Антон положил распечатку прямо возле тарелки Киры, так близко, что уголок листа съехал в подливу. Листы были скреплены степлером наискосок, и на первом жирным маркером было обведено итоговое число.
– Это что? – Кира отодвинула тарелку.
– Это за три месяца. Я все выписал, до копейки. Свет, вода, интернет, продукты, Анькин проездной, твои кремы из этого… как его. Восемнадцать тысяч, Кира. На кремы. За квартал.
Аня перестала жевать и посмотрела на мать. Кира взяла листы двумя пальцами, отряхнула от подливы и стала листать. Она листала медленно, как листала на работе чужие авансовые отчеты, и это бесило Антона больше, чем если бы она сразу начала орать.
– Я сорок три года живу, – он постучал ладонью по столу, вилка подпрыгнула. – Двадцать из них пашу как вол. И что у меня есть? Машина в кредите и куртка, которой шесть лет. А деньги куда? В холодильник! В ваши йогурты, в ваши шампуни по семьсот рублей! Хватит. Я больше не собираюсь содержать всех на свою зарплату.
– Пап, ты чего, – Аня неуверенно засмеялась.
– А того! С понедельника каждый платит за себя. Коммуналку делим на троих. Продукты каждый покупает себе сам. Ты, Кир, получаешь не меньше моего, вот и распоряжайся. А я своей зарплатой буду распоряжаться сам. Нормально, по-взрослому. Во всем мире так живут.
Он ждал крика. Он даже приготовился: заранее выпрямился, развернул плечи, мысленно прогнал в голове, что скажет про кремы второй раз, погромче. Кира дочитала последнюю страницу, сложила листы пополам, потом еще раз пополам и положила рядом с хлебницей.
– Хорошо, – сказала она.
– Что «хорошо»?
– Хорошо. Давай так.
Антон открыл рот и закрыл. Аня уронила кусок котлеты обратно на тарелку.
– В смысле, мам? А мне кто теперь продукты покупать будет? Я же не работаю нормально, у меня только суббота в кофейне!
– Тебе буду покупать я, – Кира встала и понесла свою тарелку к раковине. – Ты моя дочь, ты учишься. Папа взрослый, у папы зарплата.
– Вот! – Антон ткнул пальцем в воздух. – Вот, видишь, сразу намеки пошли. Я, значит, плохой, а мама хорошая.
– Я ничего не намекала, Антон. Ты предложил, я согласилась. Чего ты хочешь еще?
Он хотел скандала. Он хотел, чтобы она кричала, что он жмот, что он ее не ценит, а он бы ей в ответ выложил все про кремы и про такси, на котором она ездила в прошлом месяце, хотя до работы двадцать минут пешком. А она стояла у раковины спиной к нему и мыла тарелку, и ему вдруг стало нечего делать с этой своей распечаткой.
– Ну и отлично, – сказал он громче, чем нужно. – Ну и договорились.
В субботу в супермаркете было не протолкнуться. Кира взяла тележку, Аня шла рядом, уткнувшись в телефон. Антон катил за ними вторую тележку, маленькую, с поломанным колесом, которое все время уводило влево, в стеллаж с печеньем.
Кира шла по рядам быстро, без остановок. Курица, гречка, творог, бананы, кабачки. Она даже не смотрела на ценники, руки сами знали, где лежит нужное. Антон остановился у холодильника с готовой едой и долго выбирал между пловом и макаронами по-флотски. Взял оба. Потом взял пельмени, потому что пельмени это быстро. Потом капучино в банке, три штуки, по сто сорок девять. Потом подумал и взял колбасу, нарезку, хлеб.
– Мам, а шоколадку можно? – спросила Аня.
– Одну.
Антон катил свою тележку и косился на Кирину. Там было в три раза больше, но он почему-то был уверен, что у нее выходит дешевле. Он не понимал, как это возможно, и от этого злился.
На кассе Кира выложила свое на ленту, поставила разделитель. Антон выгрузил свое следом. Кассирша, девушка с фиолетовыми ногтями, пробила Кирины продукты, Кира приложила карту, сложила все в пакеты. Потом отошла в сторону и стала ждать.
– Две тысячи восемьсот сорок, – сказала кассирша Антону.
