– Лар, только давай без сцен. Люди с дороги, ребёнок спит.
Олег сказал это ещё из прихожей, не разуваясь. Я стояла у стола с кондитерским мешком в руке и смотрела, как за его спиной Стас вносит две клетчатые сумки, а его Алёна – сложенную детскую кроватку. Тимоша спал у неё на плече, в шапке с помпоном, хотя на улице было почти тепло.
– Каких людей? – спросила я. – На сколько?
– У Стаса сверху трубу прорвало. Всё залило, проводку менять, потолок сохнет. Недели две, Лар. Ну куда им с малым?
Я положила мешок на пергамент. Крем на торте подтекал с одного бока. Детский торт к утру, заказчица просила зайца, а заяц у меня в тот вечер никак не выходил: то морда как у кошки, то уши как у осла.
– А почему ко мне? У вас мать есть.
– У матери однушка и Виктор Палыч с давлением. Сама знаешь.
Знала. И всё равно сказала:
– Нет, Олег. Так не делают. Ты мне даже не позвонил.
Стас поставил сумки и стал разглядывать крючки для одежды, будто видел их первый раз. Алёна опустила глаза.
– Лариса, мы правда ненадолго, – сказала она тихо. – Простите, что вот так, без предупреждения.
Без предупреждения. Да они всё решили ещё в машине, по дороге. И привезли спящего ребёнка, чтобы при нём я не могла сказать ничего громкого. Олег меня знает: при детях я не ору.
– Покажи, – сказала я мужу.
– Что показать?
– Потоп. Фотографии. Ты сантехник, ты наверняка снимал.
Он полистал телефон и сунул мне под нос: серый потолок, жёлтые разводы, люстра без плафона. Я посмотрела секунды три. Потолок как потолок. Чей он был на самом деле, я так и не узнала. Но это уже потом.
– Две недели, – сказала я. – Не больше. Вторая комната ваша. Кухня с шести утра до двух дня моя, у меня заказы, и туда никто не заходит. В холодильнике верхняя полка и дверца мои. Это не обсуждается.
– Ну вот, – выдохнул Олег и поцеловал меня в макушку, как будто я ему что-то подарила. – Я же говорил, Стасик, она нормальная.
Нормальная. Шесть лет в браке, и вот это слово.
Я вернулась к зайцу. Переделала уши в третий раз. Стас за стенкой собирал кроватку и ругался шёпотом на какой-то винт.
***
Встаю я в пять. Двадцать два года на хлебозаводе, потом свои заказы дома – организм уже не спрашивает, выходной или нет. В то воскресенье поднялась ещё раньше: заяц.
К половине шестого я его одолела. Уши вышли чуть разные, но заказчица потом написала, что так даже живее. Я убирала обрезки бисквита в контейнер, когда в кухню вошла Алёна в Олеговой футболке, с детской бутылочкой.
– Ой. Я только молоко погреть. Можно?
Было без пяти шесть. Ладно. Я отодвинула кастрюльку с карамелью, она поставила ковшик на соседнюю конфорку и встала так, чтобы не задеть ни одной моей формы. Тридцать три года, худенькая, со спины – девчонка девчонкой.
– Вы не думайте, мы тихие, – сказала она. – Тимоша только ночью кашляет. Это после сада, у них полгруппы так.
– А соседи сверху кто? – спросила я. – Которые залили.
Она помешала молоко ложкой. Долго мешала.
– Пожилые какие-то. Это Стас с ними говорил.
– Страховая платить будет или они сами? Акт составляли?
– Олег разбирается, – сказала Алёна, сняла ковшик, не дождавшись, пока согреется, и ушла.
Я постояла с контейнером в руках. Сосед сверху по воскресеньям учится играть на баяне, всегда одно и то же и всегда сбивается в одном месте. Как раз начал. Третий год учится, между прочим.
Часов в восемь в дверях кухни появился Тимоша. Босиком, в майке с динозавром, щёки после сна мятые. Посмотрел на лопатку с кремом и ничего не сказал. Просто смотрел. Я дала ему облизать, и он облизал так старательно, что испачкал нос.
