Свекровь забрала мужа на дачу на весь отпуск. Я забрала у него карту.

– Витя до конца отпуска у меня, – сказала Зинаида Макаровна, не снимая туфель. – Не обсуждается.

Она стояла посреди нашей прихожей с клетчатой сумкой на колёсиках и смотрела не на меня, а на вешалку: прикидывала, что ещё можно прихватить. Воскресенье, девять утра. Я в халате, с зубной щёткой в руке.

Мне сорок пять, свекрови семьдесят два. Дача у неё в часе езды на электричке: яблони, грядки и веранда, которая течёт с прошлой весны. Я мастер маникюра, суббота у меня самый денежный день, записи на месяц вперёд, и всё равно шесть суббот подряд я ездила туда полоть, поливать и закатывать банки. В седьмую сказала: у меня клиентки до вечера, не приеду. Зинаида Макаровна не ответила ничего. Совсем ничего. Я решила, что обошлось.

А в пятницу вечером объявила Виктору, что в конце его отпуска мы едем на озеро. Три дня, домик на берегу, предоплата в пять тысяч уже ушла с моей карты. Он обрадовался. Мне так показалось.

– Давай по порядку, – сказала я. – Витя, ты слышишь, что она говорит?

Виктор стоял за спиной матери, в куртке, с сумкой через плечо, и изучал плитку на полу. Сорок семь лет, а держался как школьник у доски. Сумка была собрана не наспех: торчали угол зарядки и тапки. Значит, собирал вчера. Вчера, пока я гладила ему рубашки на озеро.

– Вер, не начинай, – ответил он. – У мамы крыша течёт, ты же знаешь. Я на пару дней.

– На пару дней или на весь отпуск?

– На весь, – вмешалась Зинаида Макаровна. – Две недели. Я не прошу, я забираю.

– Она тебе вчера звонила? Витя, смотри на меня. Она тебе вчера звонила?

– Звонила. Я хотел утром сказать.

– Утром – это когда она уже стоит в коридоре?

Он пожал плечами. Плечо в куртке поднялось и опустилось, вот и весь ответ.

– Ты же сама говорила, что мне надо отдохнуть, – добавил он.

– Отдохнуть, Витя. А не провести отпуск на стремянке.

– Не передёргивай.

Я переложила щётку в другую руку и задала то, что надо было задать сразу:

– Зинаида Макаровна, вам нужна крыша или вам нужно, чтобы я не поехала на озеро?

Она наконец посмотрела на меня. Глаза светлые, водянистые, и в них ничего не дрогнуло.

– Поезжай на своё озеро. Я никого не неволю. Только сына не трогай.

На тумбочке под зеркалом лежали ключи от машины и синяя пластиковая карта с потёртым уголком. Карта была моя: полгода назад я оформила её к своему счёту, потому что с Витиной зарплаты после платежа за машину оставалась мелочь. Виктор сгрёб ключи и карту одним движением, не глядя, и сунул в карман куртки. Так берут то, что давно считают своим.

– Карта на бензин и на продукты. Слышишь, Витя? Только на это.

– Слышу, – кивнул он. А глаза остались на матери.

***

Во двор я вышла за ними в халате и в тапках. Соседка с первого этажа, выгуливавшая таксу, перестала дёргать поводок. Зинаида Макаровна уже сидела на заднем сиденье, сумку устроила рядом, как второго пассажира. Виктор укладывал в багажник пакет с банками огурцов, которые я закатала в июле. Мои огурцы ехали на её дачу. Логично, чего уж.

– Витя, – я встала у крышки багажника, – посмотри на меня и скажи. Два дня или весь отпуск?

– Не при людях, Вер.

– А при ком? При маме можно, при мне нельзя?

Он закрыл багажник. Аккуратно, как закрывают дверь за спящим ребёнком.

– Вернусь, поговорим. Ну что ты как маленькая.

– Как маленькая? Я спросила про сроки. Вопрос взрослый.

– Вер.

– Моё имя – это не ответ, Витя.

Стекло на заднем сиденье опустилось ровно настолько, чтобы пролезла фраза:

– Мы опаздываем, Витя. В магазин ещё по дороге.

Машина выехала со двора. Бежать следом я не стала и махать не стала. Стояла, пока пена на щётке не высохла и не стянула пальцы. Соседка с таксой деликатно ушла в другую сторону.

Дома я вымыла чашку, которую никто не пачкал, и написала ему: «Позвони вечером». Он не позвонил. Ночью прислал фотографию: небо над дачей, ни слова. Зачем ему моя карта на даче, где из магазинов одно сельпо? Я спрашивала об этом потолок, пока не уснула.

В понедельник в обед я вышла из салона за кофе, и телефон в руке дёрнулся. Банк. Не бензин и не продукты. «Стройдвор», восемнадцать тысяч.

