Однажды я от нечего делать пересчитала на нём карманы, их двенадцать. И ни в одном нет ни рубля, я это тоже знаю.
Наутро, в субботу, он ушёл на утренний клёв. Он уходит в пять и сидит до полудня, это у него как служба.
А я пошла в теплицу. Вода у нас в товариществе по вторникам и пятницам вечером, в остальные дни поливаешь из бочки ведром. Я натаскала воды, прополола огурцы и стала подвязывать помидоры.
В теплице пахло нагретым поликарбонатом. Пот лился в глаза, и я вытирала его плечом.
– Римма! – позвали из-за забора.
Над смородиной показалась белая панама. Это Альбина Ивановна, соседка по участку. Она мне ростом до плеча, и из-за кустов у неё видна одна макушка.
Мы с ней здороваемся через сетку с моей юности. Альбина давно на пенсии, полжизни краном баржи в речном порту разгружала, а теперь воюет со смородиной.
Она подошла к забору и вытерла ладони о фартук. Ладони у неё тёмные от земли до самых запястий.
– Слышала я вчера твоего, – сказала она. – Жена пашет, а он отдыхает. Ой, Римма, Римма. Ты у него как батрачка, девка.
– Да он шутит, Альбина Ивановна.
– Шутит! Мой тоже шутил. А потом ушёл к другой, а участок мне оставил с долгами. Я хоть знала потом, на кого горбачусь. На себя.
Я промолчала и затянула узел на помидорной плети сильнее, чем надо.
– Слушай, – Альбина понизила голос. – Яна моя, сестры моей дочка, всю весну дачу ищет. Чтоб у воды, для мальчишки. А всё или дорого, или болото. Продай ты эту дачу.
– Папину? – я даже выпрямилась. – Никогда.
– Ну-ну, – сказала Альбина. – Только ты подумай, девка, кому ты тут спину гнёшь. Он твоих помидоров и не ест, ему лишь бы окунь.
Она ушла за смородину, и панама долго мелькала между кустами.
В полдень Юра вернулся с реки. В ведёрке у него плавали три окунька, он поставил его на крыльцо и сразу лёг в гамак.
– Рим, обед скоро? Мужики вечером опять придут, спиннинг не весь обмыли.
– Юра, может, ты хоть вечером помидоры польёшь? Я с утра ведром из бочки ношу.
– Рим, у меня спина. Я с пяти утра на ногах. – Он повернулся на бок. – Польёшь сама, тебе ж нетрудно, ты молодая ещё.
Молодая. Мне до своей пенсии ещё работать и работать, а спина у меня к вечеру субботы не гнётся совсем. Но он так говорил всегда, и я всегда поливала.
Вечером Юра снова лежал в гамаке, а я снова таскала воду. Лейка звякала о край бочки, и ни один из нас не сказал другому ни слова.
В воскресенье я уехала в город. Сумки на обратную дорогу были пустые, сложенные одна в другую.
В автобусе я стала считать, сколько сумок перевезла за это лето. Сбилась на июне.
Дома я достала полевой журнал.
***
Полевой журнал – это обычная тетрадь в клетку, так я зову её по рабочей привычке. На работе мы заносим туда каждую точку съёмки, а я дома точно так же записываю каждую трату по даче.
Веду её давно, сама уже не помню зачем. Наверное, чтобы руки были при деле.
В воскресенье вечером, уже в городской кухне, я разложила на столе тетрадь и папку. Чайник закипел и выключился, а я так и не встала его налить.
Участок папа выбирал сам: обошёл с рулеткой всё товарищество и взял тот, что ближе к речке. Дом он строил своими руками в тот год, когда я окончила техникум, а я, девчонка, таскала ему доски и подавала гвозди.
Папа копал, пилил, ставил забор. А мама сидела на веранде с книжкой. Он так и говорил всем:
– Я эту дачу для матери строю. Чтоб она отдыхала.