– Ты кто? – спросил он.
– Тётя Лара.
– А заяц чей?
– Чужой. Его сегодня одной девочке отвезут.
Он кивнул, будто так и думал, и пошлёпал обратно. А через минуту на кухню зашёл Олег, налил себе чаю из моего чайника и сел на мою табуретку у окна.
– Ты зачем Алёнку допрашиваешь? – спросил он. – Она и так на нервах.
– Я спросила про акт. Ты же сам всегда говоришь: без акта управляйка ни копейки не даст.
– Лар, не начинай. Ты обещала.
– Я обещала две недели. Про допрос ничего не обещала.
Он махнул рукой и ушёл досматривать новости. А я открыла тетрадь заказов, нашла третье октября, субботу, и написала там карандашом: «Стас». Подумала и обвела два раза.
Торт, который пах борщом
Две недели прошли так, как проходят чужие две недели в твоей двушке. В ванной появились резиновые утки. На моей полке в холодильнике – йогурты с картинками. Стас по вечерам курил на балконе и стряхивал пепел в мою баночку из-под корицы, хотя я дважды ему сказала.
А второго октября случился борщ.
Заказ был серьёзный: наполеон с ягодами на шестьдесят лет маме моей постоянной заказчицы, Марины. Двенадцать коржей, крем на сливочном сыре, к пятнице к обеду. Крем я сделала в четверг вечером, переложила в большую миску, затянула плёнкой и поставила на свою полку. Наверх, как договаривались.
В пятницу в пять утра открыла холодильник – а миска стоит внизу. Наверху кастрюля. Без крышки. Борщ по-деревенски, с чесноком, Стас такой любит.
Я сняла плёнку и попробовала крем с ложки.
Чеснок.
Не помню уже, кто из них потом сказал, что места больше не было. Кажется, Стас. Алёна только стояла в дверях и тёрла глаза. А я в половине шестого бежала в круглосуточный «Магнит» за сыром и сливками, и вышло на четыре тысячи шестьсот рублей, не считая того, что ушло в раковину.
Крем варила заново, коржи пропитывала, собирала, ровняла бока. На хлебозаводе у нас когда-то жил кот по кличке Батон, спал на тёплом пульте у печи, и когда приезжала комиссия, начальник смены накрывал его халатом. Кот под халатом лежал смирно, будто всё понимал. Его потом забрала к себе уборщица, и больше я про него ничего не знаю. Ладно, не о том речь.
К Марине я опоздала на сорок минут. Она ничего не сказала, расплатилась, улыбнулась. А вечером написала, что на Новый год они, наверное, закажут у девочки, которая ближе живёт. Вежливо так написала. Противно, если честно.
В субботу, третьего, я дождалась, пока Олег выйдет на балкон, и вышла следом.
– Сегодня две недели, – сказала я.
– Лар, ну электрик не закончил. Ещё неделька, может, две.
– Давай я своего пришлю. У меня заказчица Зоя, у неё муж электрик, Гена, он за два дня всю проводку переделает. Я заплачу. Сама, из своих.
Я правда так думала. Мне было проще отдать двадцать тысяч, чем ещё месяц нюхать чужой борщ в своём холодильнике.
Олег повернулся так резко, что чуть не опрокинул баночку с пеплом.
– Не надо никакого Гены. Там Стас сам договорился, там свой человек. Не лезь.
– Тогда я съезжу посмотрю. Просто посмотрю, сколько там осталось.
– Никуда ты не поедешь. Что ты там не видела? Это брат, Лар. Брат.
Он сказал это так, будто слово «брат» всё объясняет и закрывает. Я подождала, не скажет ли он ещё что-нибудь. Не сказал.
– Хорошо, – ответила я. – Десятое число. Если десятого никто не назовёт мне точную дату, когда вы уезжаете, я назову её сама.
Он хмыкнул и ушёл в комнату. А я осталась на балконе с этой баночкой в руке и вытряхнула её прямо через перила. Потом пожалела, внизу же клумба.
