Сорок лет меня в нашем городе звали воровкой, а запасные ключи от квартир всё равно несли мне. Другого мастера у рынка просто нет. В ту субботу я отдавала ключ женщине в синей кофте, и она пересчитывала сдачу прямо у окошка, не отходя ни на шаг.
Я к этому давно привыкла. Монетки она перекладывала на ладони по одной, шевелила губами и поглядывала на меня поверх очков. Наверное, думала, что я и сквозь решётку достану.
– Всё верно, – сказала я. – Можете не считать.
– Да я так, по привычке, – ответила она и всё-таки досчитала до конца.
Потом она ещё и ключ свой новый повертела на свету, приложила к старому, сравнила бороздки. Я ждала. Я за всю жизнь у станка ни разу не ошиблась, но объяснять это бесполезно. Она сунула оба ключа в кошелёк, кошелёк в сумку, сумку прижала локтем и только тогда кивнула мне на прощание.
Будка у меня маленькая, два шага на три. Справа станок, слева доска с заготовками, в окошке решётка, а над окошком железная шторка, которую я опускаю на обед. Пахнет машинным маслом и стружкой, я этот запах давно не замечаю. Подушечки большого и указательного пальцев на правой руке у меня тёмно-серые, как грифель. Металлическая пыль от заготовок въелась в кожу так, что её не берёт ни хозяйственное мыло, ни пемза.
Ещё в кармане у меня всегда лежит одна латунная заготовка без бороздок. Ношу её со времён ученичества у маминого брата. Когда волнуюсь, кручу её между пальцами, пока она не нагреется.
Захлопнутые двери я вскрываю только по паспорту с пропиской. Ни разу не отступила от этого правила, даже для соседки. Мне по-другому нельзя.
Женщина ушла, и в окошке появилась клетчатая рубашка. Её хозяин пригнулся под шторкой, и я увидела лицо. Альберт, наш классный фотограф, с которым мы проучились от первого звонка до последнего. Он и в школе был длиннее всех, на полголовы выше любого из наших мальчишек, а руки у него висели почти до середины бедра. Левое плечо сидело ниже правого: всю жизнь на нём болтается ремень сумки с камерой.
– Здравствуй, Надя, – сказал он.
Мы не разговаривали с выпускного. Я его, конечно, видела: город у нас маленький, его ателье у вокзала, где делают фото на паспорт, а мимо вокзала я хожу домой. Но здороваться со мной он перестал тогда же, когда и все, и я не стала напоминать.
Он стоял у окошка и не уходил. Снял кепку, мял её в руках и смотрел то на меня, то на станок.
– Ключ нужен? – спросила я.
– Нет. – Он полез в нагрудный карман, достал картонку и положил на прилавок изображением вниз. – Надь. Это не ты.
Я не сразу взяла её в руки. Сначала вытерла пальцы о фартук, хотя толку от этого никакого. А пока вытирала, уже поняла, про что он.
Это было в конце мая восемьдесят шестого.
Мы тогда собирались после выпуска всем классом в Ленинград. Деньги сдавали Белле: она была старостой и отличницей, ей верили больше, чем классной. Весь май Белла носила по классу полосатый конверт «Авиа», с красными и синими зубчиками по краю. Она взяла его из отцовского стола и очень им гордилась. Каждый, кто сдавал, писал на конверте карандашом свою фамилию, а по средам Белла пересчитывала деньги у доски, и конверт шуршал на весь класс. К последнему звонку там лежало семьсот рублей. Для нашего города это было больше, чем мамина зарплата за месяц.
Утром перед линейкой классная подозвала меня в коридоре.
– Надя, у тебя мама в столовой, – сказала она. – Тебе чайники и пироги без вопросов дадут. Накрой нам в классе, пока мы во дворе.
Рядом с ней стояла Белла и держала её букет. Я тогда ничего не подумала. Мне даже было приятно, что поручили именно мне.
Весь последний звонок я бегала по лестнице со второго этажа на первый и обратно. Мама дала два больших чайника и противень пирогов с повидлом, у одного край подгорел, и я спрятала его вниз. В открытое окно со двора доносилась музыка, кто-то читал стихи в микрофон. Я расставляла чашки на сдвинутых партах и думала, что свой звонок пропустила, а никто и не заметил. Мне было немного обидно, но я утешала себя тем, что зато все скажут спасибо за пироги. Один раз я спустилась за сахаром, бегом, туда и обратно. Класс стоял пустой, дверь открытая, на учительском столе лежал журнал.