Листы у забора

«Что купил?» – написала я ему, стоя с картонным стаканом у входа в салон.

Ответ пришёл через час, когда я уже снимала гель-лак с чужих рук: «Маме доски. Потом объясню».

«Объясни сегодня».

«Вер, не начинай».

Я не начала. Я перенесла трёх субботних клиенток на пятницу, потеряв на этом полдня, и в субботу поехала сама. С курицей в пакете, с творогом и с тремя рубашками из тех, что гладила под озеро и что он почему-то не взял. Зачем я везла рубашки, не знаю. Повод, наверное.

В электричке я репетировала. Спокойно, по пунктам, без «ты всегда». От станции до участка идти пятнадцать минут по песку, и к калитке я пришла уже без всякой репетиции: спина мокрая, пакет оттягивает руку. Калитка была зелёная, с проволочной петлёй. На перилах веранды сушились вязаные прихватки в виде петухов, у одного не хватало гребешка. Из-за забора за мной наблюдала соседка в панаме, с ведром.

– Ой, кто приехал! – Зинаида Макаровна вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук, и сказала громко, чтобы слышал весь ряд. – Жена мужа проверять явилась. Не сбежал ли.

– Я привезла поесть и рубашки.

– Витя не голодный. Мы тут сами кормим. Не обсуждается.

– Я не вас кормить приехала, а его.

– Он мой сын. Кормить его есть кому.

Соседка перестала шуршать ведром. У меня загорелись уши, и разозлилась я именно на уши: не на неё, а на них, предателей.

Тогда я увидела листы. Они лежали у забора ровной стопкой, серые, новые, ещё в заводской плёнке. Я насчитала десять. Сверху, придавленный кирпичом, трепыхался чек, и на нём я разобрала одно слово: «Стройдвор».

Профнастил на её крышу. Купленный с моей карты. Той самой, которая была «на бензин и на продукты».

Пакет я поставила в траву: курица, творог, рубашки, всё как было. Руки освободились, а куда их девать, я не придумала. Сунула в карманы джинсов.

***

Виктор стоял на стремянке у конька, в одной майке, с молотком в руке, и заметил меня не сразу. Когда заметил, спускался не торопясь. Мимо матери прошёл, не поднимая глаз, и мы отошли за калитку, на дорожку, где нас прикрывал куст смородины.

– Давай по порядку. Первое. До воскресенья ты возвращаешься, у нас озеро. Второе. Карта идёт на бензин и на продукты, больше ни на что. Третье. Когда я спрашиваю, что куплено, ты отвечаешь сегодня, а не «потом».

– Ты что, ультиматумы мне ставишь?

– Я называю, что будет.

– Она одна, Вер! – Он понизил голос, хотя до крыльца было метров двадцать. – Отец умер, мужиков вокруг ни одного. Я доделаю и приеду.

– Когда доделаешь?

– Ну как пойдёт.

«Как пойдёт» – это не срок. Он и сам понимал, поэтому уставился на смородину.

– Не начинай, – добавил он. – Приедешь через неделю, посмотришь, какая будет крыша.

– К воскресенью, Витя. Не через неделю.

– Я сказал: как пойдёт.

– Я тебе всё напишу. Читай, а не слушай.

Потом я всё-таки отнесла пакет на веранду: курица в нём теплела. Зинаида Макаровна стояла у раковины, в тазу лежали тарелки, и она мыла их, мыла, хотя они были чистые, я видела. Стояла спиной ко мне.

– Вы думаете, я вам враг? – спросила я.

– Я не думаю. Я одна, Вера. Макар Петрович крышу обещал и не успел. Витя у меня единственный мужчина, который остался. А ты мне про озеро. Ты слышала когда-нибудь, как ночью капает на кровать?

Голос у неё на последнем слове дал трещину, и она кашлянула, чтобы заделать. Повернулась. Лицо сухое.

– Но озеро я не отменяла. Он взрослый, пусть решает сам.

– Решает, значит, – ответила я.

На столе стояла банка с моими огурцами, открытая, початая. Они уже ели. Вышла я с пустыми руками и калитку закрыла аккуратно, до щелчка, чтобы соседка в панаме не нашла, к чему придраться.

Обратно ехала в пустом вагоне. Напротив сидел мужчина с аквариумом на коленях: воды в нём не было, рыбка плавала в пакете, пакет качался на стыках, а мужчина смотрел в окно с таким видом, будто везёт государственную тайну. Впрочем, не о том речь.

Вечером я отправила Виктору всё, что говорила у калитки, тремя пунктами и без эпитетов, и добавила: «Жду ответа до вторника». Ответ пришёл в воскресенье, одним словом: «Потом».

Во вторник в обед я открыла выписку за всю неделю.

