— Я тут прикинул: двадцать шесть тысяч в месяц на еду. — Степан положил телефон с калькулятором рядом с тарелкой. — Это ж ненормально, Поль, на двоих.
— А сколько нормально?
— Не знаю. Но не двадцать шесть. Короче, я решил. Отдельно питаться надо, чтоб потом не считаться.
Полина подняла глаза от своей тарелки. Ужинали гречкой с котлетами, котлеты она налепила в субботу, сорок штук, на неделю. Степан ел уже четвёртую.
— Это как?
— Ну как люди живут. Каждый себе покупает и сам себе. Ты своё, я своё. Никто никому не должен, никто ни за кем не считает. По-современному.
Он сказал это так гладко, будто репетировал в маршрутке. Был вечер воскресенья, первое ноября, и Степан только что вернулся от родителей из Ново-Ленина, где полдня помогал отцу перекладывать в гараже резину.
Откуда ветер, Полина знала. Свекровь, Ираида Павловна, давно и с удовольствием рассуждала при ней, что «нынешние девки едят за двоих, а работают за полчеловека». Говорила вообще, ни на кого не глядя, но всегда в тот момент, когда Полина клала себе добавки. А по телефону сыну она говорила прямее. Степан однажды сам пересказал, со смехом, накладывая себе вторую тарелку: «Мама говорит: она тебя объедает. Ты, говорит, посмотри на себя и на неё».
Степан был худой и жилистый, мастер в автосервисе на Байкальской, и ел за троих, сколько Полина его знала. Полина была покрупнее и спокойнее. Ей было тридцать шесть, она работала логистом в транспортной компании и целыми днями развозила по Сибири чужие фуры, не выходя из офиса. Готовить она любила. По выходным варила большую кастрюлю супа на неделю и лепила котлеты, а раз в месяц, накануне приезда свёкров, ставила холодец.
— Хорошо, — сказала Полина.
Степан явно ждал другого. Он уже набрал воздуха.
— В смысле, хорошо?
— Хорошо, давай отдельно. Только тогда уж совсем отдельно. Каждый себе покупает, себе готовит, за собой моет и себе стирает. Если отдельно, то во всём, а то будет ни туда ни сюда.
— Да без проблем. — Степан выдохнул и даже повеселел. — Вот, по-взрослому. Я ж говорил, что ты нормальная.
— С какого числа?
— С завтрашнего.
— Договорились.
Полина доела котлету и встала мыть посуду. Свою тарелку она вымыла, а Степанову оставила на столе. Он посмотрел на тарелку, потом на жену и засмеялся.
— Ну, с завтрашнего же.
— А, да. Извини.
Она вымыла и его тарелку. Сегодня ещё было общее.
***
В понедельник, второго, Полина после работы зашла в «Слату» у дома и купила себе курицу, морковь, лук, картошку, гречку и пачку творога. Дома полезла в нижний шкаф и долго гремела там посудой, пока не достала то, что искала.
Кастрюлька была маленькая, эмалированная, белая, с полустёртым цветком на боку и отбитым краем на ручке, где из-под эмали проглядывал чёрный металл. Литра на полтора. Полина варила в ней гречку и макароны ещё студенткой, в общежитии, и потом так и не выбросила. С тех пор как они со Степаном поженились, кастрюлька стояла в самом дальнем углу, за формой для запекания: в ней на двоих ничего не сваришь.
Полина сварила в ней куриный суп. Ровно на себя, на два вечера. Пожарила три котлеты в маленькой сковородке и убрала их в контейнер.
Степан пришёл в восьмом часу с пакетом из той же «Слаты». В пакете были две пачки пельменей, сосиски, майонез, батон и банка лечо.
— Ну вот, — сказал он, раскладывая всё в холодильнике. — Тыща двести. На неделю хватит.
