— Сядь, не позорь меня — прошипел муж. Свекровь при гостях назвала наших дочек пустым местом

— Варя, не тараторь. Бабушка никуда не убежит, а стих, если его так гнать, убежит точно.

— Мам, я быстро, чтобы не забыть.

— Наоборот, медленно, тогда и запомнится. Встала, нашла глазами бабушку, вдохнула. И только потом первая строчка.

Варя одёрнула синее платье, задрала подбородок и начала заново, уже как положено:

— Бабушке семьдесят — это немного, просто повыше подъём у дороги.

— Вот. Теперь пауза. Пусть бабушка успеет улыбнуться.

— А если она не улыбнётся?

— Обязательно улыбнётся. На такие стихи все бабушки улыбаются.

С дивана подала голос Соня. Ей было четыре, и она сидела очень прямо: ей велели не мять платье, а она поняла это так, что шевелиться нельзя вообще.

— А я буду цветы дарить. Я их не уроню.

— Я в тебе не сомневаюсь, зайчик.

— Я их дома уроню, заранее, чтобы там уже не ронять.

Из коридора заглянул Дима с большим плоским свёртком под мышкой.

— Вер, мама звонила. Просила не опаздывать и спрашивала, во что девочки одеты. Сказала, чтобы только не в розовом, розового, говорит, у вас и так полный дом.

— Скажи маме, что розовых платьев у нас два, и оба висят в шкафу. Сегодня синие.

— Вот и хорошо. Только не начинай.

— Я молчу, Дима. Пока молчу.

Дима осторожно прислонил свёрток к стене.

— Ты точно всё проверила? Если там в отчестве прадеда ошибка, мама до следующего юбилея вспоминать будет.

— Дима, я полгода переписывалась с областным архивом. Две метрические книги, ревизская сказка и женщина из читального зала, которая под конец уже со мной на «ты» разговаривала. Там всё точно. Даже то, чего твоя мама не знает.

— Это что ещё?

— За столом расскажу, когда горячее принесут. Ей понравится.

— Вер, ты меня пугаешь.

— Ну, не ей, так Борису Степановичу понравится. Кому-нибудь да понравится.

Родословное древо Ладейщиковых в рамке семьдесят на пятьдесят они придумали ещё весной, когда свекровь в очередной раз сказала гостям, что «в нашем роду все мужики были мастеровые, на них всё и держалось». Придумали вместе, а делала Вера. Она одиннадцатый год работала в отделе ЗАГС, регистрировала рождения и хорошо знала, куда и как писать запросы, чтобы ответ пришёл не через три года, а через три месяца.

Банкет устроили в кафе «Волжанка», в малом зале на двадцать четыре места. Пришли все, кого Галина Семёновна хотела видеть: соседи по подъезду, три бывшие сотрудницы с почтамта, где она проработала до самой пенсии, двоюродные из Рыбинска. Вела вечер тётя Люба, младшая сестра свекрови. Она сама вызвалась ещё месяц назад и теперь держала микрофон так, будто его у неё собирались отнять.

Свекровь сидела во главе стола в новом костюме цвета морской волны, с причёской, на которую, по её словам, ушло полдня, и принимала поздравления с достоинством и с явным удовольствием.

Когда очередь дошла до Димы, он снял бумагу и поднял рамку повыше.

— Мам, это от нас. Родословная Ладейщиковых. С тысяча восемьсот шестьдесят первого года.

— Ой, Дима. Ой, надо же.

Свекровь надела очки и повела пальцем по верхним веточкам.

— Люба, гляди. Агафья, Степан. А вот Ефим, это ж Борин прапрадед. Ну вот, я всегда говорила, крепкий род.

— Галка, а я там где?

— А тебя там нет, ты Мухина.

Гости засмеялись. Палец свекрови спустился к самым нижним листочкам, где было аккуратно выведено: «Варвара Дмитриевна, 2019», «Софья Дмитриевна, 2022».

— А тут Варечка с Сонечкой. Ну, это пока.

