— Я четыре пачки творога взяла, по сто восемьдесят девять. Только после супа.
— А в супе лук плавает?
— Не плавает. Иди руки мой.
Гриша ушёл, а Елена выловила из кастрюли шумовкой целую луковицу и отправила её в мусорное ведро. Луковица отдала супу всё, что могла, а Гриша о ней так и не узнал. Варёный лук Гриша не ел с восьми лет и находил его в тарелке с первой ложки.
Пока суп доходил, она протирала творог через сито. Сито было большое, с потемневшим деревянным ободом, и протирать через него приходилось долго, ложкой, по кругу. Зато сырники выходили нежные, без комочков, а непротёртые Гриша узнавал с первого куска и ел без интереса.
Елене было сорок семь, она работала библиотекарем в школе на Компросе. За Константином она была замужем с семнадцатого года, своих детей у них не случилось. Каждые выходные к ним приезжали Костины ребята: в субботу обед и ужин, в воскресенье завтрак и обед, а потом Костя отвозил их к матери на Гайву. Своими Елена их вслух не называла и маму не изображала. Просто помнила, что Гриша не ест варёный лук, а Лиза любит запеканку с изюмом, но изюм выковыривает и складывает на край тарелки горкой.
Ели на кухне. Гриша, семнадцатилетний и длинный, сидел боком, потому что ноги под столом не помещались, и выхлебал две тарелки супа. Лиза ела аккуратно и рассказывала, что у них в девятом классе новая англичанка, которая говорит «гуд» так, будто ставит двойку.
— А ты ей что?
— А я ей «сэнк ю». С таким же лицом.
— Правильно, — одобрил Константин. — Гриш, а у тебя что? Пробник когда?
— В декабре. По профильной.
— И как?
— Нормально, — сказал Гриша и протянул Елене пустую тарелку. — Тёть Лен, а можно ещё полтарелки? Только гущи.
— Гущи не бывает полтарелки. Бывает тарелка.
— Давайте тарелку.
— Пап, а мы в шесть поедем или раньше? — спросила Лиза.
— В шесть, как всегда. Чего раньше-то?
— Да так. У меня завтра контрольная по алгебре.
— Ну так ты у нас и тут учебник откроешь.
Константин, мастер с завода в Мотовилихе, по субботам выглядел так, будто выспался за всю неделю сразу. В женские дела он не вникал и считал, что у него дома всё хорошо, потому что никто не жалуется.
После обеда ребята ушли в комнату, а Елена встала к плите. Сырники она жарила на двух сковородках сразу, первую партию сложила на большую тарелку и понесла в комнату, пока горячие.
Гриша стоял в прихожей у вешалки, спиной к кухне, с телефоном у уха.
— Да нормально, мам. Тётя Лена готовит невкусно, но мы терпим. Нет, не наелись.
Он послушал, что ему говорят, и переступил с ноги на ногу.
— Ну давай. Да. Завтра папа привезёт.
Елена развернулась и ушла на кухню. Тарелку поставила на стол, сама села на табурет у плиты. На второй сковородке начинали подгорать сырники, и она их перевернула. Сито с остатками творога так и лежало в раковине.
Через пять минут пришёл Гриша.
— О, сырники. А чего вы их не принесли?
— Не успела.
Он сел, взял один руками, обжёгся, подул и съел. Потом второй. Елена не собиралась считать, но считала. Третий Гриша макнул в сметану. Пятый в варенье. На шестом пришла Лиза.
— Гриш, ты озверел? Мне оставь.
— Там ещё сковородка.
Седьмой он съел, пока Лиза садилась, восьмой забрал с собой в комнату, на ходу.
— Тёть Лен, спасибо, — донеслось из коридора.
Константин заглянул на запах и сразу увидел почти пустую тарелку.
— Ну Гришка даёт. Лен, ты в следующий раз пять пачек бери. Растёт же.
— Возьму.
На ужин были макароны по-флотски, их любили все, включая Константина, который любил вообще всё, что с фаршем. Елена разложила по тарелкам и села с краю. Раньше она за ужином не смотрела, кто как ест, а теперь смотрела. Гриша съел свою порцию и половину отцовской, пока Константин отвлёкся на телефон. Лиза выбрала из макарон весь фарш, потом подумала и съела макароны тоже.
— Тёть Лен, а завтра запеканка будет? — спросила она.
— Утром поставлю.
— С изюмом?
— А как же.
Все тарелки ушли в раковину пустыми, и Елена подумала, что терпят, наверное, именно так: молча и до дна.
Потом, когда ребята смотрели в комнате кино, а Елена убирала со стола, Константин подошёл сзади и чмокнул её в макушку.