Он поставил на плиту большую кастрюлю, ту, в которой Полина обычно варила суп на неделю, налил в неё воды на полкастрюли и высыпал полпачки пельменей.
— Воды много, — сказала Полина.
— Нормально. Пельменям простор нужен.
Пельмени он ел прямо из большой кастрюли, вылавливая шумовкой и обмакивая в майонез. Полина сидела напротив со своей тарелкой супа.
— Вкусно пахнет, — сказал Степан, глядя в её тарелку.
— Курица.
— Ну я понял, что не пельмени.
Тарелку из-под майонеза и шумовку он оставил в раковине. Полина вымыла свою тарелку, ложку и маленькую кастрюльку, поставила кастрюльку на плиту сушиться и ушла в комнату. Шумовка лежала в раковине до среды.
В среду Степан её всё-таки помыл. Вместе с тарелками за три дня и большой кастрюлей, в которой на дне засохли разварившиеся пельмени. Мыл долго, с шумом, и один раз громыхнул так, что Полина в комнате вздрогнула. Губку он потом оставил в раковине мокрым комком, но Полина ничего не сказала. Губка была общая, об этом они не договаривались.
В пятницу Степан с утра ходил по квартире в одной майке.
— Поль. А где у нас утюг?
— В шкафу в коридоре. На нижней полке.
— А доска?
— За шкафом.
Он нашёл доску, долго не мог её разложить, разложил и прищемил палец. Рубашку он гладил минут двадцать, с паром, с перекладыванием и с разговорами с утюгом. Рубашка получилась мятая в новых местах.
— Нормально, — сказал Степан, разглядывая себя в зеркале. — Под курткой не видно.
Вечером он вернулся злой и с пустым пакетом из-под обеда.
— У нас мужики спрашивают, чего я без контейнера, — сказал он с порога. — Кеша свой открывает, у него там плов. А я с булкой из ларька.
— А ты им что сказал?
— Сказал, ты на диете. — Степан помолчал. — Ну а что я скажу. Что мы раздельно? Засмеют.
— Так скажи, что по-взрослому.
Степан посмотрел на неё подозрительно, но Полина спрашивала серьёзно. Она и правда не понимала, чего тут стыдиться, если правило хорошее.
Рубашки у него копились в корзине с понедельника. Свои вещи Полина постирала в четверг и развесила на сушилке. Сушилка стояла в комнате, на ней висели её блузки, полотенца и бельё, и между ними было много пустого места.
***
К выходным Степан перешёл на сосиски. Пельмени кончились в четверг, и он сварил вторую пачку за один раз, чтобы два раза не возиться. Сосиски можно было есть холодными, с хлебом, на ходу.
В субботу, седьмого, Степан решил пожарить себе яичницу с сосисками, по-человечески, на сковородке. Сковородку он взял большую, масла не налил, и через пять минут кухня была в дыму, а яичница намертво пристала ко дну. Полина открыла балконную дверь и ушла в комнату, чтобы не кашлять. Сковородку Степан отмачивал до понедельника, и всё это время она стояла в раковине, мешая Полине мыть её маленькую кастрюльку.
В тот же день Полина налепила себе котлет. Шесть штук, на неделю: по одной в день, а в воскресенье можно и без котлеты. Фарш она взяла маленький, на полкило, и долго стояла у прилавка, потому что рука сама тянулась к большой упаковке.
Степан вышел на кухню на запах, постоял в дверях.
— Котлеты?
— На неделю.
— Шесть штук, — сказал он, пересчитав. — Ты ж обычно сорок лепишь.
— Обычно я на двоих леплю. Плюс твоим на воскресенье.
Степан ничего не ответил, налил себе кефира и ушёл к телевизору.
Сама Полина за первую неделю потратила на себя три тысячи восемьсот и удивилась. Она привыкла, что продукты уходят как в песок.
