Эдик шагал по моей комнате от двери к окну и считал вслух.
– Четыре, – сказал он. – Кроватку к окну, комод к стене. И столик пеленальный войдёт.
Дочь кивнула из коридора, глядя мимо меня. Живот под домашней футболкой у Алины был уже заметен, и она держала на нём ладонь.
Я поставила у порога сумку с рынка, из которой торчал лук.
– А я куда встану? В шкаф? – спросила я.
– Шкаф тоже вынесем, – серьёзно ответил Эдик. – Он старый, от него пыль.
Алина фыркнула, но тут же отвела глаза. Эдик развернулся ко мне от окна и выпрямился. Видно было, что речь он готовил не один день.
– Тамара Ильинична, давайте по-взрослому. В марте у нас ребёнок, – сказал зять. – Вы тут лишняя, переезжайте к сестре. У тёти Любы дом, воздух, огород. Вам там самое место.
– Это ты мне сейчас говоришь? В моей квартире? – спросила я.
– Ну а кому ещё. Не Алине же.
– Тогда и я спрошу. Вы свою квартиру когда покупать будете?
– Не тороплюсь, – Эдик пожал плечами. – Цены сейчас дутые. Подождём, возьмём нормальную, а не клетушку.
– А деньги за однушку где?
– Работают, – сказал он.
– Мам, ну правда, – Алина отлепилась от косяка. – Тётя Люба одна в целом доме. Тебе у неё лучше будет, чем с нами. Тут скоро крик по ночам начнётся, ты же не выспишься.
– Мне будет лучше, когда меня спросят, – сказала я. – Алина, ты тоже считаешь, что я лишняя?
Дочь посмотрела на мужа: пусть он отвечает.
На подоконнике лежал тетрадный лист в клетку. Эдик начертил на нём мою комнату: у окна кроватка, у стены комод, в углу пеленальный столик. Шкафа на плане не было. Меня тоже.
Я взяла лист, сложила пополам и убрала в карман кофты.
– Мерить будешь у себя, – сказала я. – Лишних в этой квартире нет. Есть хозяйка и есть гости. Гостям – месяц. Первого декабря я хочу увидеть договор на вашу квартиру. Хоть задаток, хоть одобрение из банка. Хоть что-нибудь.
– План верните, – сказал Эдик. – Я над ним весь вечер сидел.
– Вот и посиди вечер над объявлениями, – ответила я и ушла с сумкой на кухню.
За спиной хлопнула дверь в зал. Алина что-то зашептала, Эдик ответил громче, чем нужно: «Ничего, перебесится».
Я вернулась и постучала в их дверь костяшкой пальца.
– Перебешусь к первому декабря, – сказала я. – Договор не забудь.
За дверью стало тихо.
Вечером он долго говорил по телефону на балконе, прикрыв за собой дверь. Через стекло долетало только «завтра в десять» и «первый взнос наличными». Я чистила лук и думала, что разговор, похоже, всё-таки дошёл.
В понедельник, в семь утра, зять постучал ко мне.
– Тамара Ильинична, выгляните в окно. Только халат накиньте, от рамы дует.
***
Под фонарём у подъезда стоял белый кроссовер. На передних сиденьях ещё блестела заводская плёнка.
– Наш, – сказал Эдик у меня за спиной. – Вчера из салона пригнал. Я же говорил – деньги работают.
– Это деньги за вашу однушку?
– Ну а чьи ещё.
– Сколько от них осталось? – спросила я.
– На первый взнос за квартиру хватит, когда понадобится. – Он прижался лбом к стеклу, как мальчишка у витрины. – Машины каждый месяц дорожают, а квартиры никуда не денутся. И с ребёнком без машины никак, вы же сами понимаете.
– С ребёнком и без квартиры никак, Эдик. Это я понимаю лучше тебя.
Алина на кухне резала хлеб и молча ждала, пока я налью себе чай.
– Мам, ты же сама говорила: поживите, пока не найдёте.
– Говорила. В апреле, когда вы продали однушку. А «на два месяца» – это твои слова, Алина, не мои. Сейчас октябрь.
– Тётя Люба сама тебя зовёт. Она будет рада.
– Когда это она звала?
– Позвони – узнаешь, – сказала дочь и отвернулась к чайнику.
– Позвоню, – сказала я. – И спрошу, кто ей это напел.
Позвонить сразу я не успела. На работе сдавали отчётность за девять месяцев, и до пятницы я приходила домой затемно и засыпала, не досмотрев новости.