— Ты чего такая? Устала?
— Есть немного.
— Да брось. Ребята довольные, Гришка восемь штук умял. Они тебя обожают.
Елена кивнула и ничего не сказала.
***
В воскресенье всё было как обычно. На завтрак гренки, на обед плов. Елена разложила его и вдруг спросила, чего раньше не спрашивала никогда:
— Не пересолила?
— Не, норм, — сказал Гриша, не поднимая головы.
«Норм» Елена слышала от него сто раз и никогда не задумывалась, что оно значит, а теперь задумалась. Гриша доел, посмотрел в кастрюлю и попросил добавку. Лиза съела кусок запеканки и сложила на край тарелки аккуратную горку изюма.
В шесть Константин повёз их на Гайву. Ребята обувались в прихожей, Гриша, как обычно, искал второй кроссовок, который неизменно оказывался под вешалкой.
— Тёть Лен, запеканка была вкусная, — сказала Лиза, уже в куртке.
— Спасибо.
Лиза помахала ей рукавом и ушла вниз за отцом. Раньше Елена бы просто обрадовалась. Теперь стояла в прихожей и гадала, вежливость это или правда.
Всю неделю Елена думала.
В понедельник, в библиотеке, между выдачей учебников девятому «Б» и инвентаризацией словарей, она посчитала. Выходных в году пятьдесят два. Минус отпуск, минус летний лагерь, минус пару раз кто-то болел. Пусть сорок восемь. Четыре стола за выходные, и так девять лет. Выходило тысяча семьсот двадцать восемь обедов, ужинов и завтраков. И одна фраза в коридоре, которая весила почему-то больше, чем все они вместе.
— Лен, ты чего такая, будто тебе весь седьмой класс разом книжки сдал и все с подчёркиваниями?
Фарида Рашитовна, учительница химии, заходила в библиотеку на большой перемене, когда у неё не было сил на учительскую. Садилась в читальном зале с термокружкой и говорила, что тут хотя бы никто не взрывается.
В дверь заглянул шестиклассник с рюкзаком больше себя.
— Здрасьте. А «Тимура и его команду» можно? Нам задали.
— Можно. Вторая полка снизу, Гайдар. Сам найдёшь.
Шестиклассник нашёл, расписался в формуляре и ушёл, прижимая книжку к животу.
— Тимур, — сказала Фарида. — У меня тоже Тимур. Только он команду не собирает, он в приставку играет. Ну, рассказывай.
Елена рассказала. Коротко, без выражения, как пересказывают чужую историю.
— Невкусно, — Фарида поставила кружку. — Твои-то сырники. Ты ж их на родительское собрание носила, баские такие, мне до сих пор снятся.
— Он сказал «терпим».
— Слушай, сделай в субботу эксперимент. Свари макароны. Без всего, без масла, без сыра. И посмотри, как они терпеть будут по-настоящему.
— Фарида, это дети.
— Мой тоже ребёнок, двадцать два года. Каждый вечер говорит, что у меня пересолено, и каждый вечер добавку просит. Ты у них хоть раз недоеденное видела?
— Ни разу.
— Ну вот. Невкусное оставляют, это я тебе как химик говорю. Где тарелка пустая, там и вкусно, а остальное слова.
Елена макароны варить не стала. Но фраза про пустую тарелку пролежала в ней до среды, как закладка в книжке.
Во вторник вечером Елена нажарила сырников просто так, на двоих, хотя по будням никогда их не делала. Протёрла творог, всё как обычно. Попробовала первый сама, внимательно, как пробуют чужое в гостях. Сырник был как сырник.
— Ты чего в будни-то? — удивился Константин, пришедший на запах. — Праздник какой?
— Проверяю.
— Кого?
— Себя. Не разучилась ли.
Константин съел шесть штук и сказал, что если она разучилась, то пусть и дальше так разучивается.
В среду вечером Константин сидел на кухне над гречкой с котлетой и смотрел в телефоне прогноз погоды на выходные.
— Кость, а ребятам у нас нравится? Ну, как я готовлю?
— Нормально им. А что?
— Просто спрашиваю.
— Они тебя обожают, ты что. Гришка вон по восемь штук ест. — Он отложил телефон. — Слушай, мне в субботу после обеда в гараж надо, аккумулятор посмотреть, к морозам. Справишься без меня?
— Не маленькая.
— Ну и всё.
В пятницу Фарида Рашитовна заглянула в библиотеку уже в пальто, по дороге домой.
— Ну что, макароны?
— Сырники.
— Ну и правильно, — сказала Фарида, ничуть не расстроившись. — Эксперименты на детях всё равно запрещены. Я так, проверить, ты как.