Он менялся на глазах. Полина это видела и не радовалась. К середине второй недели джинсы у него стали держаться только на ремне, и под глазами легли тени. Он злился, приходил с работы молча, хлопал дверцей холодильника и подолгу стоял перед своей полкой, где было пусто, кроме майонеза и половины батона. На её полку он не смотрел. Правило было его, и он держался.
В среду, одиннадцатого, к Степану пришли друзья смотреть футбол. Кеша, его напарник по сервису, и Жора, с которым они вместе учились в техникуме. Раньше на футбол Полина ставила им на стол тарелку горячих котлет, нарезку, соленья и сама уходила в комнату. Друзья её за это обожали. Жора однажды при всех сказал, что если Степан когда-нибудь её обидит, он лично переедет к Полине жить, и вовсе не для того, о чём все подумали, а ради котлет.
В этот раз Полина пришла с работы в восемь, разогрела себе суп в маленькой кастрюльке, налила тарелку и ушла с ней в комнату. Взяла с собой книгу.
— Поль, — крикнул ей вслед Степан. — А ты чего?
— Я поужинать.
— А нам?
— У тебя на полке майонез.
На кухне стало тихо. Потом Кеша, который вообще говорил редко, спросил:
— Стёп, а чего это?
— Да мы отдельно теперь, — сказал Степан. — Раздельное питание. Каждый сам себе.
— Как в общаге, что ли?
— По-взрослому.
— Так мы на чьём питании, получается? — спросил Жора.
— На моём.
— А у тебя что?
Степан открыл холодильник. Полина слышала через стенку, как он там ищет. Потом он нашёл в морозилке палку сырокопчёной колбасы, которую кто-то подарил ему на День автомобилиста и которую они с Новым годом собирались открыть. Колбасу он резал на газете, потому что разделочная доска была её. Кеша принёс из машины омуль горячего копчения в пакете, Жора сходил в магазин за хлебом. Ели руками, с газеты.
— Нормально посидели, — сказал Жора в прихожей, когда собирался уходить. Полина как раз вышла мыть тарелку. — Полин, ты это. Ты, если что, скажи. Я переезжаю.
— Котлет нет, Жора.
— Я тогда подожду, — серьёзно сказал Жора и ушёл.
Газету Степан свернул и выбросил сам. Кожура от омуля пахла в ведре до утра.
***
В субботу вечером, четырнадцатого, Полина спросила у мужа:
— Завтра твои приедут?
— Ну да. Воскресенье же. — Степан смотрел телевизор и не поворачивался. — В два.
— Ты им что готовить будешь?
Степан повернулся.
— В смысле я?
— Ну, это твои гости. Мы же отдельно.
Степан долго молчал. Полина видела, как он прикидывает в уме, и как ему это не нравится. Сказать ей: свари им, как раньше, — значит признать, что правило никуда не годится. Сказать матери: не приезжай — немыслимо.
— Пельменей сварю, — сказал он наконец. — Мама пельмени любит.
— Хорошо.
— Ты-то что делать будешь?
— Я суп сварю. Себе.
Полина сказала это без нажима. Она спрашивала не для того, чтобы поймать его. Она спрашивала, потому что так было честно.
Утром в воскресенье, пятнадцатого, Степан в половине двенадцатого сходил в магазин и принёс две пачки пельменей, сметану и палку колбасы. Полина сварила себе в маленькой кастрюльке суп с фрикадельками, на два вечера, и поставила её на край плиты, на самую маленькую конфорку.
Ираида Павловна с Валерием Николаевичем приехали к двум, как всегда, с тортом из «Слаты» и с пакетом мандаринов. Свекровь разделась в прихожей, прошла на кухню и сразу открыла холодильник, она всегда открывала его первым делом, «посмотреть, чем сына кормят».
— А холодец где?
— Мам, садись, — сказал Степан. — Сейчас всё будет.
— Мы ж холодец любим, Полина знает.
— Мам, садись.
Свекровь посмотрела на Полину. Полина сидела у стола с чашкой кофе и кивнула ей вполне приветливо.