И мама отдыхала. Я это помню очень хорошо: её босые ноги на скамеечке и папа внизу с тачкой.
Когда папа перестал садиться за руль, он оформил дачу на меня дарственной. Мама подписала согласие у нотариуса. Уже который год они живут у моего брата на юге, к теплу поближе, и звоню я им по субботам.
Наш сын Костя живёт в Москве. Весной он сказал мне по телефону:
– Мам, продай ты её. Ты же там надрываешься, а мне она не нужна.
Я тогда на него обиделась. Как можно продать дом, который дед строил?
Теперь я листала журнал страницу за страницей. Членские взносы. Свет. Налог на участок. Сетка на заборе. Теплица. Семена. Бензин для его машины. Мясо для его рыбаков. Опарыш.
И на каждой странице выходило одно: плачу я. Даже за его рыбалку.
Моя зарплата больше его пенсии, и я как-то не заметила, когда «больше» превратилось во «всё».
Я прищурила левый глаз. Так я делаю над окуляром, когда прикидываю расстояние до вешки. И на чистой странице написала: «Объект: участок шесть соток, дом с верандой, теплица».
Не «папина дача». Объект.
Мне стало стыдно перед папой. А потом стыд прошёл, и на душе сделалось очень спокойно.
В папке среди чеков лежал ещё один. Длинный, выгоревший, из строительного гипермаркета. На нём было написано: «Гамак с распорками, цвет морская волна».
Я купила его себе весной того года, когда Юра ушёл на пенсию. Я тогда долго выбирала, ездила в магазин после работы, мне хотелось лежать в нём по вечерам под папиной грушей и ни о чём не думать.
Юра лёг в него первым же вечером. С тех пор так и лежит.
А я так ни разу и не полежала. Когда мне было? В субботу грядки, в воскресенье автобус.
Я посидела над тетрадью ещё немного. Почти все мои выходные уходят на эту теплицу и на его мясо. А сколько их у меня осталось, пока я ещё могу таскать сумки?
Почему я молчала? Сама не знаю. Наверное, потому что у нас так было всегда. Я везу, он едет, и вроде бы никто не жалуется.
Я закрыла тетрадь и легла спать. До следующей пятницы я про журнал не вспоминала.
Всю следующую неделю стояла жара. В поле я пила воду из бутылки литрами, а в пятницу вечером снова толкнула калитку коленом.
Помидоры в теплице висели тряпками. Листья скрутились и пожелтели, нижние плети лежали на земле сухие, как бумага. Взаперти их за неделю жары просто сожгло.
Вода у нас была во вторник, но в тот вечер, видно, никто дверь не открыл и ничего не полил.
Юра лежал в гамаке. Скрип распорок я услышала ещё от калитки.
За столом на веранде сидел Жора. Он пришёл раньше остальных, курил и смотрел на теплицу через открытую дверь.
– Палыч, – сказал Жора. – А что ж помидоры-то у вас?
Юра даже глаз не открыл.
– Да моя полить не успела, – сказал он. – Она ж у нас только по пятницам.
Жора хохотнул. Брови поползли вверх.
Я стояла с сумками у порога и слушала эти слова. Моя не успела. Я неделю мерила чужие участки на солнцепёке, а он все эти дни лежал в тридцати шагах от крана.
Я ничего не сказала. Я поставила сумки, взяла секатор и пошла в теплицу. Срезала засохшие кусты по одному и выносила их на кучу за домом.
Восемь кустов. Я вырастила их из семян на подоконнике в городе, в марте.
Когда Жора ушёл, я вышла на веранду с последним кустом в руках.
– Ты во вторник на реке был? – спросила я.
– Ну был, – сказал Юра из гамака. – Рим, ты знаешь, какой во вторник клёв стоял? Я трёх лещей взял.
– А вода во вторник была.