Антон посмотрел на Киру. Кира посмотрела на него.
– Ты кофе мой не возьмешь? – спросил он. – Ну хоть кофе.
– Зачем?
– Как зачем? Ну… по-человечески. Я же тебе шоколадку Анькину не считаю.
– Шоколадку я сама оплатила, Антон. Ты сам сказал, каждый платит за себя.
– Да я не про это! – он повысил голос, и женщина за ним, с ребенком на руках, отступила на шаг. – Ты стоишь и смотришь, как я тут выкладываю! Ты специально, да? Специально стоишь и смотришь!
– Мужчина, оплачивать будете? – кассирша смотрела на него поверх очереди.
– Буду! – Антон выхватил телефон, приложил к терминалу, терминал пискнул не с первого раза, со второго. – Буду, буду, не орите только.
– Я не ору, – сказала кассирша.
Он запихивал пельмени в пакет, пакет порвался по шву, банка с кофе выкатилась на пол и покатилась под соседнюю кассу. Аня рванулась было поднять, но Кира тронула ее за локоть, и Аня остановилась. Антон полез за банкой сам, на четвереньках, между чужих ног, и когда вылез, Киры и Ани у кассы уже не было. Они ждали его у выхода, и Кира держала в руках пустой пакет. Лишний. Она протянула его молча.
Он взял.
В воскресенье Антона вызвали на объект, сорвался график поставки, и он проторчал там до семи вечера. Домой зашел голодный и злой, как собака. В прихожей пахло чем-то мясным и чесноком, и у него сразу свело живот.
На кухне сидели Кира и Аня. Перед ними стояли тарелки с запеченной курицей и картошкой, салат в стеклянной миске. Аня рассказывала что-то про преподавательницу по статистике и смеялась с набитым ртом. Увидев отца, она замолчала.
– Привет, – сказал Антон.
– Привет. Как съездил? – спросила Кира.
– Нормально. – Он постоял в дверях. Посмотрел на противень на плите. Противень был пустой, только подгоревшая корочка по краям. – А мне?
Кира отложила вилку.
– Что тебе?
– Ну… поесть.
– У тебя в холодильнике твоя полка. Нижняя.
Антон открыл холодильник. На нижней полке лежали его пельмени, недоеденная колбаса в разорванной упаковке и плов в пластиковом лотке с наклейкой. Больше ничего. Все остальное, кастрюля с супом, сыр, яйца в лотке, сметана, было выше, и он вдруг уставился на эти яйца так, будто увидел их первый раз в жизни.
– Это чье?
– Это наше с Аней.
– Яйца – ваши?
– Яйца я купила. За свои.
Он захлопнул дверцу. Банки на дверце звякнули.
– Ты издеваешься надо мной? Ты двадцать лет готовила на троих, и тебе вдруг стало тяжело одну курицу на троих запечь? Курица же уже была! Ты же ее все равно запекала! Что, кусок бы отрезать не могла?!
– Могла, – Кира смотрела на него снизу вверх, спокойно, и только пальцы у нее мяли край салфетки. – Только курицу надо купить. Помыть. Замариновать с утра. Картошку почистить. Это час моего времени, Антон. Ты же сам все считаешь. Посчитай и время. Теперь каждый тратит его на себя.
– Время! – он засмеялся, зло, коротко. – Вот это ты хорошо придумала. Время у нее. Бухгалтерия.
Он сунул плов в микроволновку, нажал на кнопку с такой силой, что дверца микроволновки щелкнула и открылась обратно. Он закрыл ее ладонью, стукнул сверху. Аня встала из-за стола, не доев, и ушла к себе. Кира начала собирать тарелки.
Плов оказался холодным в середине и горячим по краям. Антон ел его стоя, прямо из лотка, и смотрел на кастрюлю с супом сквозь закрытую дверцу холодильника.
К Игорю Антон приехал в среду, после работы, с бутылкой пива и пакетом сушеных кальмаров. Игорь жил один в однушке на Семеновской, после развода, и у него всегда было слегка неубрано, но как-то уютно: на диване плед, на подоконнике гантели, на стене гитара, на которой он не играл.
– Ну, рассказывай, – Игорь открыл пиво зажигалкой. – Ты по телефону такой голос сделал, как будто кто-то умер.