***
Тимоша кашлял каждую ночь. Негромко, лающе, с перерывами. В ночь на пятницу я проснулась от этого в третьем часу и уже не уснула.
Встала, подошла к их двери. Постояла. Кашель затих, потом снова. Олег спал как убитый, он всегда так спит, хоть из пушки стреляй.
На кухне горел свет. Алёна сидела за столом в куртке поверх ночной рубашки и смотрела в телефон. На экране был калькулятор. Она нажимала, стирала, снова нажимала. Когда я вошла, быстро перевернула телефон экраном вниз. Глаза у неё были мокрые.
– Разбудила? Простите.
– Не ты. Тимоша.
Я поставила чайник, заварила ромашку, себе и ей. Она держала чашку двумя руками и не пила.
– Лариса, – сказала она вдруг. – Можно я вам скажу? Я Стасу ещё в августе говорила, что надо по-честному.
В дверях стоял Стас. Босой, в трениках.
– Алён, ты чего не спишь? Пошли. Малого разбудишь.
И она пошла. Чашку с ромашкой так и оставила полную.
Я легла обратно и долго лежала. Мама моя говорила, что я всё взвешиваю, как сахар на кухонных весах, до грамма, и людей тоже. Может, и правда. Может, они там без света сидели бы с ребёнком, а я тут со своими коржами, со своим кремом, со своей верхней полкой. Месяц ребёнку в чужой комнате – это много или мало? Я так и не решила. К утру почти придумала, что скажу: живите до ноября, только объясните наконец, что там у вас.
Сказать не успела.
В пятницу днём мне пришла заявка на торт. Шоколадный с солёной карамелью, на тридцать лет мужу, доставка в субботу, Заволжский район, дом семнадцать, квартира сорок два.
Я этот адрес знала. В мае мы ездили туда на Тимошин день рождения.
Квартира, где ничего не текло
Олегу я ничего не сказала. В субботу у него было дежурство до четырёх, аварийная бригада, и это было кстати.
Торт я собрала с утра, упаковала в коробку с окошком и поехала на своей старенькой «Гранте». В машине у меня висит ёлочка-ароматизатор, которая не пахнет уже года два. Каждый раз сажусь и думаю: надо выкинуть. И не выкидываю.
Дом семнадцать, четвёртый этаж. Дверь та же, коричневая, обитая дерматином, Стас всё собирался её поменять. Я позвонила.
Открыла девушка лет двадцати пяти, в спортивных штанах и разных носках: один в полоску, другой с авокадо.
– Ой, торт! Проходите, я сейчас переведу, телефон на кухне.
Я шагнула в прихожую. И подняла глаза.
Потолок был белый. Ровный, гладкий, с новой круглой лампой. Ни разводов, ни пятнышка, ни запаха сырости. На зеркале шкафа-купе висела наклейка с динозавром, Тимошина, я её помнила. На вешалке висели чужие куртки.
– Хорошо у вас, – сказала я, когда девушка вернулась с телефоном. – Давно снимаете?
– С двадцатого сентября. Даша, кстати.
– Лариса. А мне говорили, тут ремонт делали. Сверху вроде заливали.
Даша удивилась честно, по-детски.
– Какой ремонт? Нет, всё сухо. Хозяевам деньги нужны, у них там какие-то сложности, они к родне переехали. Договор у нас до августа. Ключи нам брат хозяина отдавал, Олег. С бородкой такой. Он нам и кран на кухне в среду поменял, а то капал. Золотые руки.
Телефон у меня в кармане звякнул, перевод пришёл.
– С днём рождения мужа, – сказала я. – Тридцать – хороший возраст.
И пошла вниз пешком, хотя лифт работал.
В машине я просидела, наверное, полчаса. Не плакала, никому не звонила. Сидела и смотрела на ёлочку. В среду. В среду Олег ушёл с утра, сказал, вызов на Горького, течёт стояк. А сам, значит, поехал менять кран квартирантам.
Дура я была. Неделю назад предлагала оплатить электрика для потолка, который никто не заливал.