— Я в субботу их просто спрошу.
— Прямо?
— А как ещё. Я всю жизнь в школе, Фарида. Дети на прямой вопрос отвечают лучше, чем взрослые.
— Это смотря какие дети, — сказала Фарида. — Мой на прямой вопрос до сих пор отвечает «норм».
В пятницу вечером Константину позвонила Светлана. Он разговаривал в коридоре, и Елена слышала только его половину.
— Да, Свет. В одиннадцать заберу, как обычно. Да. Покормим, конечно. Ну а как же. Гришке скажу, пусть шапку наденет. Нет, у нас всё нормально. Давай.
Он вернулся на кухню и сел доедать.
— Сказала, чтоб Гришка шапку надел. Он её в кармане носит, я видел.
— Пусть носит. Главное, что с собой.
В тот же вечер Елена купила творог. Пять пачек, как Костя и велел.
***
В субботу она готовила как обычно. Суп с фрикадельками, луковицу целиком и вовремя в ведро. Картошка с котлетами. Запеканка с изюмом для Лизы остывала на плите в форме. Ребята приехали в двенадцать. Гриша, не разуваясь, заглянул на кухню, пригнув голову.
— Тёть Лен, а сырники будут?
— После обеда.
— Он в машине три раза спрашивал, — сообщил Константин из прихожей. — Я уж думал, развернусь и за творогом поеду.
Елена ничего не ответила, только достала с полки сито и положила его на край стола. В час сели обедать, а в два Константин надел старую куртку и ушёл в гараж.
Гриша доедал вторую тарелку супа, Лиза ковыряла котлету. Елена налила себе компота, села напротив них и подождала, пока за Константином закроется дверь.
— Ребята, я хочу спросить, а вы мне честно ответьте. Я не обижаюсь, правда. Неделю назад я несла вам сырники и в коридоре слышала, как Гриша говорил с мамой. Что я готовлю невкусно, а вы терпите. Мне просто надо знать, что именно невкусно. Я буду готовить по-другому.
Гриша покраснел до ушей и уставился в суп.
Ответила Лиза, быстро и резко, как умела.
— Да всё вкусно, тёть Лен. Это мы так говорим.
— Кому?
— Маме. Она каждое воскресенье вечером спрашивает, чем кормили. Если скажешь «вкусно», она потом весь вечер молчит и хлопает дверцами на кухне. А один раз плакала. — Лиза отодвинула котлету. — Мы давно так говорим. Лет с десяти. Невкусно, и всё, и она успокаивается.
— Она не злая, — тихо сказал Гриша в тарелку. — Она просто одна всю субботу.
Елена слушала и молчала.
— А в прошлый раз она спросила, наелись ли мы, — продолжала Лиза. — Ну а Гриша что скажет? Что восемь сырников съел?
Гриша поднял голову.
— Тёть Лен, я у вас по восемь штук съедаю. Невкусное так не едят.
Елена про их маму не сказала ни слова. Спросила другое.
— А мне вы почему не сказали?
Лиза посмотрела на брата, потом на неё.
— А как такое скажешь.
Немного помолчали. Гриша крутил в пальцах хлебную корку.
— У мамы, между прочим, солянка хорошая, — сказала Лиза. — Она на Новый год делает. И манты.
Елена кивнула.
— Я когда первый раз сказала маме, что у вас котлеты лучше, она ушла в ванную и долго там воду лила, — Лиза говорила, глядя в тарелку. — А Гриша мне потом в комнате объяснил, что так нельзя.
— Я не объяснял, — буркнул Гриша. — Я сказал: молчи.
— Ну это и было объяснение.
На кухне стало слышно, как гудит холодильник. Гриша доел суп, отнёс тарелку в раковину, вернулся и остановился у стола, глядя на сито, которое так и лежало на краю.
— Тёть Лен. А научите меня сырникам? Чтобы дома самому.
— Сейчас?
— Ну а когда. Папа в гараже до вечера.
Елена достала из холодильника две пачки творога, яйца, муку и поставила перед Гришей сито.
— Сначала протираешь. Через сито, ложкой, по кругу.
— Это обязательно? Долго же.
— Без этого никак. Весь секрет в сите. Без сита у тебя будут не сырники, а творог в муке.
Гриша протирал старательно и сердито, с силой. Творог лез через сетку неохотно, ложка скрипела по ободу. Лиза сидела на табурете, поджав ноги, и комментировала.
— Ты не дави, ты гладь. Тёть Лен, скажите ему.
— Слушай сестру, — сказала Елена.
— Вы обе против меня.
Первые сырники у Гриши вышли комом. Буквально: один развалился на сковородке на три части, второй прилип, третий получился толстый и в середине сырой. Гриша съел все три, стоя у плиты, с лопаткой в руке.