– Никто не умер. Хуже. Кира у меня с ума сошла.
И Антон рассказал. Про распечатку, про кассу, про курицу. Рассказывал долго, размахивал рукой с кальмаром, повторял одно и то же про яйца по три раза. Игорь слушал, кивал, хмыкал в нужных местах.
– Ну, вообще жестко, да, – сказал он наконец. – Ну с курицей перебор. Могла бы кусок отрезать.
– Вот! – Антон аж подскочил. – Вот и я говорю! Мелочная стала. Двадцать лет нормальная баба была, а тут копейки считает. Я ж не просил ее меня содержать. Я просто хотел, чтобы честно.
– Слушай, а вот честно… – Игорь отставил бутылку и почесал щеку. – А ты на этой неделе что-нибудь сам готовил?
– В смысле? Пельмени варил.
– Не, ну это не готовил. Ну там суп, котлеты.
– Да когда мне! Я работаю до семи.
– Ага. А порошок стиральный ты когда покупал последний раз? Средство для посуды? Туалетную бумагу?
Антон замолчал. Потом махнул рукой.
– Это-то тут при чем?
– Ну как при чем. Ты же расходы посчитал. Порошок – это расход. Бумага – расход. А стирает у вас кто? Рубашки твои гладит кто?
– Игорь, ты сейчас о чем вообще? – Антон поставил бутылку на стол так резко, что пена поползла через горлышко. – Это домашние дела. Это вообще не деньги! Это никак не связано! Я ей не про стирку говорил, я про зарплату говорил!
– Я просто спросил.
– Ты не просто спросил. Ты ее сторону взял. Я к тебе как к брату пришел, а ты мне тут лекции.
– Тоша, да не взял я ничью сторону, – Игорь поднял руки. – Я Ленке своей тоже так говорил, между прочим. Слово в слово почти. Что домашнее – это не считается.
– И что?
Игорь посмотрел на свою кухню, где на плите стояла одинокая сковородка, и ничего не ответил. Только протянул Антону салфетку, вытереть пену со стола. Антон салфетку не взял, вытер ладонью и вытер ладонь об джинсы.
В четверг вечером Антон зашел на кухню и открыл холодильник. Своя полка была почти пустая: два пельменя прилипли ко дну пачки, колбаса кончилась еще во вторник. Он постоял, потом протянул руку на полку выше и взял творожный сырок в ярко-желтой обертке. Развернул, откусил половину.
– Пап, это мой, – Аня стояла в дверях с кружкой.
– Да ладно тебе. Это сырок. Тридцать рублей.
– Сорок пять. Это мой сырок. Я его на свои купила, с кофейни.
Антон дожевал и сунул обертку в мусорное ведро.
– Ну купишь еще. Я тебе потом отдам.
– Ты мне в понедельник йогурт тоже потом отдашь. И хлеб во вторник потом отдашь. – Аня поставила кружку на стол, и голос у нее задрожал. – Пап, я тебе ничего покупать не буду, ясно? Ты взрослый. Ты сам эти правила придумал. Ты сам сказал, каждый за себя. А теперь ты мою полку подъедаешь, как будто так и надо!
На шум из комнаты вышла Кира, в домашней кофте, с очками на лбу.
– Это ты мне сейчас что, условия ставишь? – Антон развернулся к дочери. – Ты? Мне? Да ты пока в моей квартире живешь, между прочим. За мой счет. Свет у тебя в комнате горит до трех ночи – это кто оплачивает? Интернет твой, сериалы твои – кто? Ты хоть раз подумала?
– Я подумала! – закричала Аня, и слезы потекли сразу, крупные, она размазала их кулаком. – Я каждый раз думаю! Я в кофейне по десять часов стою, чтобы у мамы не просить! А ты у меня сырок жрешь и мне же еще и счет выставляешь!
– Не ори на отца!
– А ты не ори на меня!
– Хватит, – сказала Кира.
Сказала негромко, но оба замолчали. Кира сняла очки со лба, сложила дужки.
– Антон, почему она должна отвечать за решение, которое принимал ты один?
– Я ничего не принимал один. Ты согласилась!
– Я согласилась. Аня не соглашалась. Ее никто не спрашивал. Ты положил на стол бумажку и объявил. Она сидела и котлету ела.