– Ой, ну засохли и засохли. – Он махнул рукой. – На рынке купишь, там их полно.
– А Жоре зачем сказал, что я не успела?
Юра открыл один глаз.
– А что я ему скажу? Что я, мужик, помидоры поливать должен? Не смеши, Рим.
И закрыл глаз обратно.
В субботу утром я вышла с телефоном на крыльцо и позвонила папе. Юра уже ушёл на реку, в доме было тихо.
– Ну, дочка, как вы там? – спросил папа.
Он всегда говорит коротко, по-рабочему, будто экономит слова. И я вдруг рассказала ему всё. Про спиннинг, про рыбаков на веранде, про засохшие помидоры.
Папа долго молчал. В трубке шумела улица южного города, где живёт брат.
– Продавай, дочка, – сказал он наконец.
– Пап, это же твой дом. Ты его сам ставил.
– Ставил, – согласился папа. – Груша там моя как, жива?
– Цветёт каждый год.
– Ну вот. Грушу людям оставишь, пусть едят, – сказал папа. – А дачу я строил, чтобы вы отдыхали. Не чтобы ты там батрачила. Продавай. И Юрке скажи прямо, не крадучись. Чтобы потом никто не упрекнул, что ты за спиной.
Где-то рядом с ним мама крикнула в трубку:
– Правильно, Римка!
Я сидела на крыльце, и у меня впервые за лето ничего не болело.
Назавтра за обедом я сказала Юре.
***
Обедали мы на веранде. Я сварила щи, Юра ел и рассказывал про крупного окуня, который сошёл у него утром.
– Юра, – сказала я. – Я продаю дачу.
Он положил ложку. Посмотрел на меня и засмеялся. Он не поверил ни на минуту, и я его понимала: за всю жизнь я ни разу не пошла против него. Ни при сыне, ни при родителях, ни при мужиках. Смеялся долго, с удовольствием, вытирая глаза ладонью.
– Ты? Папину дачу? Да ты над каждой морковкой трясёшься!
– Я серьёзно.
– Рим, ну хватит. – Он снова взял ложку. – Я пацаном всё лето в городе сидел, пока дачные мальчишки на речку бегали и хвастали, кто сколько поймал. А теперь я сам дачный. Никуда я отсюда не денусь, и ты не денешься.
На секунду мне его стало жалко. Только на секунду.
– Я тебя предупредила, – сказала я.
– Ага, – сказал Юра. – Предупредила. Записано.
И он пошёл ложиться в гамак.
Вечером он ушёл на реку. А когда стемнело, к забору подошла Альбина.
– Мне уже с реки донесли, – сказала она тихо. – Ржал он там на весь берег. Моя, говорит, дачу продаёт, мужики, держите меня. Ты всерьёз, Римма?
– Всерьёз.
Альбина смотрела на меня через сетку и молчала. Я видела, что она боится. Боится, что я сейчас махну рукой и скажу, что пошутила.
– Тогда я Яне звоню, – сказала она. – Прямо сейчас, пока ты не передумала.
Мне было смешно и стыдно одновременно. Мой муж на берегу потешал мужиков моей новостью, а я стояла у забора и знала, что это вовсе не анекдот.
Во вторник я взяла отгул. Первый за год. Начальник даже переспросил, не случилось ли чего.
Я приехала первым автобусом. Юра ушёл на клёв ещё в пять, так что дача была пустая и тихая.
Сказать я ему сказала. А цирк при Яне мне был не нужен.
Яна приехала в девять на своей машине. С ней был муж, высокий и молчаливый, и мальчик лет шести. Альбина вышла к калитке встречать.
Яна оказалась светленькой, деловитой, волосы скручены на затылке и проткнуты простым карандашом.
– Я логопед, – сказала она, заметив, что я смотрю на карандаш. – У меня дети с утра до шести, без карандаша никуда.