***
В половине пятого я написала ему: «Спустись к машине. Один».
Он пришёл минут через десять, в рабочей куртке, ещё пахнущей подвалом. Сел рядом, хлопнул дверью.
– Что случилось? Опять Стас на балконе курил?
– Заволжский, семнадцать, сорок два, – сказала я. – Я сегодня туда торт возила. Даше. Привет тебе от неё и спасибо за кран.
Он долго молчал. Смотрел на детскую площадку, где какой-то мальчик пытался залезть на горку снизу, против хода.
– Даша, значит, заказала, – сказал он наконец. – Ну надо же. Город маленький.
– Олег. До августа?
– До августа.
Он потёр лицо ладонями, как после смены.
– У Стаса кредит, Лар. Брал два года назад на своё дело, ремонты под ключ, бригаду собирал. Прогорел. А весной его ещё и с работы сократили. Четыре месяца просрочки. В августе банк прислал письмо: не закроет долг – потребуют вернуть всё сразу. Просрочку мать закрыла, отдала всё, что копила. А дальше платить каждый месяц. Квартира у них Алёнина, от бабушки. Сдать её – двадцать пять тысяч, а платёж двадцать три. Понимаешь? Только так.
– Понимаю. А мне почему соврал?
– А ты бы пустила? Если бы я пришёл и сказал как есть: Лар, они сдали свою квартиру и поживут у нас до августа?
– Ты не спросил.
– Я тебя шесть лет знаю. Ты бы сказала: пусть снимают комнату. А на комнату у них нет.
Он помолчал. Потом заговорил другим голосом, тише:
– Мне двенадцать было, когда отец ушёл. Мать на двух работах. Я Стаса в сад водил, из сада забирал, уроки с ним делал. Он мне в августе позвонил и плакал в трубку. Сорок четыре года мужику, а плакал. Я не мог ему сказать «нет», Лар. Не умею я ему говорить «нет».
Он отвернулся к окну. На секунду мне стало его так жалко, что я чуть не положила руку ему на колено.
Не положила.
– А фотографию где взял? Потолок этот.
– Да какая разница, – сказал он. – Лар. Ну до лета. Ну что тебе, жалко? Только давай без сцен. При Тимохе не надо, он и так кашляет.
Мы поднялись наверх. Алёна жарила сырники, Тимоша строил из моих силиконовых форм башню на полу. Я поужинала со всеми. Вымыла посуду. Ничего не сказала.
Ночью времени у меня было много. Ребёнка в десять вечера с кроваткой на улицу не выводят, это я понимала, потому и ждала утра. Нашла грузовое такси, посчитала: до Мигалова, где живёт свекровь, три тысячи двести. Квартиру я купила за три года до свадьбы и ипотеку закрыла досрочно, ещё до Олега, на ночных коржах. Это я и без юриста знала. А той ночью дочитала остальное: если мы разведёмся, права жить здесь у него не останется.
В пять я встала, как всегда. Достала из холодильника масло, чтобы согрелось. И не стала ничего печь.
Без сцен, как он просил
В восемь я поставила чайник на всех. Нарезала сыр, достала Тимоше печенье в форме рыбок, которое пекла для пробы. Позвала к столу.
Сели все. Олег у окна, на моей табуретке. Стас с Алёной у стены, Тимоша у отца на коленях.
– Я вчера была в вашей квартире, – сказала я Стасу. – Отвозила торт вашей квартирантке. Даше.
Алёна поставила чашку на блюдце, и чашка звякнула. Стас посмотрел на брата. Олег смотрел в окно.
– Я прошу вас освободить квартиру к вечеру, – сказала я. – До шести. Машину я заказала на четыре, до Мигалова, она оплачена. Кроватку водитель разберёт, я договорилась.
– Ты нас с ребёнком к матери на раскладушку? – Стас даже не повысил голос, просто спросил, будто не поверил. – В октябре?
– К вашей маме. Вы сами решили, где будете жить до августа. Только меня забыли спросить.