– То есть я опять виноват.
– Я спросила, почему она должна за тебя платить. Ответь на вопрос.
Антон открыл рот, потом закрыл. Аня всхлипывала, держась за край стола. Он хотел сказать что-то резкое про воспитание, про то, что Кира настраивает дочь против него, но слова не находились. Он полез в карман, вытащил смятую сторублевую бумажку, кинул ее на стол рядом с Аниной кружкой.
– На. За сырок. Сдачи не надо.
Аня на деньги даже не посмотрела. Она взяла свою кружку и вышла, и сторублевка так и осталась лежать на столе, развернувшись сама собой. Кира тоже на нее не посмотрела. Она открыла холодильник, достала Анин йогурт и поставила его на дверцу, на самое видное место, туда, где раньше всегда стояло молоко для Антона.
****
Антон поехал в супермаркет один. Кира с Аней ушли раньше, пока он спал, и когда он вышел на кухню, на столе уже стояли их пакеты, а Кира раскладывала творог по полкам. Он демонстративно взял ключи от машины и сказал в пространство, что поедет в нормальный магазин, а не в эту их «Пятерочку».
В нормальном магазине он продержался минут пятнадцать. Положил в тележку плов, лазанью в лотке, две пачки пельменей, кофе, нарезку, сыр в упаковке, маленькие сосиски, которые любил с детства. Потом остановился, достал телефон и открыл калькулятор. Пересчитал. Пересчитал еще раз. Если так жить каждую неделю, выходило больше двенадцати тысяч в месяц на него одного. А он в той распечатке на всех троих насчитал двадцать две, и это казалось ему чудовищной цифрой.
Он стоял посреди прохода, мужик в куртке с тележкой, и тыкал пальцем в экран, пока сзади не попросили подвинуться. Тогда он развернул тележку и начал выкладывать обратно. Лазанью вернул. Сосиски вернул, хотя рука не хотела отпускать упаковку. Плов вернул. Пошел в другой ряд и долго стоял над гречкой, читая ценники, как Кира их никогда не читала. Взял самую дешевую, в прозрачном пакете. Взял макароны по сорок девять рублей. Взял десяток яиц, потом подумал и взял два.
– Курица у вас где? – спросил он у парня, который выкладывал йогурты.
– Охлажденка вон там, в конце. А вам какую, целую или филе?
– А какая разница?
Парень посмотрел на него с жалостью и показал рукой.
Антон взял целую, потому что она была дешевле, и всю дорогу до кассы думал, что вообще с ней делать. Он помнил, что Кира натирала ее чем-то и ставила в духовку, но чем натирала и на сколько ставила, не знал. Он ни разу за двадцать лет не задал себе этого вопроса. На кассе он заплатил три тысячи сто и ехал домой злой, сжимая руль. Есть хотелось сейчас, а в багажнике лежала работа на весь вечер.
Дома курица пролежала в раковине час, пока он гуглил рецепт и ругался на рекламу, выскакивающую посреди текста. Потом он сунул ее в духовку, забыл про нее, вспомнил, когда запахло горелым. Верх почернел, внутри у кости была розовая мякоть. Он отрезал то, что прожарилось, съел с макаронами, которые слиплись в один ком, потому что он не помешал их вовремя.
Вечером он вышел на кухню за водой. Кира стояла у стола, перед ней в ряд стояли пластиковые контейнеры, штук восемь. Она раскладывала по ним тушеную капусту с мясом, рис, нарезанные огурцы, котлеты из большой кастрюли. Аня сидела рядом на табуретке, подписывала крышки маркером и наклеивала малярный скотч.
– Это на сколько? – спросил Антон.
– До среды, – Кира не подняла головы. – Мне и Ане на обед.
– А котлеты когда успела?
– Утром. Пока ты спал.
Он налил воды, выпил стоя. Аня написала на крышке «Аня, вт» и прихлопнула скотч ладонью. Антон хотел что-то сказать про свою курицу, но вместо этого спросил, сколько ушло на фарш. Кира назвала цифру. Он кивнул, поставил стакан и пошел в комнату, и в коридоре поймал себя на том, что считает в уме, сколько это выходит на одну котлету, и что выходит меньше, чем у него вышел кусок горелой курицы.