Я показала ей дом, веранду, теплицу. Янин муж залез на лестницу и долго смотрел крышу, потом спустился и молча кивнул жене.
– А с соседями как? – спросила Яна.
– А соседка тут я, – ответила за меня Альбина. – Тётка твоя родная. Куда ж тебе лучше соседей?
– А муж ваш, Римма Степановна, не против? – Яна спросила осторожно и посмотрела на гамак.
– Муж знает, – сказала я. – Я его в воскресенье предупредила. Документы все на меня, смотрите сами.
И я показала межевой план. Границы участка я когда-то снимала сама, и они стоят в реестре до сантиметра.
– А речка далеко? – спросил Янин муж.
– Минут пять, за забором товарищества.
Мальчик в это время уже был в гамаке. Он залез туда с разбегу, улёгся на спину и закачался.
– Мам! – крикнул он. – А гамак тоже продаётся?
Яна посмотрела на меня, неловко, будто спрашивала что-то лишнее.
– Римма Степановна, а гамак оставите?
Я перевела глаза на мальчика. Его звали Мирон, он раскачивался под папиной грушей и смеялся.
– Оставлю, – сказала я.
Потом мы сели на веранде говорить о деньгах. Я прищурилась и назвала цену, не отводя глаз:
– Восемьсот тысяч.
По работе я знала, почём сейчас уходят шесть соток у воды. Дешевле я бы не отдала и дороже бы не просила.
– А если немного уступите? – начал Янин муж.
– Нет, – сказала я.
Он посмотрел на Яну. Яна посмотрела на Альбину. Альбина пожала плечами: мол, я тут ни при чём.
– Берём, – сказала Яна.
Мирон в гамаке закричал «ура», хотя ничего не понял. Ему просто понравилось, что мама сказала «берём».
Мы договорились о дне, обменялись телефонами. Ещё до полудня я вышла за калитку. Альбина пошла меня проводить до остановки и всю дорогу держала меня за локоть, как будто я могла убежать.
– Не передумаешь? – спросила она, когда показался автобус.
– Не передумаю.
– Ну и правильно, девка. – Она отпустила мой локоть. – А я, дура старая, без соседки останусь. Ну ничего. Зато Янка рядом будет.
Автобус подошёл, и я уехала. Юра в это время, наверное, как раз сматывал удочки.
В конце июля, в обеденный перерыв, мы встретились в МФЦ у моей работы. Я записалась на час дня. Договор, заявление, паспорта, папка с документами на дачу.
Девушка в окошке проверила бумаги, полистала, подняла на меня глаза.
– Собственник вы одна?
– Одна.
Согласия Юры не понадобилось. В МФЦ про него даже не спросили, им хватило дарственной. Дача была моя, и распоряжалась ею я сама.
– Мирон неделю спать не может, – сказала мне Яна в очереди. – Всё гамак рисует. И грушу.
В тот день я продала папину дачу. Подписала и вышла на улицу, и долго стояла у дверей с папкой под мышкой, потому что не помнила, куда шла дальше.
Деньги Яна положила в банк на особый счёт, так безопаснее для обеих. Банк держит их у себя, пока не пройдёт регистрация.
Через неделю с небольшим пришла выписка, и сразу вся сумма перешла мне. А на другой день, в обед, я открыла вклад на своё имя и положила туда всё до рубля.
Вечером того же дня, в пятницу, я приехала на дачу и сказала Юре во второй раз. При Жоре, который сидел у нас на веранде.
– В субботу, пятнадцатого, Яна принимает дачу. Собери удочки.
– Ну-ну, – протянул Юра. – Жора, слыхал? Меня выселяют!
– Ну даёшь, Палыч, – захохотал Жора. – И куда ж ты пойдёшь?
– А никуда! – Юра откинулся в гамаке, и голос у него опять зазвенел. – Она у меня каждый год чем-нибудь грозится. То на курсы какие-то уйдёт, то в санаторий одна поедет. Ну и где тот санаторий? Пошумит и успокоится.