– Лариса, мы бы съехали. Через месяц, через два, нашли бы что-нибудь.
– Через месяц ты бы мне про проводку рассказывал, Стас. А через два про штукатурку.
Тимоша грыз рыбку и смотрел на всех по очереди. Ему было интересно, почему взрослые замолчали.
Я повернулась к мужу.
– И тебя, Олег. Тоже до вечера.
Он наконец оторвался от окна.
– Ты сейчас серьёзно?
– Ты просил без сцен. Я не кричу.
– Это и мой дом, Лар. Шесть лет.
– Квартира куплена за три года до тебя, ты это знаешь. Не уйдёшь сам – подам на развод, и тогда уйдёшь уже по закону. И ты знаешь, что я подам.
– Из-за чего? – спросил он. – Из-за того, что я брату помог?
– Из-за потолка, – сказала я. – Ты мне фотографию показывал. Чей это потолок, Олег?
Он не ответил. Встал, вышел на балкон, и я слышала, как он там стоит. Просто стоит.
Алёна первой поднялась из-за стола. Ушла в комнату, вернулась с двумя моими формами для кексов, которые брала, чтобы печь с Тимошей. Вымыла их, вытерла и поставила на полку. Ровно туда, где они стояли.
– Я ему говорила с самого начала, – сказала она, не оборачиваясь. – Чтобы правду сказали. Вы не думайте.
Я и не думала. Я в то утро вообще старалась не думать.
Собирались они до трёх. Тихо, без хлопанья дверьми. Стас один раз выругался в коридоре, но вполголоса. Олег сложил свои вещи в две спортивные сумки. Немного у него оказалось вещей. Инструменты из кладовки забрал, удочки оставил. Машина пришла без пяти четыре, кроватку водитель разобрал за десять минут, как и обещал.
Последним уходил Олег. Положил ключи на полку для обуви. Два ключа, от квартиры. Третий, от почтового ящика, он так и не вернул. Может, забыл. Может, нарочно, не знаю.
Тимоша в дверях помахал мне рыбкой.
***
Вечером кухня оказалась слишком большой. Я сначала даже не поняла, что не так. Потом поняла: никто не гремит ковшиком, никто не открывает мой холодильник, никто не кашляет за стенкой. Сосед сверху, как назло, в тот вечер тоже молчал.
На холодильнике остался Тимошин рисунок: солнце с ногами и подпись Алёниной рукой «тёте Ларе». Я его не сняла. До сих пор висит.
Свекровь позвонила в понедельник. Сказала, что Бог мне судья, и положила трубку, я даже ответить не успела.
Зоя, та самая, у которой муж электрик, выслушала меня по телефону и долго молчала.
– Ты, Лар, по-своему права, – сказала она наконец. – Но я бы так не смогла. Ребёнок же.
– А врать три недели в глаза ты бы смогла?
– Не знаю, – честно ответила Зоя. – Наверное, нет. Но и выставить бы не смогла.
Марина больше не писала. Ну и ладно.
В среду пришло сообщение от Олега. Одно за всю неделю: «Тимоха у матери спит на раскладушке. Кашель прошёл. Я пока у Витьки с работы». Больше ничего. Ни про нас, ни про потолок. Я написала ответ, длинный, потом короткий, потом стёрла оба.
Бумаги на развод я заполнила. Лежат в тетради заказов, между тортом на свадьбу и тортом на выписку из роддома. Не отнесла. Сама не знаю, чего жду. Может, что он позвонит не про Тимоху.
Иногда ночью я лежу и считаю. Могла дать им неделю. Могла оставить мужа, а попросить уехать только их. Могла вообще промолчать и дожить до августа, как он хотел, с чужим борщом на своей полке. И каждый раз упираюсь в ту фотографию с жёлтыми разводами. Он ведь её специально нашёл. Сидел, листал, выбирал, какой потолок мне показать.
А потом думаю про Тимошу на раскладушке. И опять не сплю.
— Ты прописал мать в моей квартире за моей спиной? — тихо спросила я. — У вас сутки вернуть всё назад или я начну войну