В воскресенье вечером без звонка пришел Игорь. Он всегда так приходил, с порога кричал «а вот и я», разувался, не развязывая шнурков, и шел прямиком на кухню.
– Народ, я с пустыми руками, каюсь, – Игорь плюхнулся на табуретку. – Давайте пиццу закажем, я есть хочу, как зверь. Ань, ты какую? С грибами?
– С грибами и курицей, – сразу сказала Аня, впервые за неделю повеселев.
– Кир, ты?
– Мне все равно. Маргариту можно.
– Тоша?
Антон сидел у окна с телефоном, открыл приложение доставки и молча листал. Потом сказал:
– Две большие и одна средняя. Плюс доставка. Это три шестьсот сорок. На четверых, получается, девятьсот десять с каждого. Я закажу, вы мне переведите.
На кухне стало тихо. Игорь медленно повернулся к брату.
– Ты серьезно сейчас?
– А что такого? Каждый ест – каждый платит.
– Ты с меня девятьсот рублей берешь? С родного брата? В гостях?
– Ты сам предложил заказать.
Аня, не говоря ни слова, взяла телефон, потыкала в экран, и у Антона пиликнуло уведомление. Девятьсот десять. Через секунду пиликнуло еще раз. Кира положила телефон экраном вниз на стол и продолжила вытирать столешницу.
Игорь начал смеяться. Сначала тихо, потом громко, взахлеб, откинувшись к стене и хлопая себя по колену.
– Тоша, ты гений. Ты расчетный отдел. Ты семейный ужин в бухгалтерию превратил. Я сейчас Ленке позвоню, расскажу, она умрет.
– Очень смешно.
– Да ты бы себя видел! – Игорь вытер глаза. – Ладно, держи, бухгалтер. – Он перевел свою часть. – Только чек мне скинь, я в налоговую подам.
Антон покраснел до ушей. Он ждал, что Кира сейчас, как всегда, скажет «Игорь, ну перестань», переведет тему, спросит, как у него на работе, поставит чайник, разрядит. Двадцать лет она так делала, каждый раз, когда кто-то за столом говорил лишнее. Он даже повернулся к ней.
Кира повесила тряпку на кран и пошла переодеваться. Просто ушла в комнату, оставив его с хохочущим братом и дочерью, которая смотрела в телефон, пряча улыбку.
Пиццу привезли через сорок минут. Ели молча, только Игорь время от времени фыркал в салфетку. Антон взял кусок маргариты, откусил и положил обратно на картонку. Он смотрел на закрытую дверь комнаты и жевал корку, которую обычно оставлял. Кира ничего не сгладила. Раньше она делала это каждый раз, и он ни разу этого не замечал.
В понедельник утром, через месяц после той пятницы с распечаткой, Антон опаздывал. Будильник он проспал, рубашку искал в шкафу минут десять и нашел только мятую, потому что последние две недели гладил себе сам, а вчера забыл. Он натянул ее, решил, что под свитером не видно, и пошел на кухню, на ходу застегивая ремень.
Он открыл холодильник.
На двух верхних полках стояли контейнеры. Ровно, стопками, крышка к крышке. На каждом была полоска скотча с подписью: «Кира пн», «Аня пн», «Кира вт», «Аня вт». Аккуратный Анин почерк с завитушкой на «А». В дверце стояло молоко, на пакете маркером было написано «К+А». Масло в масленке, на крышке тоже скотч.
Его полка была нижняя. На ней лежала пустая коробка из-под яиц, он вчера вечером съел последние два, но коробку зачем-то поставил обратно. Пакет из-под хлеба с горбушкой, которая успела засохнуть. Половина луковицы. Открытая банка горчицы. В дверце, на его месте, стояла пустая бутылка из-под молока, на донышке белел засохший налет.
Он стоял и смотрел. Холодильник начал тихо пищать, напоминая, что дверца открыта слишком долго. Антон его не закрывал. Он держал дверцу и смотрел на эту полку, на коробку из-под яиц, и у него в горле поднималось что-то горячее и противное, как изжога.
Он захлопнул холодильник и набрал Киру. Она ответила после третьего гудка, на фоне гудели машины, она шла к метро.