Вера услышала это «пока» и посмотрела на Диму. Дима как раз передавал матери коробку с часами от двоюродных и ничего не услышал, или сделал вид. Свекровь отставила рамку на стул у стены и больше к ней не возвращалась. Только Борис Степанович, свёкор, пересел поближе к тому стулу со своей тарелкой и надолго уткнулся в нижний угол.

— А теперь, — объявила тётя Люба, — у нас выступают самые младшие. Внучки, выходите.

Варя поднялась. Соня схватила букет из пяти белых хризантем, который всю дорогу держала обеими руками. Но тут свекровь отодвинула стул.

— Погоди, Люба. Дай я сама сначала скажу, а то потом разволнуюсь и забуду.

Она встала с бокалом клюквенного морса. Раскраснелась она ещё на первых поздравлениях: в зале было душно, а внимания за вечер набралось на год вперёд.

— Спасибо всем, что пришли. Семьдесят лет, а я ещё ого-го. Всё у меня есть: и дом, и Боря, и сын хороший. Одного не хватает. Димочка, сынок, — она повернулась к нему и подняла бокал выше, — чтоб ты мне в следующем году наследника подарил. А то фамилия пропадёт. Девочки — это хорошо, девочки — это красиво, но девочки замуж выйдут, и всё. Были Ладейщиковы, и нету.

— Галка, ну ты даёшь, — захохотала тётя Люба.

Кто-то из соседей захлопал. Бывшая сотрудница с почтамта сказала: «Правильно, Галина Семёновна, мальчик в семье нужен». Двоюродный брат из Рыбинска громко поддакнул, что фамилию беречь надо, и половина гостей закивала.

Варя так и стояла у своего стула. Она дёрнула Веру за рукав и спросила шёпотом, но в общем гуле шёпот получился громким:

— Мам, а мы что, пропадём?

— Я не хочу пропадать, — сказала Соня. — Я ещё цветы не подарила.

Вера встала. Взяла Соню на руки вместе с хризантемами, Варю за руку и шагнула от стола. И тут Дима крепко поймал её за запястье.

— Сядь, не позорь меня, — прошипел он, не поднимая головы.

— Руку отпусти. Девочки не будут сидеть и слушать, как они пропадают.

— Вера, сядь, я сказал. Люди смотрят.

— Пусть. Мне перед ними стыдиться нечего.

Он отпустил, потому что на них и правда уже смотрели. Свекровь так и осталась стоять с бокалом.

— Вера, ты куда? Сейчас горячее понесут.

— Мы пропадать пошли, Галина Семёновна. Как вы и заказывали.

Борис Степанович догнал их в гардеробе. Соня никак не могла попасть ногой в сапог, потому что не выпускала букет даже на минуту. Свёкор молча присел, натянул ей сапог, застегнул молнию, потом взялся за второй.

— Ты, Вера, езжай, — сказал он, выпрямляясь. — Там я сам.

— Борис Степанович, я не хотела вам праздник портить.

— Ты не портила. Ты детей увела. Правильно сделала.

— Деда, я стих не прочитала, — сказала Варя.

— Потом прочитаешь.

— Бабушке?

— Кому захочешь. Хоть мне, хоть никому. Сама решай.

Соня протянула ему хризантемы.

— Деда, это бабушке, только я не отдала.

— А ты домой забирай. Захочешь, потом сама отдашь.

В такси Варя молчала и смотрела в спинку переднего сиденья. Соня, наоборот, разговорилась.

— Мам, а наследник — это кто?

— Это мальчик, которого бабушка хочет.

— А он к нам жить приедет?

— Нет, зайчик.

— Потому что в нашей комнате места нет. Там кукольный дом. Наследник его сломает.

— Никто ничего не сломает.

— А если он придёт, я ему не дам. Я ему скажу: это Варин и мой, а ты пропадай.

Варя фыркнула в первый раз за всю дорогу.

Дома Соня сама нашла вазу, сама налила воды, расплескав половину по столу, и поставила хризантемы на кухне.

— Они бабушкины. Пусть пока у нас поживут.