Я положила перед Юрой договор.
– Посмотри.
– Не буду я твои бумажки смотреть, – сказал он и отодвинул листок локтем. – Иди, Рим, отдохни. Устала, вот и мелешь.
Наутро, пока он был на клёве, я забрала из дома папин рубанок и мамину чашку с голубой каёмкой. Больше мне там ничего моего не было нужно.
В субботу, пятнадцатого, я приехала не с сумками, а с пустыми руками.
***
Привезла меня Яна, на своей машине. Мирон сидел сзади и всю дорогу спрашивал, есть ли в речке рыба.
Было около полудня. Юра лежал в гамаке после утреннего клёва. У калитки стояли Жора и ещё двое мужиков, они по субботам заходят к Палычу пораньше и сидят до вечерней зорьки.
Яна вышла из машины с прозрачной папочкой. Там лежал акт приёма-передачи.
Мирон подбежал к гамаку первым и встал рядом, разглядывая Юру.
– Дядя, а вы уже вылезаете? – спросил он вежливо.
Юра приподнялся на локте.
– Это что ещё за цирк? – спросил он.
– Это акт, Юра, – сказала я. – Дача продана. И гамак с ней.
Мужики у калитки притихли. Жора перестал жевать травинку.
Юра сел в гамаке. Он держался за край и смотрел то на меня, то на Яну, то на Мирона, который вертелся рядом.
– Ты чего, Рим, – сказал он наконец, и голос у него был не звонкий, а хриплый. – Ты правда, что ли?
– Я тебе говорила. Два раза.
– Юрий Павлович, – Яна сказала это ровно, будто на родительском собрании. – Договор зарегистрирован, вот выписка. Сегодня по договору мы принимаем дачу.
– Мужики, вы видали? – Юра повернулся к калитке. – Вы видали, что делается?
– Видали, Палыч, – сказал Жора. Больше он ничего не сказал.
– Половина моя! – закричал Юра и вскочил. – Слышите, мужики? Половина моя! Мы в браке, всё пополам!
Я прищурилась на него, как над прибором. Папку я держала обеими руками, чтобы они не дрожали.
– Дачу мне папа подарил, – сказала я. – А подарок между супругами не делится, Юра. Это по закону.
– Я тут вкладывался! Я тут три лета живу!
Я развязала папку. Тесёмки шуршали, и все смотрели на мои руки, пока я вынимала чеки.
– Сетку на заборе я меняла, вот чек, – я протянула ему бумажку. – Теплицу я покупала, вот чек. Спиннинг твой новый я оплатила, вот перевод. А ты что вложил, Юра?
Он не взял чеки. Он смотрел на них.
– Гамак пролежал, – сказала я.
Кто-то из мужиков за калиткой кашлянул в кулак.
– Я забор красил! – вспомнил Юра.
– Один раз, позапрошлым летом. Моей краской. Чек тоже показать?
Он махнул рукой и отвернулся.
– А гамак хоть мой! – Юра шагнул к груше и схватился за распорку. – Гамак мой, слышишь?
– Я его себе покупала, – сказала я. – Ни разу не полежала.
Юра отпустил распорку. Мирон, который уже стоял рядом, посмотрел на него снизу и отошёл к маме.
– А деньги? – спросил Юра. – Деньги где?
– На моём вкладе. Удочки теперь со своей пенсии.
Он хлопнул себя по жилету. Потом ещё раз, по другим карманам, будто там могло что-то найтись. Из всех двенадцати он достал только ключи от машины.
Он стоял с этими ключами посреди участка и не знал, что с ними делать.
И тут Жора за калиткой сказал вполголоса, но так, что услышали все:
– Палыч, так кто у вас пашет-то?
Секунду было тихо. Потом засмеялся один мужик, за ним второй, а Жора хохотал громче всех, и брови у него опять уехали на лоб.