Сумму я не называла

Во вторник с одиннадцати у меня сидела Лидия Сергеевна, шестидесятилетняя, из постоянных. Она каждый раз приносит конфеты и просит «не как у молодых, голубушка, а чтобы на огороде не стыдно».

– Что вы сегодня сосредоточенная? – спросила она. – Лицо, как у нашего электрика перед проверкой.

– Муж у свекрови. На даче. До воскресенья.

– А-а, – кивнула она. – Моя тридцать лет мужа с работы выманивала, лишь бы ужин не остыл. Бывает, голубушка. Переживёте.

Я нанесла базу, включила лампу и, пока рука Лидии Сергеевны подсыхала под светом, достала телефон из шкафчика. Минуту, не больше.

Выписка открылась на банковском синем. Понедельник: «Стройдвор», восемнадцать тысяч. Четверг: «Стройдвор», двенадцать. Суббота, в шестом часу вечера, когда я уже была дома и резала салат: «Стройдвор», восемь. Через несколько часов после того, как я стояла у калитки и перечисляла ему условия. Между ними мелочь: бензин, хлеб, молоко.

Тридцать восемь. Я сложила в уме, потом ещё раз на пальцах, как школьница.

Позвонила Виктору. Гудки, сброс. Позвонила ещё раз. Сброс. Тогда набрала золовку.

Рите пятьдесят два, живёт она в соседнем городе и звонит матери ровно в час дня, поэтому ответила сразу, и голос у неё был готов к обороне.

– Рита, это Вера. Передай, пожалуйста, брату.

– Я вообще ни при чём, – ответила Рита. – Я в ваши дела не лезу.

– Я ещё ничего не сказала.

– А что тут говорить? Подумаешь, тридцать восемь тысяч на материалы. Мать не чужая, не обеднеешь.

Я положила кисточку на стол. Лидия Сергеевна не шевелилась, гудела только лампа.

– Рита, а откуда ты знаешь сумму?

– В смысле?

– Я её сама пять минут назад сложила. Никому не называла. Ни Вите, ни маме, ни тебе.

В трубке работал телевизор: у Риты на кухне шёл сериал, и какая-то женщина плакала. Потом Рита заговорила быстрее обычного.

– Мама сказала. Она в воскресенье вечером позвонила, объяснила: раз жена на дачу ехать не хочет, пусть хоть крышу оплатит. Я вообще ни при чём, Вер.

– В воскресенье вечером, – повторила я. – В день, когда он только приехал. Они уже знали, что платить буду я.

– Ты меня не так поняла.

Дальше она бросила трубку. Что я ответила до этого, не помню. Кажется, ничего.

Голос у меня сел, и когда я вернулась к креслу, Лидия Сергеевна осторожно сказала:

– Голубушка, у вас кисточка сухая.

Я и правда водила ею по ногтю, на котором уже ничего не осталось.

***

Ночью я не спала. Лежала на своей половине, его подушка была ровная, а я зачем-то тянула одеяло на себя, хотя никто не отнимал.

А вдруг я не права? Крыша ведь течёт, это не выдумка: в мае я сама видела таз под протечкой. Ей не двадцать, на стремянку она не полезет. Витя сын. Что я за человек, который считает, сколько стоит сыновья помощь? Но помощь он оказывал бесплатно, а платила я. Это разные вещи. А если разные, почему мне стыдно?

К двум часам ночи я трижды набрала «Верни карту» и трижды стёрла. В четвёртый набрала «Витя, прости, я погорячилась». Посмотрела на это и стёрла тоже. Злилась я в основном на себя: за то, что палец потянулся именно туда.

Почему не заблокировала сразу, в понедельник, когда пришло первое уведомление? Потому что карту отдала сама и сама сказала «на бензин и на продукты». Сначала надо было спросить. Я спросила, и не раз. Потом дать срок. Дала: до вторника. «Потом» – тоже ответ. И я хотела увидеть выписку целиком, чтобы действовать не из обиды, а по цифрам.

Утром я их свела. Сорок две тысячи за неделю с небольшим, из них на еду и бензин четыре, остальное на её крышу. Предоплата за домик, которая теперь пропадала целиком или наполовину. Шесть суббот на её грядках, которые вообще никто не считал.

В обеденный перерыв я поехала в отделение, а не на горячую линию: хотела услышать человека, а не робота. Девушка за стойкой, на мониторе у неё висел жёлтый стикер «не забыть ветеринара», объяснила всё в паре предложений. Дополнительная карта выпущена к моему счёту, заблокировать её могу только я, это делается в приложении за минуту. Мужа банк предупреждать не обязан, самому ему разблокировать нельзя. Операции, которые уже прошли, остаются прошедшими.

– А если я передумаю?

– Разблокировать можно у нас или по звонку.

Нажать я собиралась вечером, дома, когда никто не смотрит. До вечера не дотянула: в шесть позвонила Зинаида Макаровна. Сама, без Вити.

