— Эль, я столик заказал, — Олег развернул к ней телефон. — «Причал» на набережной, суббота, четырнадцатое, в шесть вечера. Вот, подтверждение пришло.
Эльвира вытерла руки о полотенце и наклонилась к экрану. Под фотографией зала мелким шрифтом было написано: «Количество гостей: 3».
— А третий кто?
— Эль, ну ты чего. Мама, конечно. — Олег удивился так искренне, будто она спросила, как его зовут. — Серебряная свадьба, такой день. Мама обидится, если не позовём.
— А мы хоть раз пробовали не звать?
— А зачем пробовать? Ей приятно. Ей семьдесят шесть, она одна, у неё, кроме нас, никого. И потом, это же и её праздник. Она всегда говорит: я его вырастила.
Эля посчитала про себя, много времени это не заняло. Пятую годовщину они отмечали в кафе на Болховской, втроём, и Варвара Петровна заказала всем солянку, потому что в ноябре организму нужно горячее. Десятую сидели у свекрови дома, за её столом и под её рассказы. На двадцатую опять был ресторан, опять столик на троих, и Олег опять вручил маме хризантемы со словами «маме спасибо за сына». Остальные годовщины Эля помнила хуже, но вдвоём, без Варвары Петровны, они не сидели ни разу.
— Хорошо, — сказала она. — Я тоже приду не одна.
Олег засмеялся и полез в холодильник за сыром.
— С кем это? Фаину свою возьмёшь? Пусть маме про котлы расскажет, мама любит, когда познавательно.
— Увидишь.
— Ну-ну.
Он отрезал сыра, положил его на хлеб и ушёл в комнату досматривать новости. Эля уже знала, кого возьмёт. Больше Олег об этом не спрашивал.
***
Котельная грела четыре квартала в Заводском районе. В ноябре, когда всё уже было запущено и прогрето, ночные смены выходили спокойными: можно было сидеть у приборов и раз в час обходить котлы.
— Втроём? — Фаина Григорьевна отставила кружку. — Двадцать пять лет и всё втроём?
— Всё.
— Эля, ты меня прости, но я бы на десятой свекровь в гардеробе забыла.
— Олег бы за ней вернулся.
— Это да. Он у тебя хороший. Мой бы не вернулся, но мой бы и в гардероб не пошёл, ему лень. — Фаина постучала ногтем по стеклу манометра, стрелка не шелохнулась. — Мы на серебряную в Мценск ездили. Вдвоём, на электричке. Он мне всю дорогу рассказывал, как на «Ниве» карбюратор перебирал. Я сидела и думала: лучше бы маму взял, она хоть про рассаду.
— Я свою возьму.
— Евдокию Ивановну? — Фаина даже выпрямилась. — Это которая нам на Новый год огурцы передавала? Бери. Её хоть кто-нибудь в ресторан сводит.
— Её на мои годовщины ни разу не звали.
— А сама?
— Сама она не напрашивается. Говорит, свадьбу отгуляла, а дальше ваше дело.
— Правильная женщина. — Фаина снова взяла кружку. — А Олегу ты сказала?
— Сказала, что приду не одна.
— А он?
— Решил, что я шучу.
Фаина посмотрела на неё поверх очков и ничего не ответила. Эля взяла фонарик и пошла к третьему котлу, который капризничал каждую зиму и в эту ночь, кажется, тоже собирался.
Маме она позвонила утром, когда сдала смену, прямо из машины во дворе котельной.
— Мам, ты в субботу что делаешь?
— Капусту рубить собиралась. А что?
— Капусту в воскресенье порубишь. У нас с Олегом серебряная свадьба, ужин в ресторане. Я за тобой в пять заеду.
В трубке помолчали.
— Меня? В ресторан?
— Тебя.
— Эля, ты чего. Я на ваших годовщинах сроду не была.
— Вот и побудешь.
— А Варвара Петровна?
— Она тоже будет.
— А Олег знает, что я приду?