Потом класс поднялся наверх. Все шумели, хватали пироги. Белла подошла к своей парте, сунула руку внутрь и вдруг закричала:
– Конверт! Он с утра тут лежал!
Стало тихо. Белла заплакала. Нижняя губа у неё почти в полтора раза полнее верхней и чуть выпячена, лицо от этого всегда немного обиженное. А когда она плакала, эта губа тряслась так, что жалко становилось даже мальчишкам. Ей поверили сразу.
– Надя одна в классе оставалась, – сказала она громче, чем нужно.
И все повернулись ко мне. Я стояла с чайником в руках, и с носика капало мне на туфлю.
– Я не брала, – сказала я.
Больше я ничего не сказала. Ни тогда, ни потом.
Директор вызвал нас с мамой и сказал: «Сами разберёмся, выносить не будем». Огласки перед выпуском ему не хотелось. Через два дня к нам домой всё-таки пришёл участковый, сел на нашей кухне, спросил, где я была и что видела. Мама стояла у плиты, вытирала руки полотенцем и ни разу не опустила глаз.
– Моя дочь чужого не берёт, – сказала она ему.
Он поговорил и ушёл. Дела никакого не было, доказательств тоже. А поездку в Ленинград отменили, и деньги родителям никто не вернул.
На экзаменах Лиана, с которой мы десять лет сидели за одной партой, первая пересела от меня к окну. За ней отодвинулись и остальные. На выпускном я простояла весь вечер у стены одна, а Альберт раздавал всем какие-то карточки, и мне не досталось.
Уехать я не могла. Мама одна, да и уехать значило бы, что я и правда взяла. Мамин брат взял меня к себе в слесарную мастерскую, научил делать ключи. Через несколько лет я поставила свою будку у рынка. Однажды ко мне сватался хороший парень с автобазы, но его мать сказала: «У нас в роду таких не было», и он больше не пришёл.
Вот почему я так долго не брала в руки картонку Альберта.
Я перевернула её. Это был снимок, увеличенный на плотной фотобумаге. Белла по пояс, в белом фартуке, с огромным бантом на голове. На левом плече у неё висела сумка, а из сумки торчал полосатый край. На чёрно-белом снимке полоски вышли серыми и белыми зубчиками, но спутать их было не с чем. За спиной у Беллы виднелся резной столбик нашего школьного крыльца.
– Это с последнего звонка, – сказал Альберт. – Я тогда весь класс снимал на крыльце, перед линейкой. Отцовским «Зенитом».
– Откуда это у тебя сейчас?
– Весной купил в ателье сканер для плёнок. Людям старые снимки переводить. Начал со своих школьных, Белла как раз к встрече слайды заказала. Сижу, увеличиваю на экране лица, а тут это. Я, понимаешь, сначала думал, что это блик. Потом ещё раз увеличил. Не блик. На маленькой карточке этот угол размером с ноготь мизинца, туда никто никогда не смотрел. А на экране я его растянул, и всё видно.
Я держала снимок и не могла отвести от него взгляд.
– Она говорила, конверт с утра в парте лежал, – сказала я. – А он у неё в сумке. На линейке.
Альберт долго смотрел на свои руки, потом на меня.
– Да, – ответил он. – Я тогда всем по карточке с крыльца напечатал. Тебе только не дал. Тебя там нет.
– Знаю, – сказала я.
Он кивнул и пригнулся ещё ниже, чтобы видеть меня в окошке.
– Почему ты ко мне пришёл? – спросила я. – Не к ней. Не к нашим.
– Это твоё дело, Надь. Тебе и решать. – Он помолчал и добавил: – И стыдно мне. Вот и всё.
– Встреча через неделю, – сказал он потом. – В кафе у вокзала. Белла всех собирает.
Я положила снимок на прилавок и посмотрела на Альберта. И спросила то, что давно хотела спросить хоть кого-нибудь из них.
– Ты тоже на меня думал?
Он ответил не сразу.
– Думал.
Мне стало так обидно, что я даже не ответила. Протянула руку и опустила шторку. Железо загрохотало и встало на упор, между нами осталась только узкая щель внизу. Я знала, что поступаю нехорошо. Он пришёл сам, хотя мог промолчать. Но и он ведь ходил мимо моей будки и отворачивался, как все.
– Надь, – сказал он из-за шторки. – Карточку оставь себе.
В щель под шторкой просунулась визитка ателье. На обороте был написан номер телефона.