– Да.
– Ты почему мне не сказала, что молоко кончилось? И яйца? И хлеб? – он почти кричал. – Я стою тут, как дурак, у меня завтракать нечем! Ты же видела вчера! Ты же знала!
В трубке помолчали.
– Антон, это твоя полка.
– Да я в курсе, что моя! Я спрашиваю, почему ты не сказала! Трудно было сказать? Одно слово! «Молоко кончилось»! Двадцать лет говорила, а тут язык отсох?
– Двадцать лет я не говорила, – сказала Кира. – Двадцать лет я просто покупала. Ты ни разу не знал, что оно кончалось.
Он открыл рот. Где-то в трубке объявили станцию.
– Я опаздываю, – сказала Кира. – Вечером поговорим.
И отключилась. Антон стоял посреди кухни с телефоном в руке. Потом открыл холодильник еще раз, будто за минуту там могло что-то появиться. Достал горчицу, посмотрел на нее и поставил обратно. На работу он поехал голодный и в метро у турникета купил шаурму за двести девяносто, которую съел на ходу, капнув соусом на мятую рубашку.
Вечером он пришел раньше обычного. Кира уже была дома, сидела на кухне с ноутбуком. Аня сидела над курсовой за тем же столом, разложив распечатки поверх скатерти. Антон бросил сумку на стул и сел напротив жены.
– Ну. Поговорим.
Кира закрыла ноутбук. Аня начала было собирать листы, но Кира сказала ей:
– Сиди. Тебя это тоже касается.
– Короче, – начал Антон, и голос у него сразу пошел вверх. – Я не понимаю, что происходит. Ты из меня какого-то нищего бомжа сделала. Я питаюсь шаурмой. Я хожу в мятом. Брат надо мной ржет. Дочь на меня смотрит, как на врага. Это что, месть такая? Ты мне так мстишь за распечатку?
– Я ничего тебе не мщу. Я делаю ровно то, что ты сказал.
– Да не говорил я, чтобы ты меня голодом морила!
– А что ты говорил? – Кира впервые повысила голос, и Аня вздрогнула. – Ты говорил, каждый за себя! Каждый покупает себе сам! Я так и делаю! Я покупаю себе и Ане! Ровно себе и Ане! Я просто перестала покупать тебе!
– Раньше ты как-то справлялась!
– Раньше я делала все! – Кира встала, стул скрипнул по полу. – Ты хоть знаешь, что я делала раньше? Я каждую субботу ходила в магазин с сумками, потому что ты в субботу «отдыхаешь». Я составляла, что мы едим на неделю, чтобы не выбрасывать продукты. Я готовила в воскресенье на три дня вперед. Я покупала порошок, ополаскиватель, таблетки для посудомойки, мешки для мусора, губки, туалетную бумагу, лампочки! Ты хоть раз в жизни лампочку купил? Она у тебя сама загоралась!
– Ну ты же тоже этим пользовалась! – заорал Антон. – Тоже ела! Тоже в квартире жила! Ты же для себя тоже готовила! Что ты из этого подвиг делаешь? Ничего особенного ты не делала!
Аня вскочила.
– Пап, ты сейчас серьезно?!
– Сядь!
– Не сяду!
Кира молча открыла ноутбук, развернула его экраном к Антону. Там была таблица. Аккуратная, с колонками, бухгалтерская. Слева шли пункты, справа стояли цифры и время в часах.
– Это за прошлый год, – сказала Кира ровно. – Я на работе такие делаю каждый день. Вот продукты, которые я покупала со своей карты, потому что ты свою зарплату на продукты давал раз в месяц, а ели мы каждый день. Вот бытовая химия. Вот Анины курсы, репетитор по английскому в одиннадцатом классе, мое такси, которое тебя так бесит, когда я с двумя пакетами из «Ашана» ехала, потому что ты не мог меня забрать. А вот здесь часы. Готовка. Магазин. Стирка. Глажка твоих рубашек. Уборка. Все, что ты в своей распечатке забыл.
Антон смотрел на экран. Он пролистал вниз колесиком. Таблица все тянулась и тянулась. Цифра внизу колонки с часами была такая, что он перечитал ее два раза.
– Ты это специально считала? – спросил он хрипло. – Весь год?