— Я ему сказала, что буду не одна.
— Это не одно и то же, — сказала Евдокия Ивановна.
— Мам. Ты пойдёшь?
Мама опять помолчала, и Эля слышала, как у неё на кухне бормочет радио.
— Платье у меня есть. Тёмно-зелёное, с брошкой. Я в нём на твоей свадьбе была. Если сойдётся, пойду.
***
Варвара Петровна позвонила во вторник, когда Эля отсыпалась после ночной.
— Эля, ты в чём будешь?
— Ещё не решила.
— Я в бордовом. Ты бордовое не надевай, а то будем сидеть как две свёклы. Надень серое, оно тебе идёт, ты в нём скромная.
— Хорошо.
— И причешись как-нибудь. Всё-таки серебряная свадьба, Олежек фотографировать будет.
В четверг свекровь позвонила снова.
— Я им туда звонила, в «Причал». Попросила столик не у двери, у меня от двери шею продувает. И утку заказала, на всех, её надо за сутки.
— А если я не хочу утку?
— Эля, утка — это праздничное. Не будешь же ты на серебряной свадьбе котлету есть. Олежек утку с детства любит. Ему шесть лет было, я на Новый год утку запекла, так он потом в школе всем рассказывал, что ел гуся. Учительница меня встречает: Варвара Петровна, говорят, у вас гусь был. А я ей: какой гусь, утка.
Свекровь засмеялась. Эля эту историю слышала на пятой годовщине и на двадцатой, и утку с тех пор не любила.
В пятницу вечером Олег заглянул к ней на кухню уже в куртке, он собирался в гараж.
— Я завтра за мамой на такси заеду, к половине шестого. Ты с нами?
— Нет, я сама.
— А ты откуда поедешь?
— Мне ещё в одно место надо.
— Эль, а может, ну его, твоё место? — Олег помялся в дверях. — Ты какая-то с понедельника не такая. Если ты из-за мамы, так я же говорил. Мама обидится, если не позовём. Посидим, как всегда, хорошо же сидим.
— Хорошо. Только не опаздывай.
— Это ты не опаздывай. Мама не любит, когда опаздывают.
***
В субботу Эля выехала в Кромы в четыре. Мама уже стояла у калитки, в пальто, из-под которого виднелся зелёный подол. В руке у неё был пакет, а в пакете что-то тяжёлое, завёрнутое в газету.
— Это что?
— Огурцы. — Евдокия Ивановна устроилась на переднем сиденье и поставила пакет себе на колени. — В ресторан неудобно, я понимаю. Но мало ли.
— Мам, что значит «мало ли»?
— Мало ли, говорю. Вдруг у них там огурцы магазинные. Или подарить кому. Я же не знаю, как у вас там принято.
— У нас никак не принято. У нас первый раз.
Мама посмотрела на неё сбоку и поправила брошку.
— Сошлось платье-то. В боках чуть-чуть тесно, но под пальто не видно.
— В ресторане ты пальто снимешь.
— Сниму. Ничего, я там сидеть буду, а не крутиться.
До поворота на Орёл ехали молча. Потом мама спросила:
— Эля, а ты меня точно не ругаться везёшь?
— Точно.
— Ругаться я не буду. Я в гостях.
— Ты не в гостях, мам. Ты на свадьбе.
— А сватью мне как звать? Варварой Петровной или сватьей?
— По имени-отчеству. Она учительница, ей так привычнее.
— Я ж с ней толком и не разговаривала никогда. На крестинах виделись да у вас на кухне раза три, и то она всё больше с Олегом.
— Вот и поговоришь.
Машину Эля оставила у дома, на Наугорском: на серебряной свадьбе она собиралась выпить хотя бы бокал. До набережной доехали на такси. У ресторана водитель вышел и открыл маме дверь, и Евдокия Ивановна сказала ему «спасибо, сынок» таким голосом, что он смутился и пожелал ей хорошего вечера.