Дима вернулся в начале двенадцатого. Вера слышала, как он долго стоит в прихожей, а потом всё-таки разувается, роняя ботинки со стуком. На кухню он вошёл уже с готовой речью.

— Ну что, довольна? Мама весь вечер переживала. Люба спрашивала, что случилось, двоюродные спрашивали. Мама на эмоциях была, юбилей, семьдесят лет человеку. Она не со зла. А ты устроила сцену.

— Микрофон взяла не я, Дима. Я просто увела зрителей. Двух, семи и четырёх лет.

— Ну, пошутила она.

— Этой шутке четыре года. Твоя мама на выписке взяла Соню на руки и сказала: «Ничего, в третий раз повезёт». Я тогда промолчала. Когда Варе было пять, она при ней сказала Любе, что внучки — это так, для красоты, а род по мужикам идёт. Я опять промолчала. Сегодня она это сказала на весь зал.

— Ты всё запоминаешь, да?

— Я в ЗАГСе работаю. Я всё записываю.

Дима сел напротив и посмотрел на хризантемы, будто они тоже были в чём-то виноваты.

— Хорошо. Бестактно. Неудачно. Но два часа можно было потерпеть? Улыбнуться, досидеть, а дома мне всё высказать.

— А девочкам я что должна была сказать? Посидите, дети, два часа, вас пока не очень любят, а потом мама папе выскажет?

— Да любит она их!

— Тогда почему «пока»?

— Ты о чём вообще?

— Когда она на древо посмотрела. «А тут Варечка и Сонечка. Ну, это пока». Ты не слышал?

— Там шумно было.

— За столом ты тоже много чего не услышал. Ты меня за руку схватил. Скажи честно, о чём ты в ту минуту думал? О Варе или о том, что скажут двоюродные из Рыбинска?

Дима помолчал.

— О том, что мама обидится.

— Спасибо, что честно.

— А что мне было делать? Встать и при всех на мать кричать?

— Не кричать. Сказать: «Мама, у меня есть две дочки, и никакие наследники мне больше не нужны». Одну фразу. Весь зал послушал бы и пошёл есть горячее.

— И третьего мы не будем, это ты тоже ей скажи. Раз ты такая честная.

— Я ей говорила. Ещё в прошлом году. Она ответила: «Вера, у вас мнение поменяется, а у меня фамилия кончается».

Дима ничего не ответил, встал и ушёл в ванную. Вера вытерла лужу, которую Соня оставила возле вазы, и пошла укладывать девочек.

Соня уснула почти сразу. Варя лежала с открытыми глазами и грызла воротник ночной рубашки.

— Мам, а бабушка нас не любит?

Вера села на край кровати.

— Любит. Как умеет. Только умеет она не очень хорошо.

— Это как?

— Её саму так растили. Её мама считала, что мальчик — это гордость, а девочка — помощница по хозяйству. Бабушка в детстве полы мыла, а её братья в это время мяч гоняли. И она решила, что так и надо. Это неправильно. И сегодня она сказала неправильно.

— А если бы я была мальчиком?

— Тогда это была бы не ты. А мне нужна ты, с твоим «я быстро, чтобы не забыть» и с воротником, который ты вечно грызёшь.

Варя потрогала мокрый воротник и спрятала его под одеяло.

— А папа хотел мальчика?

Вера не успела ответить. В дверях стоял Дима, и сколько он там простоял, она не знала.

— Пап, ты хотел мальчика?

Дима прошёл и сел на ковёр возле Вариной кровати, потому что больше сесть было некуда.

— Когда тебя ждали, я хотел, чтобы ты была здоровая и на маму похожая. Получилась на меня. Я не в обиде.

— А когда Соню ждали?

— Когда Соню, я хотел, чтобы она по ночам спала. Не сбылось.

Варя засмеялась в одеяло, потом опять стала серьёзной.

— Бабушка сказала, что мы пропадём.

— Никуда вы не пропадёте. Я вас найду, где бы вы ни были.

— Даже если мы замуж выйдем?

— И тогда найду. Хотя с замужеством давай не торопиться.