– А может, в полицию? – спросил он.
– Там давно все сроки вышли, – ответила я.
Он постоял ещё немного. Я слышала, как он переступает с ноги на ногу. Потом шаги ушли в сторону рынка.
Я села на табуретку у станка и долго смотрела на снимок. Что мне теперь с этим делать? Показать всем? Отнести Белле? Или сжечь в ведре и жить дальше, как жила?
***
Наутро я позвонила ему сама.
– Это Надя, – сказала я. – Слайд с крыльца убери. И никому пока ни слова. Я приду.
– Уберу, – ответил он сразу. А потом спросил осторожно: – А если она промолчит?
– Значит, останусь, кем была. Мне не впервой.
Весь день я думала, что скажу маме. Мама у меня старенькая, но ум ясный, и врать ей я так и не научилась. Мы живём в её двухкомнатной квартире на третьем этаже, кухня окном во двор. Вечером я положила снимок на стол между чашками.
Мама надела очки и поднесла снимок к лампе, отодвинула, опять поднесла. Пальцем провела по полосатому краю, будто хотела его потрогать. Потом сняла очки и сложила.
– Белла, – сказала она. – Я так и знала, что не на ту думают. Почему ты им всем не покажешь?
– Скажут, нарисовала. Моё слово против Беллиного, а у неё два магазина и она на всех городских праздниках в первом ряду. Ты сама знаешь, кого послушают.
– А ещё почему?
Мама всегда понимала, когда я говорю не всё.
– А ещё, – сказала я и замолчала. – Я знаю, каково это, когда весь город за спиной шепчется. Не хочу так ни с кем. Даже с ней.
– И что ты сделаешь?
– Отдам ей. Пусть скажет сама. При них. Имя у меня при классе отняли, при классе его пусть и вернут.
Мама молчала, двигала чашку по клеёнке.
– Иди, – сказала она наконец. – Ты им ничего не должна. Но иди.
– Мне полгорода свои ключи отдаёт, – сказала я. – А класс до сих пор кошельки при мне держит. Хватит.
Мама ушла в комнату, а я осталась на кухне. Чайник остыл. Во дворе мальчишки гоняли мяч, кто-то из окна звал их домой. Я достала из ящика карандаш, заточила его ножом над газетой, перевернула снимок и написала на обороте печатными буквами: «Скажи им сама. Я подожду до конца вечера». Подумала, не добавить ли что-нибудь. Не стала. Белла поймёт и так.
Всю неделю снимок лежал у меня в сумке, между паспортом и кошельком. Я несколько раз доставала его в будке, когда никого не было, и убирала обратно. А в субботу надела выходное платье, переложила заготовку в карман и пошла к вокзалу пешком.
До вокзала от нас минут двадцать. Я шла и считала, сколько раз за эти дни передумывала. Выходило много. Кафе у нас одно приличное, с крыльцом и стеклянной дверью. Я остановилась на ступеньках и подумала, что ни на одной встрече ещё не была. Мне рассказывали про них те, кто приходил за ключами, кто-то в шутку, кто-то с жалостью. Говорили, что Белла каждый раз вспоминает про меня и все смеются.
Белла стояла сразу за дверью, в светлом костюме, с белым конвертом в руках. Обычный белый, не тот. Она собирала деньги на банкет и вслух отмечала каждого. Голос у неё звонкий, поставленный, его перекричать нельзя, и я услышала Беллу ещё с улицы. Она давно командует продавщицами в своих магазинах.
Увидела меня и на секунду растерялась. Потом улыбнулась шире.
– Надюша! – сказала она так, что услышали все у входа. – Ты сдавать будешь или как в тот раз?
Кто-то рядом засмеялся. Кто-то отвёл глаза и стал разглядывать вешалку.
Я ничего не ответила. Достала деньги и положила в её конверт. Белла смотрела на мои пальцы, на серые подушечки, и уголок губ у неё дёрнулся. А я вынула из сумки снимок и протянула ей изображением вниз.
Она взяла, не понимая. Прочитала оборот. Перевернула. И тут же перевернула обратно, как будто снимок обжёг ей руку. Лицо у неё пошло пятнами, нижняя губа подалась вперёд. Белла сунула картонку в сумку и защёлкнула замок.
Не сказала ни слова. Я тоже. Я прошла мимо неё в зал.