В гардеробе было без пяти шесть. Эля помогла маме снять пальто, мама одёрнула платье на боках и подхватила пакет.
— Мам, оставь здесь.
— Ещё чего. Тут разобьют.
Олег и Варвара Петровна уже сидели за круглым столиком у дальней стены. Столик был накрыт на троих, посередине стояла ваза с хризантемами. Варвара Петровна что-то рассказывала, Олег кивал.
Эля не успела пройти и половины зала, как мимо неё быстрым шагом прошёл молодой официант со стулом в руках. Он приставил стул к столику и разложил прибор раньше, чем Олег успел подняться.
— Добрый вечер. Меня зовут Глеб, я сегодня у вас, — сказал официант. — Я вас ещё у гардероба увидел и понял, что вы сюда.
— А как поняли? — спросила Эля.
— На годовщины часто приходят больше, чем заказывали. Меньше — ни разу не было.
Олег наконец встал.
— Евдокия Ивановна. Здравствуйте.
— Здравствуй, Олег. С праздником тебя.
Варвара Петровна не встала. Она смотрела на сватью и на пакет, который та пристроила у ножки стула.
— Олежек, — сказала она, не отводя глаз. — А Евдокия Ивановна здесь зачем?
Эля хотела ответить, но мама успела первой. Она села на четвёртый стул, расправила на коленях салфетку и сказала просто, как говорят, который час:
— А я дочь замуж отдавала. Тоже, выходит, мой праздник.
Варвара Петровна поджала губы. Олег посмотрел на жену.
— Эль, ты бы хоть предупредила.
— Я предупредила.
— Я думал, ты шутишь.
— Я знаю.
Глеб разложил перед всеми меню и отошёл на два шага, но не дальше.
***
Первые полчаса за столом было холодно. Морс Глеб принёс сразу, его, оказывается, тоже заказали заранее. Олег, как на каждой годовщине, встал с бокалом и откашлялся.
— Мам. Как всегда. Маме — спасибо за сына.
Варвара Петровна кивнула и пригубила. Хризантемы в вазе были её, за столом это знали все, кроме Глеба, но Глеб на всякий случай подвинул вазу поближе к ней.
Евдокия Ивановна подождала, не скажет ли зять что-нибудь ещё. Зять сел.
— Ну и я тогда, — мама подняла свой морс. — За дочь. Хорошая у меня дочь, Варвара Петровна. И за тебя, Олег, раз уж она тебя выбрала.
Олег сказал «спасибо» и выпил морс до дна, хотя морс не любил. Варвара Петровна чокнулась со сватьей краешком бокала и раскрыла меню, но смотреть в него не стала.
— Глеб, у нас утка заказана, на троих.
— Помню. Утка с брусникой, три порции.
— Ну, значит, четыре. Салат «Цезарь» всем. И морса ещё графин, Эле тоже морс.
— Мне бокал белого, — сказала Эля.
— Эля, ты же за рулём.
— Я на такси.
Варвара Петровна посмотрела на сына, сын посмотрел в меню. Евдокия Ивановна тем временем читала своё меню медленно, страницу за страницей, отставив его на вытянутую руку.
— Капуста тушёная с копчёной грудинкой, — прочитала она вслух. — Двести граммов. Триста восемьдесят рублей.
— Это гарнир, — подсказал Глеб.
— Двести граммов, сынок, это три ложки. Я в заводской столовой на шестьсот человек капусту тушила, у меня порция была двести пятьдесят, и то мужики добавки просили. А кочан в «Пятёрочке» рублей семьдесят стоит.
— У нас её повар сам тушит. По-домашнему.
— Ну раз по-домашнему, неси. Посмотрим, какой у вас дом.
Варвара Петровна закрыла меню.
— Капусту в ресторане заказывать, — сказала она куда-то в хризантемы. — Капусту я дома каждую неделю тушу.
— А как тушите? — тут же спросила Евдокия Ивановна.
— Как положено. Лук, морковь, потом капусту, и сразу томат. И под крышку на час.