Отклонено на кассе

– Вера, это я, – заговорила Зинаида Макаровна без «здравствуй». Голос бодрый, деловой, как у прораба. – Передай Вите, он тебя слушает больше, чем меня. На заднюю сторону ещё листы нужны, столько же. И саморезы. Завтра хотим ехать. Если на карте не хватает, докинь, а то мы по магазинам за мою пенсию катаемся, неудобно.

На кухне капал кран, который я собиралась поменять с весны. Я закрыла глаза.

– Хорошо, Зинаида Макаровна.

– Вот и умница.

Она положила трубку первой. Телефон остался на столе экраном вверх. Палец сам нашёл значок банка, и палец был чужой, спокойный. Пара нажатий. «Карта заблокирована».

Потом я написала Виктору: «Карту забрала. На материалы с моего счёта больше ни рубля. Аванс у тебя в пятницу, на твою карту. Озеро в силе, если вернёшься до воскресенья. Захочешь говорить, звони». Отправила, положила телефон экраном вниз и в ту ночь спала. Рывками, но спала.

В четверг в двадцать минут двенадцатого я мыла руки между клиентками, когда в шкафчике завибрировал телефон. Виктор. Я вытерла ладони и ответила в коридоре.

– Вер, – голос у него был плоский, на фоне что-то пищало. – У меня на кассе не проходит.

– Знаю. Я заблокировала.

– Ты что творишь? Мама тут стоит.

– Давай по порядку. Ты взял мою карту на бензин и на продукты. Купил на ней крышу. Я эту карту забрала.

– Вер, не начинай. – Он осёкся. – Ты хоть понимаешь, что я теперь без копейки?

– У тебя аванс в пятницу, Витя. Я написала.

– А до пятницы?

– До пятницы у тебя мать, огород и яблоки. Всё не в долг.

В трубке зашуршали пакеты, потом раздался сердитый женский голос продавщицы: «Мужчина, вы будете платить или нет? Люди стоят». И ответ Зинаиды Макаровны, совсем не похожий на её обычный:

– Витя, положи. Положи обратно.

Телефон у него выхватили.

– Ты что же это, – сказала она, и прорабская бодрость пропала. – Мужа без куска хлеба оставила?

– У Вити в пятницу аванс. У вас пенсия и огород. Хлеб будет.

Она замолчала. Слышно было только, как за ней шелестит очередь.

– При людях, – выговорила она наконец. – В магазине. Меня тут все знают.

И отключилась.

Я стояла в коридоре с мокрыми руками, пока из кабинета не позвали: «Вера, у вас клиентка ждёт». Села, взяла пилку, и пальцы работали сами, а голова крутила одно. Если бы он платил не при матери, мне было бы легче? Не знаю.

***

В пятницу к вечеру Виктор вернулся сам, на электричке, с сумкой и ведром яблок. Поставил ведро в коридоре, положил на тумбочку под зеркалом синюю карту с потёртым уголком, ту, что ему больше не нужна, и ушёл мыть руки. Не спросил, что на ужин.

– Яблоки мама передала, – буркнул он из ванной, не оборачиваясь.

– Передай, что я благодарна.

– Сама передашь.

Дверь он прикрыл, не хлопнув. Лучше бы хлопнул.

Накануне Зинаида Макаровна позвонила в последний раз. Сказала: «Забери его». И сразу добавила, быстро, будто боялась передумать: он второй день сидит на крыльце и дуется, работать не хочет, ест за двоих, дождь обещают, лучше бы она взяла его на выходные. Я ответила, что электричка уходит в шесть сорок, он взрослый и доберётся. Больше она не звонила.

Крыша осталась недоделанной: два ската закрыты, третий накрыт плёнкой и придавлен кирпичами. Домик на озере я сдала в субботу: ехать туда вдвоём и молчать глупо. Предоплату вернули наполовину, остальное осталось у хозяев. Виктор разговаривает со мной через слово: «передай соль», «мне на работу». Спит в комнате, где у нас стоит гладильная доска. Я его оттуда не зову. Сам он не выходит.

Куда делась вторая банка краски, не знаю: по выписке заплачено за две, а в багажнике он привёз одну. Виктор клянётся, что в глаза не видел. Спрашивать я больше не стала.

– Довольна? – спросила Рита в субботу утром, не поздоровавшись. – Мать всему садоводству рассказывает, что ты мужа без копейки оставила.

Карта лежит там, где он её оставил: на тумбочке под зеркалом, рядом с ключами от дачи, которые мне когда-то выдали как «своей». Заблокированный кусок пластика с потёртым уголком. Убрать его в ящик я до сих пор не могу, а выбросить тем более.

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓

Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Свекровь забрала мужа на дачу на весь отпуск. Я забрала у него карту.