Стол в зале стоял буквой «П», у торца висел телевизор, рядом Альберт возился с ноутбуком. Наши уже сидели, все бабушки и дедушки, многих я узнала не сразу. Я села с краю, у самого выхода. Через минуту рядом со мной опустилась Лиана.
Мы с ней не разговаривали с того самого экзамена. Она постарела, стала круглее, на груди у неё висели очки на бисерной цепочке.
– Надя, – сказала она тихо. – Ты пришла.
– Пришла.
– Мама просила привет передать, – сказала я, хотя мама ничего такого не просила.
Лиана кивнула и покраснела. Больше она ничего не нашла сказать. Достала из сумки толстый альбом в бархатной обложке, положила на стол и раскрыла.
– Я всегда его ношу, – объяснила она соседям. – Смотрите, кто хочет.
Альбом пошёл по столу. Над ним ахали, смеялись, тыкали пальцами в пионерские галстуки. Кто-то нашёл себя в костюме зайца с утренника и долго не мог успокоиться. Кто-то спорил, в каком году мы сажали тополя у школы. Когда альбом доехал до середины стола, кто-то сказал:
– О, последний звонок. На крыльце. Классная наша в центре. Белла рядом с ней. А Нади тут нет.
И разговор за столом оборвался. Я видела, что все вспомнили одно и то же.
– Я наверху была, – сказала я. – Чай вам накрывала.
Никто не ответил. Альбом поехал дальше.
Белла сидела во главе стола, у телевизора, и бокал перед ней стоял нетронутый. Она смотрела на меня. Альберт поймал мой взгляд и чуть заметно кивнул.
Потом Белла встала, взяла сумку и пошла к выходу из зала. Проходя мимо меня, она не повернула головы, только скосила глаза. Позвала.
***
Коридор вёл от зала к гардеробу. Там пахло чужими духами и мокрой тряпкой, уборщица только что прошлась по плитке. Белла остановилась у пустой вешалки и подождала, пока я подойду.
– Надь, – сказала она почти шёпотом. Голос у неё вдруг пропал, как будто его выключили. – Надь, послушай. У меня внучка в нашей школе учится. Магазины у меня. Меня весь город знает. Порви, а?
Я молчала. В кармане платья я нашла заготовку и крутила её между пальцами. Странно было видеть Беллу такой. Она стояла у пустой вешалки и заглядывала мне в лицо, как продавщица, которая боится, что покупатель уйдёт с пустыми руками.
– Ну что тебе с того? – продолжала Белла. – Что было, то быльём поросло. Ты уже привыкла, а у меня всё рухнет. Я тебе заплачу, если хочешь. Сколько скажешь.
Я молчала. Заготовка стала тёплой.
Белла выпрямилась, и губа у неё подобралась. Голос вернулся, тот самый, звонкий.
– Кто тебе поверит? – сказала она. – Ты на себя посмотри. Сейчас на компьютере что хочешь рисуют. Скажу, ты сделала. Ты ж у нас воровка, все знают. И Альберт твой тоже не свидетель, он за тобой со школы хвостом ходит.
Она поправила на плече ремешок сумки. И бросила уже через плечо, словно сама себе:
– Надо было тебе тогда на линейке стоять.
Я не поняла, к чему это. Подумала, что она просто злится и говорит первое, что пришло в голову. Переспрашивать я не стала.
– До конца вечера, – сказала я.
Повернулась и пошла обратно в зал. Руки у меня тряслись, но шла я ровно, по плитке, мимо гардероба. Сзади Белла ещё постояла, потом застучали её каблуки.
Альберт уже включил слайды. На телевизоре пошли наши старые снимки, один за другим. Субботник у школы. Лыжный поход, где наш физрук упал в сугроб. Первое сентября, восьмой класс, все с цветами. Класс хохотал, кто-то вскакивал и показывал на себя пальцем. Я тоже засмеялась над лыжами, сама не ожидала. Там я была, во втором ряду, в мамином вязаном шарфе. Лиана наклонилась ко мне и шепнула: «Смотри, это же ты». Я кивнула. Себя я на школьных снимках не видела очень давно.
Последнего звонка среди слайдов не было.
Я это заметила, потому что ждала. И Белла заметила: она сама заказывала слайды и знала, какие там должны быть. Она смотрела не на экран, а на Альберта. Смотрела долго, не мигая. Альберт ни разу к ней не повернулся. Он нажимал кнопку и рассказывал про каждый кадр, длинно, с оговорками, как всегда.
Я поняла, что теперь Белла знает наверняка, откуда у меня снимок. И что разговор в коридоре был не последним.