— Вот она у вас и жёсткая выходит.
— У меня капуста не жёсткая.
— Жёсткая, Варвара Петровна. Вы её час держите, потому что она не мягчеет. Томат кислый, капуста с ним не упревает. Его в конце кладут, минут за десять. Тогда за двадцать минут готово.
— Я всю жизнь так тушу.
— А я шестьсот человек каждый день кормила, и ни один не жаловался. А там мужики были, им слово скажи.
Варвара Петровна повернулась к официанту.
— Глеб, а ваш повар когда томат кладёт?
Глеб ушёл на кухню, вернулся через минуту и наклонился к столу ровно посередине между двумя мамами.
— Повар говорит, в конце. Но просил не говорить, что это он сказал.
Евдокия Ивановна развела руками. Варвара Петровна долго смотрела на хризантемы.
— Ладно, — сказала она наконец. — Попробую в конце. Но если будет сырая, я вам позвоню.
— Звоните. Только не с утра, я с утра в магазин хожу.
Когда принесли салаты, Варвара Петровна заметно отошла и, как на каждой годовщине, начала про детство.
— Олежеку пять лет было, — она повернулась к сватье. — Я тогда в школе географию вела. Принесла домой глобус, старый, списанный, он по шву разошёлся. Прихожу с собрания, а Олежек его склеил. Сам, клеем, весь стол в клею. Только половинки перевернул, и Австралия у него оказалась наверху, рядом с Гренландией.
— Мам, Эля эту историю знает.
— Эля знает, а Евдокия Ивановна не знает. — Варвара Петровна даже не взглянула на сына. — Я его потом три года на уроки носила. Говорю детям: вот так выглядит мир, если его собирает пятилетний мальчик.
Евдокия Ивановна засмеялась в голос, и Варвара Петровна, кажется, этого не ожидала, потому что улыбнулась сама.
— А я вам тоже про него расскажу, — сказала мама. — Эля, помнишь кольца?
— Мам.
— Какие кольца? — спросила Варвара Петровна.
— На свадьбе. Он же кольца дома забыл.
Варвара Петровна посмотрела на сына. Олег взял вилку и положил обратно.
— Не было такого.
— Было, Варвара Петровна. Вы ему там галстук перевязывали, а он ко мне подошёл белый как стенка. Евдокия Ивановна, говорит, кольца дома остались, на холодильнике, в коробочке. А нас через двадцать минут вызывать. Я у него ключ взяла и выскочила. Частника поймала, на Комсомольскую и обратно. Коробочка на холодильнике стоит, на салфеточке. Я её за пазуху, чтобы не выронить, и назад.
— Ничего не понимаю, — Варвара Петровна положила ладонь на стол. — Я же думала, это загс задерживает. Перед вами пара была, я ещё возмущалась, что они долго.
— Пара перед вами вовремя прошла. Это я задерживала. Шофёр по Комсомольской гнал как на пожар, я ему сто рублей сверху дала, а у меня всего было двести.
Варвара Петровна повернулась к сыну всем корпусом.
— Олег. Почему ты мне не сказал?
— Мам, ну зачем. Ты бы расстроилась.
— Ещё как. — Варвара Петровна снова повернулась к сватье. — Евдокия Ивановна. Спасибо вам. Я ведь до сегодняшнего дня не знала.
***
К горячему две мамы разговаривали уже только друг с другом. Варвара Петровна рассказала, что в Кромах была один раз, в семьдесят девятом, с классом на экскурсии, и что Кромы стоят на Кроме, а Крома впадает в Оку, она это пятиклассникам на карте показывала. Евдокия Ивановна сказала, что на карте реку не видела, но знает её хорошо, у неё огород к ней спускается, и весной вода подходит до третьей грядки. Потом они долго ругали автобус до Кром, у которого расписание меняют без предупреждения.
Эля с Олегом сидели напротив и молчали. Утку Эля почти не ела. Глеб принёс ей второй бокал, не спрашивая, и она кивнула ему.