— Здравствуйте, Ираида Павловна. Здравствуйте, Валерий Николаевич.
— Здравствуй, Полиночка, — сказал свёкор. Он был тихий, немного глуховатый человек с большими руками, всю жизнь проработал на авиазаводе и до сих пор ходил туда, на полставки, учить молодых. — Как жизнь?
— Хорошо, Валерий Николаевич.
Степан поставил на плиту большую кастрюлю, вода в ней закипела, он бросил туда обе пачки. Пельмени тут же сбились на дне в один комок, Степан начал мешать их шумовкой, и комок медленно поднялся к поверхности, весь вместе, как плот.
— Стёпа, ты что, их сразу все кинул? — спросила свекровь.
— Мам, я знаю, как пельмени варить.
— Вижу, как ты знаешь.
Через десять минут Степан выложил на большое блюдо то, что получилось. Пельмени слиплись по пять-шесть штук, у многих разошлись бока, и из них торчало мясо. Сверху Степан положил ложку сметаны. Рядом поставил тарелку с колбасой, нарезанной толстыми кривыми кружками.
Свёкор взял вилкой крайний пельмень, отделил его от соседей и съел. Свекровь тоже попробовала один и отложила вилку.
— Тесто сырое, — сказала она. — Стёпа, ты их сколько варил?
— Сколько написано.
— Там написано, когда всплывут. А они у тебя всплыли все вместе, одним куском.
— Мам.
— Хлеба дай хоть, — попросил свёкор.
Степан отрезал от батона четыре неровных куска и положил прямо на клеёнку, потому что хлебная доска тоже была Полинина.
Свекровь посмотрела на блюдо. Потом на плиту, где на маленькой конфорке стояла маленькая белая кастрюлька с отбитым краем на ручке. Потом на сына.
— Это что, всё?
— Мам, ну что ты, нормально же.
— Стёпа, я спрашиваю: это всё? Мы к тебе в гости через весь город на двух маршрутках. Где котлеты? Где холодец?
— У нас раздельное питание теперь, — буркнул Степан, глядя в блюдо. — Каждый себе.
— Как это каждый себе?
— Ну так. Каждый себе покупает, себе готовит.
Свёкор, который до этого молча цеплял вилкой пельменный плот, отложил вилку и посмотрел на сына. Он говорил медленно и просто, и, кажется, совсем не понимал, что говорит что-то важное.
— Стёпа, ты ж нам по телефону говорил, это Полина так захотела. Раздельное это. Мать ещё радовалась: наконец-то, говорит, не объест.
В кухне стало тихо. Слышно было, как на маленькой конфорке тихонько булькает Полинин суп.
Полина медленно поставила чашку. Степан покраснел, начиная с ушей.
— Пап.
— Что пап? Говорил же. В прошлое воскресенье звонил, я ещё спросил, как дела, ты сказал: Поля сама решила, отдельно, мол. Я ещё подумал: чудно, а мать говорит: и правильно, а то она его объедает.
Ираида Павловна сидела очень прямо и смотрела на слипшиеся пельмени. Полина видела, как свекровь считает. Это было видно по лицу, по тому, как она переводила взгляд с блюда на маленькую кастрюльку и обратно. Шесть лет каждое второе воскресенье она приезжала к сыну на обед. И всё это время ела котлеты, холодец, пельмени ручной лепки и торты, которые Полина пекла по её же просьбе, и всё это время говорила, что невестка ест за двоих. И вот сын две недели кормит себя сам, и на блюде вот это.
— Это ты, значит, котлеты всё время делала, — сказала свекровь, и это был даже не вопрос. — И холодец.
— Я.
— А мясо кто покупал?
— По-разному, Ираида Павловна, — сказала Полина спокойно. — Кто в магазин зайдёт.
Степан смотрел в стол.