В пятницу у подъезда горели фары. Эдик стоял у белой машины с открытым багажником и что-то укладывал.
В багажнике лежал мой зимний пуховик, свёрнутый валиком. Рядом – сапоги в пакете и коробка из-под обуви, в которой я держу фотографии. Пуховик был перетянут пояском от моего же халата.
– Это куда? – спросила я.
– Завтра к тёте Любе едем, – сказал Эдик. – Я подумал: чего вам с баулами по электричкам. Сразу и отвезём, что на первое время. Остальное потом, частями.
– Кто тебе сказал, что я еду?
– Так решили же.
– Кто решил?
Он не ответил и потянулся к крышке багажника. Я сняла с пуховика поясок и сунула в карман. Потом вынула коробку с фотографиями, сапоги, пуховик и понесла всё к подъезду. Эдик шёл следом и говорил:
– Тамара Ильинична, ну что вы как маленькая. Это же для вас. Для вашего же здоровья.
– Багажник закрой, – сказала я, не оборачиваясь. – Плёнку на сиденьях выстудишь.
Эдик вернулся к машине и хлопнул багажником так, что у соседской «Лады» пискнула сигнализация. Потом сел за руль и остался сидеть с включённым мотором.
Дома я сложила вещи на кровать, пошла на кухню и позвонила сестре. Алина как раз ставила чайник. Люба говорит в трубку так, будто звонит из соседней области, и слышно её на всю кухню.
– Люба, ты меня к себе звала?
– Тома! Ну наконец-то, – обрадовалась Люба. – Я тебе маленькую комнату побелила, занавески повесила новые, ситцевые. Алиночка ещё в сентябре звонила. Сказала, тебе с ними тесно, а самой проситься гордость не даёт. Я и не торопила, ждала, пока сама скажешь.
Алина стояла ко мне спиной. Чайник щёлкнул, а она так и не повернулась.
– В сентябре, – повторила я.
Звала меня не Люба. Это моя дочь ещё в сентябре договорилась, куда меня отправить, – когда Эдик ещё не мерил мою комнату шагами, а я покупала Алине витамины для беременных и ждала, что они вот-вот начнут смотреть квартиры.
– Тома, ты чего притихла? – спросила Люба. – В субботу приезжаешь?
– Нет, Люба. Я тебе завтра перезвоню, – сказала я и положила телефон экраном вниз. – Алина, повернись.
***
Дочь повернулась. Лицо у неё пошло красными пятнами, как в школе, когда я находила дневник под матрасом.
– А что мне было тёте Любе говорить? – сказала Алина. – Что мы тебя выживаем? Мам, денег нет. Совсем нет, понимаешь? Эдик всё в машину вложил, ещё и кредит на остаток взял. Нам некуда.
– Значит, «первый взнос наличными» – это за машину, – сказала я. – А «не тороплюсь» – это когда торопиться не на что.
– Ты же мать, – Алина заплакала. – Ты должна понять.
– Я мать, – сказала я. – А не шкаф, который выносят, потому что от него пыль.
В дверях кухни появился Эдик. Ключи от машины он теперь носил на пальце и крутил их, как будто это ключи от квартиры.
– Вообще-то Алина тут прописана, – сказал он. – Так что мы тоже право имеем.
– Прописка – не собственность, Эдик. Алину я никуда не гоню. А ты прописан у своей матери, и здесь ты гость.
Он хмыкнул, обнял жену за плечи и увёл в зал.
Перезванивать Любе я не стала. В субботу поехала к ней сама, первой электричкой. Ночью выпал снег, и от платформы до её калитки я шла по чужим следам.
Люба встречала меня во дворе, в старой телогрейке поверх халата.
– Похудела, – сказала сестра и оглядела меня с ног до головы. – Пошли, покажу.
Маленькая комната пахла извёсткой и печкой. Ситцевые занавески в мелкий синий цветок, на кровати горкой подушки под тюлевой накидкой, на подоконнике герань в банке из-под майонеза. В шкафу сестра освободила для меня две полки и застелила их газетой.
– Красиво, Люба, – сказала я.
– Так оставайся. – Люба села на кровать, и подушки съехали набок. – Чего тебе с ними воевать? Тут тишина, баня по четвергам, картошки полный подпол. Мне одной, знаешь, тоже не сахар. Зимой слово сказать некому, разве что телевизору.
Я поправила подушки и сложила накидку, как было.
– Я к тебе в гости хоть каждую субботу приеду. А жить – нет.