Вечер шёл дальше. Принесли горячее. Начались тосты: за классную, за тех, кто не смог приехать, за внуков. Кто-то рассказывал, как ездил на море. Кто-то хвастался дачей. Ко мне никто не обращался, кроме Лианы. Она подкладывала мне салат и спрашивала про маму, и я отвечала коротко. Через стол на меня поглядывали с любопытством: вот, мол, пришла всё-таки. Мне было неуютно, и я старалась не крутиться.
Я смотрела на часы над стойкой и думала. Что я, собственно, хотела? Чтобы Белла встала и сказала при всех? Белла, которая тогда у парты плакала лучше любой артистки? Да она скорее этот стол съест.
Я решила так: дождусь последнего тоста и уйду. Тихо, без прощаний. Я пришла, отдала ей, что хотела. Если промолчит, значит, останусь, кем была. Я так жила, проживу и дальше. Будка, станок, ключи. Хватит с меня этих встреч.
И тут Белла постучала вилкой по бокалу.
Звон разошёлся по залу, все замолчали. Белла поднялась во главе стола. В одной руке у неё был бокал, а в другой моя картонка.
– Мне сегодня Надя подарок принесла, – сказала она звонко, на весь зал. – Хочу, чтоб все видели.
Она перевернула снимок оборотом к себе и прочитала вслух, с выражением:
– «Скажи им сама. Я подожду до конца вечера». – Она подняла глаза. – Что сказать-то? Что я взяла? Вот что она придумала. Сорок лет все знали, кто взял. А теперь мне вот это суют. С угрозами.
Она развернула снимок к залу, показала всем и тут же опустила.
– Как в тот раз, Надюша, – сказала она. – Только теперь на компьютере.
Поставила бокал и разорвала картонку пополам. Плотная бумага поддалась не сразу, Белла дёрнула сильнее. Половинки она бросила на стол, и соседи тут же потянули их к себе, посмотреть.
– Надь, ну зачем ты так, – сказал кто-то с середины стола.
– Чего старое ворошить, – отозвался другой. – Посидели бы по-хорошему.
На меня смотрели все. Я сидела и не могла пошевелиться. Женщина, которая полчаса назад расспрашивала меня про будку, теперь качала головой. Мужчина рядом с ней отодвинул свой стул чуть подальше от моего. Всё было точно так же, как тогда у парты, только у всех теперь были седые головы и внуки.
Альберт встал у телевизора. Плечи у него на секунду стали ровными, оба.
– Это мой кадр, – сказал он. – Я снимал. Никто ничего не рисовал.
– Ой, Альберт, сядь! – крикнули с дальнего конца стола. – Ты ж за Надькой со школы бегал!
И все засмеялись. Даже те, кто только что прятал глаза. Альберт открыл рот, закрыл и сел. Плечо у него снова съехало вниз.
Я сжала в кармане заготовку так, что она впилась в ладонь. Вот и всё. Зачем я пришла? Зачем поверила, что хоть раз будет по-другому? Я взяла со стула сумку и встала.
***
– Сядь, Надя, – сказала Лиана.
Сказала негромко, но так, что я села. В руках она держала половинку снимка: та шла по столу из рук в руки и как раз дошла до неё. Лиана поднесла её к глазам. Надела очки на цепочке, сняла, опять надела.
– Это ж с крыльца, – сказала она. – Фартук, бант. Столбики наши резные. Это с последнего звонка. – Она подняла голову. – Так она у меня есть.
Белла у торца стола так и осталась стоять.
Лиана придвинула к себе свой альбом, перелистала несколько страниц и вынула карточку. Маленькую, глянцевую, с белыми зубчатыми краями, чуть волнистую от времени. Ту самую, с крыльца, которую сегодня уже смотрели всем столом.
– Её никто на компьютере не рисовал, – сказала Лиана. – Она у меня с восемьдесят шестого лежит. Альберт мне её на выпускном отдал, и с тех пор я её из альбома не вынимала.
Она наклонилась к карточке и прищурилась. Не видно. Тогда она опустила очки на цепочку, достала телефон, навела камеру на карточку и развела двумя пальцами по экрану. И ничего не сказала.
Потом она молча передала телефон соседу. Тот посмотрел, снял свои очки, надел другие, снова посмотрел и передал дальше. По столу пошёл шёпот, одно слово:
– Полоски.