Смеялись они теперь не надо мной.
– Да ну вас, – сказал Юра. Хотел, видно, сказать ещё что-то, но только сплюнул в траву.
– Юрий Павлович, вы вещи забирайте спокойно, – сказала Яна. – Мы подождём, нам не к спеху.
Юра молча пошёл в дом. Вынес удочки, новый спиннинг в чехле, рыбацкий ящик, сумку с вещами. Всё это он грузил в машину долго, по одной вещи, и ни на кого не смотрел.
Мужики не помогали. Они стояли и курили.
Когда он закрыл багажник, я подошла к машине. Не знаю зачем. Наверное, тридцать с лишним лет вместе не отпускают сразу.
– Рим, – сказал Юра тихо, так, чтобы мужики не слышали. – А я куда теперь летом?
Я не успела ответить. Из-за сетки высунулась белая панама.
– Председатель сторожа ищет, Юра, – сказала Альбина. – Вот там и полежишь, и поработаешь.
Альбина тут же отвернулась и шумно высморкалась в фартук. Я видела, что ей тоже не смешно.
Юра посмотрел на меня ещё раз. Потом сел в машину, хлопнул дверью и уехал. Жора с мужиками постояли и пошли по улице на речку, уже без Палыча.
Над дорогой долго висела пыль.
***
Пыль за его машиной осела. На участке стало тихо, только Мирон чем-то шуршал в траве.
Яна подошла ко мне, вытирая руки о джинсы.
– Римма Степановна, – сказала она. – Полежите хоть разок. Он же ваш был.
Я хотела отказаться. Сказать, что некогда, что меня ждёт автобус, что неудобно перед ней. А потом поняла, что это говорит всё та же Римма с сумками, которой всегда некогда.
Я подошла к гамаку. Взялась за край, села, потом легла и вытянула ноги.
Ткань была тёплая от солнца. Над головой висела папина груша, и на одной ветке плоды были круглые, а на соседней длинные. Я разглядывала их, как когда-то в юности, когда мы с папой спорили, какая слаще.
Распорки не скрипнули ни разу, потому что я почти не шевелилась.
Так прошло пять минут. Я их не считала, просто потом посмотрела на телефон.
Я думала о том, что в следующую субботу высплюсь до девяти. Не поеду никуда на автобусе, не буду тащить мясо для чужих мужиков. Схожу в парк у дома и посижу на лавочке просто так, без ведра и без секатора.
Никто меня не торопил. Яна ушла в дом смотреть кухню. Альбина за сеткой гремела ведром, нарочно погромче, чтобы я знала, что она рядом и не подглядывает.
Мирон стоял у веранды и ждал. Ему очень хотелось обратно в гамак, он переминался с ноги на ногу, но молчал, вежливый мальчик.
Я выбралась из гамака. Ноги затекли с непривычки, и я постояла, держась за распорку, пока они отошли.
– Ну что, девка, полежала? – спросила из-за сетки Альбина.
– Полежала.
– И как?
– Удобно, – сказала я. – Зря я его столько ждала.
Альбина хмыкнула и снова загремела ведром.
Из дома вышла Яна.
– Римма Степановна, вы приезжайте, – сказала она. – Осенью, на грушу. Мирону же надо рассказать, какая ветка слаще.
Потом я подошла к столу на веранде, где лежала моя папка с надписью «ДАЧА». Развязала её в последний раз. Сверху была связка ключей на старом папином кольце: от калитки, от дома и от теплицы.
– Мирон, – позвала я.
Он подбежал и встал передо мной, руки по швам, будто на линейке в садике.
– Вот этот от твоей калитки. А этот от дома. Береги их.
– А можно я теперь в гамак?
– Теперь можно, – сказала я, присела перед ним на корточки и вручила Мирону ключи.
«Спину гнешь ты, а урожай общий?» Я впервые прогнала родню с огорода