Капусту подали отдельно, в маленькой глиняной миске. Евдокия Ивановна попробовала, подумала и подвинула миску сватье.
— Попробуйте. Томат в конце.
Варвара Петровна попробовала.
— Мягкая, — сказала она недовольно.
— А я вам что говорю.
— Сахару они кладут. Чувствуется.
— Щепотку. Это можно.
Варвара Петровна съела ещё ложку и отодвинула миску к себе поближе. Евдокия Ивановна вытерла губы салфеткой, посмотрела на дочь с зятем, потом на сватью.
— Варвара Петровна, мы с вами своё отгуляли. Давайте детей отпустим, пусть хоть раз вдвоём посидят.
Варвара Петровна положила вилку. Она смотрела на сына долго, и Эля впервые за вечер не могла понять, что сейчас скажет свекровь. Потом Варвара Петровна взяла со стола меню и раскрыла его на последней странице.
— А мы с вами тогда десерт закажем. Я плачу.
— Мам, — сказал Олег.
— Что «мам»? Иди. Евдокия Ивановна, вы что любите? Тут есть с ягодами, а есть этот, как его, чизкейк.
— Я, Варвара Петровна, всё люблю, что не сама готовила.
Олег повернулся к жене. Он смотрел на неё так, будто только что обнаружил её за этим столом.
— Эль, — сказал он негромко, хотя мамы всё равно не слушали. — Я ведь двадцать пять лет думал, что так всем лучше.
— Маме твоей — да.
Олег помолчал. Потом поднял руку, и Глеб подошёл сразу, как будто весь вечер стоял у него за спиной.
— Счёт, пожалуйста. На весь стол. И десерт, который дамы закажут, тоже туда.
— Варвара Петровна сказала, что десерт платит она.
— Скажите Варваре Петровне, что уже уплачено.
— Она меня найдёт, — серьёзно предупредил Глеб.
— Найдёт, — сказал Олег.
Он приложил карту к терминалу, потом достал из бумажника три тысячи и протянул официанту.
— Это на такси. Две машины, когда закончат. Маму на Комсомольскую, а Евдокию Ивановну к нам, на Наугорское. Адрес я вам сейчас напишу.
— Я ночую у вас?
— У нас, — сказала Эля. — Куда ты на ночь в Кромы.
Она достала из сумки ключи и положила перед мамой.
— Нижний на два оборота.
— Знаю я, сколько оборотов. Я у вас сто раз была.
Евдокия Ивановна вдруг вспомнила про пакет, достала его из-под стула и поставила сватье на колени.
— Это вам. Огурцы, сама солила. Я ж не знала, кому везу. А теперь знаю.
— Евдокия Ивановна, ну что вы. Неудобно.
— Неудобно в ресторан с банкой ходить. А дарить удобно.
Варвара Петровна развернула газету, посмотрела на огурцы через стекло и обняла банку обеими руками, как обнимают кошку, чтобы не убежала.
— Если что, у нас открывашка есть, — сказал Глеб.
— Не трогайте, — сказала Варвара Петровна. — Это домой.
В гардеробе Олег подал Эле пальто и долго не мог попасть в рукав своей куртки. Из зала было слышно, как Варвара Петровна зовёт: «Глеб, подойдите-ка на минутку». Глеб прошёл мимо гардероба к столику с видом человека, которого всё-таки нашли.
— Пешком пройдёмся? — спросил Олег. — По набережной, до моста, а там дворами.
— Пройдёмся.
У выхода Эля оглянулась. Глеб как раз отходил от столика с пустым подносом. Варвара Петровна писала что-то на бумажной салфетке, а Евдокия Ивановна диктовала ей, загибая пальцы, сколько соли класть на трёхлитровую банку. Мама сидела на том самом четвёртом стуле, а два стула напротив, Олегов и Элин, стояли пустые, отодвинутые от стола так, как их оставили.
Такие люди не меняются