– Я на этом конверте фамилию свою писал, – сказал с дальнего конца стола тот самый, кто только что кричал про Альберта. – Карандашом. Когда сдавал.
– И я писала, – сказала Лиана.
– Мало ли полосатых конвертов было! – крикнула Белла. Голос у неё сорвался на визг.
Лиана повернулась к ней.
– А в сумке на линейке у тебя какой был, – спросила она, – если он с утра в парте лежал?
И за столом стало так тихо, что я услышала, как на кухне кафе гремят кастрюлями.
Телефон доехал до меня. Я посмотрела и отдала его Лиане. Этот угол лежал у неё в альбоме, у Альберта в ящике, у половины класса дома. Просто туда никто не смотрел.
Белла села. Она смотрела в стол, на половинки снимка, и долго молчала. Потом заговорила, и голос у неё упал так низко, что с дальнего конца переспросили: «Что? Что она говорит?»
– Взяла я, – повторила Белла громче. – Я взяла.
За столом не шелохнулись.
– Мать сказала: никакой Москвы, иди в техникум. А я хотела отсюда уехать. Хоть куда. В августе и уехала поступать. На эти деньги. Не поступила. К сентябрю вернулась.
Она провела рукой по скатерти, разгладила складку.
– Это я классную попросила, чтоб наверх отправили тебя, – сказала она, не поднимая на меня глаз. – Знала, что ты там одна будешь. Что на тебя подумают.
Я сидела и не чувствовала собственных рук. Вот к чему было её «надо было тебе тогда на линейке стоять». И вот почему утром она стояла рядом с классной и держала её букет.
– А шутила потом все эти годы, – сказала Белла, – чтоб никто про меня не вспомнил. Пока все смеются над тобой, про конверт никто не спросит. Для того и встречи собирала.
Нижняя губа у неё задрожала, совсем как тогда у парты. Только теперь её не жалели. Кто-то отодвинул от неё свою тарелку. Кто-то просто отвернулся к окну.
Первой заговорила Лиана.
– Конверт наш оставь, – сказала она. – Сегодня угощаешь ты.
Белла посмотрела на неё, потом на остальных. Никто за неё не вступился. Она молча достала из сумки белый конверт с деньгами на банкет и положила на стол. Встала, пошла к стойке. Приложила карту к терминалу, подождала, пока выползет чек, и сунула его в сумку, не глядя.
Потом Белла направилась к выходу, и каблуки её стучали по плитке через весь зал. Провожать её не встал ни один человек, и «до свидания» ей не сказали. Стеклянная дверь закрылась за ней сама.
Лиана открыла белый конверт и стала раздавать деньги обратно, каждому его бумажки, сверяясь с какой-то своей памятью.
Мне тоже вернула. Положила передо мной, а сама не убрала руку.
– Надь, – сказала она, не поднимая глаз. – Это я тогда первая отсела. Прости.
Я кивнула. Говорить ничего не хотелось, да и не нужно было. Я накрыла её руку своей, серыми пальцами, и она не отдёрнула.
За столом понемногу заговорили. Сначала тихо, потом всё громче. Кто-то налил мне в бокал, впервые за вечер. Женщина напротив, с которой мы когда-то вместе пели в хоре, через стол протянула мне тарелку с пирожками и сказала: «Возьми, Надь. С капустой, как ты любила». Я не помнила, чтобы когда-то их любила. Но взяла.
– А в Ленинград-то мы так и не съездили, – сказал вдруг кто-то.
– В Питер теперь, – поправили его.
– Так и поедем! Осенью! Чем мы хуже внуков?
– Поедем, поедем, – закивали за столом.
– А деньги кто собирать будет?
И все, не сговариваясь, посмотрели на меня. Я даже растерялась.
– Наде, – сказала Лиана. – Ей полгорода ключи от квартир доверяет, а мы ей конверт не доверим?
Альберт у телевизора засмеялся первым, тихо, в кулак.
– Соберу, – сказала я. – Только считать будем вслух, при всех. Чтобы больше ни у кого ничего не пропадало.
За столом засмеялись, теперь уже все. Альберт встал, прошёл вдоль стола, пригнулся под люстрой и первым положил передо мной деньги. Лиана продиктовала свою фамилию, и я записала её первой строкой в блокнот, который всегда ношу для заказов. А к моему краю стола уже тянулись остальные.
«Я влюбился… Ей 28», — признался муж после долгих лет брака. Жена молча выслушала его и задала всего один вопрос — после него он уже не выглядел таким счастливым