– Я это посчитала за неделю, когда ты положил мне свою распечатку на тарелку. По выпискам. Это нетрудно, я бухгалтер.
Антон медленно опустил крышку ноутбука и придержал ее рукой.
– И что ты хочешь? Чтобы я тебе это все оплатил?
– Я хочу, чтобы ты делил не только деньги. Давай делить все. Магазин, готовку, стирку, уборку. Хочешь честно – давай честно. До последней тарелки.
Он ничего не ответил. Встал, взял сумку, хотел уйти в комнату и остановился в дверях. Постоял. Потом вернулся к холодильнику, открыл, посмотрел на свою пустую полку и вытащил оттуда коробку из-под яиц. Смял ее в руках и сунул в мусорное ведро. Кира смотрела на него и молчала. Аня тоже молчала.
– Где у нас «Пятерочка» ближайшая? – спросил он. – Которая круглосуточная.
– На Первомайской, – сказала Аня тихо. – За аптекой.
Он кивнул и ушел. Дверь в прихожей закрылась тихо.
В пятницу Антон вернулся домой в начале восьмого с двумя пакетами. Пакеты были тяжелые, ручки врезались в пальцы, и он донес их до кухни, не разуваясь, и поставил на пол возле холодильника.
Кира стояла у плиты, ставила на огонь кастрюлю с водой. Аня сидела за столом, ела яблоко и листала конспект.
– Привет, – сказал Антон.
– Привет.
Он постоял. Потом начал выкладывать продукты на стол, по одному, как будто показывал. Молоко, два пакета. Яйца. Хлеб, черный и белый. Курица, целая. Картошка. Морковь. Кабачок, который он долго выбирал и так и не понял, какой лучше. Творожные сырки, четыре штуки, ярко-желтые. Пачка стирального порошка. Мешки для мусора.
Аня отложила яблоко и посмотрела на сырки.
– Это чьи?
– Твои, – Антон поставил их перед ней. – За тот, в четверг. Ну и проценты.
Аня не взяла, но и не отодвинула. Только хмыкнула и снова уткнулась в конспект, и Антон видел, как у нее дернулся уголок рта.
– Кир, – он повернулся к жене и почесал затылок. – Может, сегодня… Ну. Общий ужин сделаем? Я курицу купил. Картошку. Только я не знаю, чем ее натирать. В прошлый раз сгорела.
Кира выключила газ под кастрюлей. Повернулась к нему, вытерла руки полотенцем.
– Могу помочь. Если мы заранее договариваемся, кто что покупает и кто что делает. Не только сегодня. Каждую неделю.
– Договорились, – быстро сказал он.
– Не «договорились», Антон. Я этот месяц не забуду. Я больше не буду все делать сама, просто потому что так всегда было. Ты сам предложил считать – вот и будем считать. Все.
Он помолчал. Кивнул. Потом достал со дна пакета последнее – туалетную бумагу, большую упаковку на двенадцать рулонов, – и неловко положил на табуретку, потому что на столе уже не было места.
– Ань, – сказал он, не глядя на дочь. – В следующий раз давай втроем список составим. В четверг. Чтобы никто по магазинам отдельно не бегал. А то я третий раз за неделю за молоком хожу.
– Ладно, – сказала Аня. – Только сырки в список я сама пишу.
Кира достала из ящика нож и доску, положила курицу на доску и пододвинула к Антону.
– Мой. Под холодной водой. Потом соль, перец, чеснок, я покажу.
Он взял курицу, понес ее к раковине. Кира тем временем вытащила из ящика стола два листа, свернутые вчетверо. Один был список покупок на следующую неделю, написанный ее почерком, с пустыми строчками внизу. Второй – таблица на неделю, по дням, три колонки: «Антон», «Кира», «Аня». Магазин, готовка, посуда, стирка, мусор. Кира разгладила оба листа ладонью и прижала к дверце холодильника магнитом, рядом, один к другому.
Антон обернулся от раковины, с мокрыми руками, и посмотрел на листы.
– А это обязательно? На холодильник?
– Обязательно, – сказала Кира и протянула ему чеснок.
— Зарплату получила? Отлично, нам как раз кредит закрыть надо, а денег не хватает! — с намёком сказала свекровь