— Мясо Поля покупала, — сказал он глухо. — Я ей потом отдавал. Иногда.
— Ну ты, Стёпа, даёшь, — сказал Валерий Николаевич и покачал головой.
Свекровь ничего не сказала. Она посмотрела на мужа, потом на невестку и опустила глаза.
Полина встала, подошла к плите и выключила маленькую конфорку. Достала из шкафа две глубокие тарелки, сняла с кастрюльки крышку. Суп был с фрикадельками, с морковкой и укропом. Полина налила одну тарелку и поставила перед свёкром. Потом вторую, перед свекровью. Поскребла по дну ложкой, собрала остатки и долила свекрови.
В кастрюльке не осталось ничего.
— Ешьте, пока горячий.
— Полиночка, а ты? — растерянно спросил Валерий Николаевич.
— Я кофе попью. Я днём ела.
Ираида Павловна взяла ложку и попробовала. Долго сидела над тарелкой, не поднимая головы, и ела медленно, как едят дорогое.
— Вкусный, — сказала она наконец, не глядя на Полину.
— Спасибо.
Степан сидел над своим блюдом с пельменями и молчал. Полина ополоснула маленькую кастрюльку, поставила её сушиться на край плиты и снова взяла свою чашку.
***
Родители уехали в пятом часу. Мандарины и торт остались на столе. Свекровь в прихожей задержалась, долго застёгивала сапоги и уже в дверях сказала, обращаясь к стене:
— Ты, Полина, не обижайся на меня.
— Я не обижаюсь, Ираида Павловна.
— Ну и хорошо.
Свекровь ушла, не попрощавшись толком. Свёкор пожал Полине руку своей большой ладонью, подержал и тоже ничего не сказал.
Вечером Степан долго ходил по квартире. Потом сел на кухне напротив Полины.
— Поль. Зачем ты им всё отдала? Тебе ж самой не осталось.
— Они гости. Они ж с дороги.
— Ну мои ж гости. Мы ж отдельно.
— Ну да. Но не голодными же их сажать.
— А мне ты бы налила? Если б я попросил?
— Ты не просил.
Степан посмотрел на неё долго.
— Это мама сказала. Про объедает. Я и подумал: а может, правда, может, я на тебя трачу больше, чем ты на меня. И посчитал. Двадцать шесть тысяч.
— А сколько из них ты съедал?
— Не знаю. — Степан помолчал. — Теперь знаю. Я за две недели три килограмма скинул, у меня джинсы падают. Кеша спрашивает, не заболел ли.
— Так правило твоё, Стёп.
— Знаю, — сказал Степан и встал.
Он ничего не отменил. Полина не настаивала. Правило было его, и отменять его тоже должен был он, а не она.
Во вторник вечером Степан сам позвонил матери. Говорил из коридора, вполголоса, но Полина была на кухне, и квартира у них была небольшая.
— Мам, это я. Слушай. Это я придумал, про отдельно. Не Поля. Я папе тогда наврал. — Он помолчал, слушая. — Да. Ну вот так. Нет, не надо ей звонить. Мам, не надо. Я сам.
Он вернулся на кухню, сел, посмотрел на Полинину маленькую кастрюльку на плите и ничего не сказал.
В среду, восемнадцатого, Полина приходит с работы в начале восьмого. На плите стоят две кастрюли. Её маленькая белая, с отбитым краем на ручке, в которой супа осталось на один вечер. И рядом большая, та самая, недельная, отмытая до блеска, пустая, крышка лежит рядом на столе.
Степан стоит у плиты с глубокой тарелкой в руках. Он в рабочей куртке, пришёл, видно, только что, и ещё не разулся.
— Поль, — говорит он, глядя не на неё, а на маленькую кастрюльку. — Можно я у тебя тарелку супа возьму? А я завтра мясо куплю. На большую. Ты только скажи, какое.
Водитель какого автомобиля нарушит правила повернув налево?