— Нормально, — сказал он с набитым ртом. — Есть можно.
— Вкусно? — спросила Лиза.
— Невкусно, — сказал Гриша. — Но я терплю.
Лиза фыркнула так, что чуть не упала с табурета. Елена засмеялась тоже, первый раз за неделю, и сама удивилась, как легко это вышло.
Вторая партия получилась лучше. Третья почти как надо. Пока Гриша жарил, Лиза слезла с табурета, взяла нож и стала резать яблоки, тонко, дольками.
— Это куда? — спросила Елена.
— В запеканку. В следующий раз. Изюм можно вообще не класть.
— Ты же его любишь.
— Я его выковыриваю. С первого класса. Это разные вещи.
— Я думала, тебе нравится выковыривать.
— Ну, это тоже, — подумав, сказала Лиза. — Но с яблоками лучше.
Константин вернулся из гаража в восьмом часу, с чёрными руками, и с порога потянул носом.
— Чего тут у вас? Опять сырники?
— Это не я.
— А кто?
— Я, — сказал Гриша от плиты.
Константин посмотрел на сына, на сковородку, на Елену и пошёл мыть руки.
— Ну дела, — сказал он из ванной. — Скоро ты меня кормить будешь.
— Не скоро, — сказал Гриша. — Сначала сито купить надо.
За ужином Константин взял из тарелки Гришин сырник, третьей партии, и съел. Гриша смотрел на отца так, как, наверное, смотрел бы на экзаменатора.
— Ну? — не выдержал он.
— Нормальные.
— Это как? Вкусно или так себе?
— Нормальные — это вкусно, — удивился Константин. — А как ещё? Я ж ем.
Лиза посмотрела на Елену через стол и подняла брови: мол, слышали?
***
В воскресенье Гриша встал раньше всех, чего с ним не случалось никогда, и к девяти утра на столе стояла тарелка сырников. Половина ровных, половина кривых, один подгорел с одного бока, и его Гриша положил себе.
— Сахару много, — сказала Лиза, откусив.
— Зато не развалились.
— Развалились два. Я видела, ты их съел.
Елена завтракала и молчала. Сырники были сладкие, как варенье, и вполне съедобные.
Константин съел четыре, подумал и взял пятый.
— Сладкие какие-то.
— Авторские, — сказала Лиза.
К обеду Елена варила суп. Гриша стоял рядом и смотрел, как она кладёт в кастрюлю целую очищенную луковицу.
— Это зачем?
— Для вкуса. Потом выну.
— Подождите. — Гриша посмотрел на кастрюлю, потом на неё. — Так он там всегда был?
— С самого начала.
— И я ел?
— Ты ел суп. Лук ело ведро.
Гриша подумал и записал себе в телефон: «лук целиком, потом выкинуть».
После обеда она села за кухонный стол и на обороте чистого читательского формуляра написала рецепт. Крупно, без сокращений, с пометками: «творог протереть через сито ОБЯЗАТЕЛЬНО», «не дави, гладь», «сахар — две ложки, а не четыре». Гриша прочитал два раза, сложил листок вчетверо и убрал во внутренний карман рюкзака, туда, где у него лежали наушники.
— Только маме не говорите, что это ваш.
— Скажи, что сам научился, — сказала Елена. — Это правда будет.
— А сито?
— Купишь. В «Фикс Прайсе» есть, рублей за двести. Не такое, но протрёт.
— А мне про запеканку напишите, — Лиза протянула руку. — С яблоками.
— Тебе-то зачем?
— Чтобы было. Гриша свои прячет, а я свой в учебник по алгебре положу. Туда никто не заглядывает, даже я.
Елена взяла второй формуляр и написала про запеканку. Изюм в списке не значился.
Константин в прихожей застёгивал куртку и уже звенел ключами от машины.
— Что за секреты у вас там?
— Мужские, — сказала Лиза.
— А ты тогда при чём?
— Я по яблокам.
Константин хмыкнул и открыл дверь.
— Лен, ну ты видишь. Я ж говорил, они тебя обожают.
— Пока, тёть Лен, — сказал Гриша уже с площадки и пригнулся под дверной коробкой, хотя и тут ему хватало.
Дверь за ними закрылась, и Елена вернулась на кухню. Сито сохло на краю мойки. Мыл его утром Гриша, сам, и в сетке так и остались крупинки творога: протирал он с таким усилием, будто творог перед ним в чём-то провинился.
«Сколько можно трепать нервы моей жене?» — крикнул Петр в отчаянии, сталкиваясь с непреклонностью матери и любовным противостоянием брата