— Я бабушке стих читать не буду. Мы его сочиняли, сочиняли, а она про наследника.

Дима посидел ещё немного, поправил ей одеяло и вышел. Через минуту Вера услышала, как тихо открылась входная дверь. Она выглянула в коридор. Дима стоял на лестничной площадке с телефоном у уха, дверь осталась приоткрытой.

— Мам, не спишь? Нет, ты послушай. Нет, мам, ты сейчас послушай, а я потом буду слушать сколько хочешь.

Вера прикрыла дверь, чтобы не мешать, и пошла спать. Когда он вернулся, она так и не узнала: уснула раньше.

В понедельник в обед Нина из соседнего кабинета выслушала всю историю и сказала просто:

— У меня свекровь так же. Про сына моего говорила «наш Пашка», а про дочку «твоя Ленка». Двадцать лет так говорила.

— И что ты делала?

— Ничего. Терпела. Ленка теперь к ней не ездит, раз в год позвонит, и то по моей просьбе. А Пашка ездит. Вот и всё.

— А если бы всё заново?

— Встала бы и ушла, как ты. Только у меня муж был не такой.

— Мой меня за руку держал, чтобы я не ушла.

— Так он потом матери позвонил. Мой бы не позвонил.

Свёкор позвонил во вторник, тоже в обеденный перерыв. Вера как раз вышла из кабинета, где молодой отец полчаса выбирал между «Есенией» и «Евгенией» и в итоге записал дочку Таисией.

— Вера, это Борис. Не отвлекаю?

— Нет, Борис Степанович, у меня перерыв.

— Я тут древо ваше читал. Галя его в прихожей поставила, к стенке, а я сижу и читаю. Там внизу, у Агафьи, мелко написано. Я очки взял. «Муж — Ефим Ларионов сын Губин, принят в дом». Это что значит, я правильно понял?

— Всё так, Борис Степанович. Ефим был примаком. Пришёл жить в хозяйство Агафьи Ладейщиковой, двор был её, отцовский. И детей записали по двору, Ладейщиковыми. В деревнях так бывало, мне в архиве сказали, что не так уж и редко.

В трубке помолчали, потом свёкор засмеялся. Смеялся он редко и негромко, как будто покашливал.

— Выходит, я по бабке Ладейщиков.

— По прапрабабке.

— А Галя всю жизнь: мужицкий род, мужицкий род. Ну дела. Я ей пока не говорю. Пусть сама прочитает. Ей полезно.

— Как она?

— Сердится. Ждёт, что ты позвонишь, прощения попросишь.

— Тут, Борис Степанович, ей долго ждать придётся.

— Я так ей и сказал. Тогда она говорит: пусть Дима. А Дима тоже не звонит. В субботу ночью позвонил, говорил минут сорок, а теперь молчит. Первый раз такое.

— А что он ей сказал?

— Это ты у него спроси. Я в другой комнате был. Только Галя в ту ночь древо ваше на кухню утащила и до утра разглядывала. Мелкие буквы, видать, без очков не разобрала.

Вечером позвонила тётя Люба.

— Верочка, ну ты что, Галка третий день сама не своя. Ну сказала глупость, у нас в роду все глупости говорят, порода такая. Я вот на вашей свадьбе тост сказала, чтобы Дима тебя в ежовых рукавицах держал. И ничего, живёте.

— Так и есть, тётя Люба. Только на свадьбе Варя за столом не сидела.

— А Варя что, обиделась?

— Варя спросила, не пропадёт ли она.

Тётя Люба помолчала, и это было на неё совсем не похоже.

— Ну, Галка. Ну, учудила. Ладно, я с ней сама поговорю.

Дима в тот вечер пришёл с работы раньше обычного и разулся без стука.

— Мама в субботу хочет приехать.

— Я не против.

— Я ей сказал: приезжай, только разговаривать будешь не с Верой, а с девочками. Она сказала, что я подкаблучник и что она меня не так воспитывала.

— А ты?

— А я сказал, что, может, и не так. Но что выросло, то выросло.

Свекровь пришла в субботу к обеду вместе с Борисом Степановичем и с рамкой под мышкой. Рамку она внесла первой, ещё не разувшись, и поставила к стене в прихожей.

— Вера, это что ты тут понаписала про Агафью? Я в среду очки надела, прочитала, так Боря мне с тех пор покоя не даёт. Утром встаёт и вместо «доброе утро» говорит: «Здравствуй, Галя, жена потомка примака».

— Это не моё сочинение, Галина Семёновна. Это метрическая книга Никольской церкви, тысяча восемьсот шестьдесят первый год. Я только переписала.

— И что ж это выходит, мы не Ладейщиковы?

— Как раз самые настоящие, Галя, — сказал свёкор, вешая куртку. — От Агафьи. Бабья у нас фамилия, выходит.

Свекровь посмотрела на сына так, будто он должен был немедленно опровергнуть областной архив. Дима развёл руками.

— Мам, я ж тебе говорил, Вера полгода с архивом переписывалась.

— Ты мне говорил, что красиво будет.

— Так ведь глаз не оторвать. Ты сама до утра разглядывала.

Из комнаты вышла Варя, за ней Соня. Соня несла хризантемы, уже без вазы, со стеблей капало на пол. За неделю цветы чуть поникли, но держались.

Свекровь присела перед внучками, насколько позволили колени.

— Варечка. Сонечка. Вы на бабушку не обижайтесь. Бабушка старая, сболтнула глупость. Бабушка не со зла.

Варя стояла прямо, как тогда, перед стихом.

— Бабушка, а если бы я была мальчиком, ты бы меня больше любила?

В прихожей стало тихо. Все смотрели на свекровь, и только Вера смотрела на Варю.

Свекровь долго не отвечала. Потом заговорила, и голос у неё был совсем не юбилейный:

— Не знаю, Варя. Может, и думала бы, что больше. Меня так мать растила. У меня два брата было, Колька и Шурка, им всё, а мне ведро и тряпка. И я думала, это правильно. Что у всех так. Вот и наговорила.

— А мама говорит, что так нельзя.

— Мама твоя, видать, права. Раз уж и фамилия наша от Агафьи пошла, кто я такая, чтобы с вами спорить.

Соня протянула ей хризантемы.

— Бабушка, это тебе. Они немножко устали, потому что неделю ждали. Но они твои.

Свекровь взяла букет и неловко прижала его к груди, прямо мокрыми стеблями к нарядной кофте.

— А наследник к нам не приедет? — уточнила Соня на всякий случай.

— Наследники у нас уже есть, вот они стоят, — сказал Борис Степанович. — Больше никого не ждём.

Свекровь кивнула и ничего не добавила.

— Бабушка, я тебе стих не прочитала, — сказала Варя. — Мы с мамой его сочиняли.

— А мне прочитаешь?

— Если ты сначала тост скажешь правильно.

— Это как же?

— Чтобы мы не пропали.

Свекровь оглянулась на Веру, но Вера ничего не подсказала. Тогда Галина Семёновна взяла с тумбочки Сонину пластмассовую чашку с остатками компота, которую та утром оставила в прихожей и так и не донесла до кухни, и подняла её, как бокал.

— За Агафью Ладейщикову, которая нам всем фамилию дала. И за Варвару Дмитриевну с Софьей Дмитриевной, которые её дальше понесут. Куда захотят, туда и понесут.

Варя подумала, кивнула и встала посреди прихожей, как её учили: нашла глазами бабушку и вдохнула.

— Бабушке семьдесят — это немного, просто повыше подъём у дороги. Сверху видней, кто идёт с тобой рядом. Рядом — мы с Соней. И больше не надо.

Свекровь не улыбнулась. Она стояла с хризантемами в одной руке и детской чашкой в другой, молчала, а потом попросила прочитать ещё раз, помедленнее.

— Ещё раз — это уже на бис, — серьёзно сказала Варя и снова вдохнула

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓

Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

— Сядь, не позорь меня — прошипел муж. Свекровь при гостях назвала наших дочек пустым местом