– Из гордости, что ли?
– Меня сюда не ты позвала, Люба. Меня оттуда вывозят, как пуховик в багажнике. А из своей квартиры я выйду своими ногами и когда сама решу.
Сестра вздохнула и долго разглаживала ладонью покрывало.
– Алину хоть не ругай. Она мне в трубку плакала. Говорит, Эдик ночами не спит, всё считает, сколько за машину отдавать.
– Плакала, – сказала я. – А договорилась.
Обедали мы молча, под радио. Перед электричкой Люба вынесла из сеней трёхлитровую банку солёных огурцов и завернула её в полотенце.
– Это Алине. Она в сентябре сказала, что солёного хочется, сил нет.
Банку я везла на коленях всю дорогу. Дома поставила её на кухонный стол, туда, где Алина по утрам резала хлеб. Записку писать не стала.
Утром банки на столе не было. Спасибо мне никто не сказал.
В понедельник, второго ноября, я пришла с работы и не узнала свою комнату. У окна стояла собранная детская кроватка, белая, с бортиками в зайцах. Мою кровать сдвинули к шкафу, так что дверца теперь открывалась наполовину. На моём покрывале лежал пакет с распашонками.
– Это что такое? – спросила я.
– Кроватка, – сказал Эдик из коридора. – На выходных собрал. Пусть стоит, место обживает.
– Я тебе ещё в октябре сказала: мерить будешь у себя.
– Так я и не мерил. – Он даже улыбнулся. – Тамара Ильинична, ну вы же одна. Вам много не надо. А нас скоро трое. Месяц-другой потеснитесь, а там и к тёте Любе.
– Я вам в апреле зал отдала, восемнадцать метров. А эту комнату не отдам. Разбирай.
– Не буду. Вы всё равно уедете.
Я ушла на кухню и поставила греться суп: в своей комнате мне теперь было негде даже сесть. Алина вышла из зала с квитанцией в руке и положила её на кухонный стол, рядом с моей тарелкой. Так же, как клала все полгода. Отопление уже дали, и внизу стояло: 7 412 рублей.
– Мам, до десятого надо заплатить.
Эдик пристроил сверху листок с номером договора.
– И интернет мой закиньте заодно. Я на страховку для машины потратился.
Я отодвинула тарелку и достала из сумки блокнот. Бухгалтером я работаю двадцать восемь лет, и лист разлиновался сам собой.
«Счёт за проживание. Ковалёву Эдуарду. Комната 18 кв. м – 15 000 руб. в месяц, с 1 ноября. Вода и свет по счётчикам – 2/3, проживают двое. Оплата до 10-го числа».
Я расписалась, поставила число и положила листок перед зятем.
– Квартплату и отопление я плачу сама, это моя квартира, – сказала я. – Воду и свет за вас больше не плачу. Интернет твой – тоже. Кроватку сегодня перенесёшь к себе в зал.
Я открыла на телефоне банк, оплатила свою часть и повернула экран к Эдику. Он прочитал, потом прочитал мой листок и засмеялся.
– Пятнадцать тысяч за комнату? Да за такие деньги однушку снимают.
– Вот и снимите. Объявления я помогу посмотреть.
– Не буду я ничего платить. Долг-то на вас повиснет, вы собственница.
– Повиснет, – согласилась я. – Месяц долга я переживу. А твой долг по этому счёту я тоже запишу. Я бухгалтер, Эдик. Я долги не забываю.
Алина встала так резко, что стул проехал по линолеуму.
– Беременную дочь из дома выживаешь из-за пятнадцати тысяч?
– Тебе я счёт не выставляла. Ты у себя дома.
– Без мужа у меня дома нет, – сказала она и ушла в зал.
Эдик сложил мой листок вчетверо, сунул в задний карман и пошёл за ней. Через минуту он вынес из моей комнаты кроватку, задевая бортиками косяк. Дверь в зал за ним закрылась тихо, на защёлку.
Я сидела над остывшим супом. За стеной Эдик что-то двигал и ругался вполголоса. Впервые за полгода я была на своей кухне хозяйкой, а не квартиранткой у собственного зятя.
***
Двадцать восьмого ноября они съехали к матери Эдика, в однушку на другом конце города. Две трети за воду и свет Эдик перевёл мне ещё девятого, точно по счёту, с подписью «за коммуналку». За комнату не перевёл ничего.
Алина спускалась последней, с пакетом, из которого торчала её подушка. На площадке между этажами она остановилась и перехватила пакет другой рукой. Я стояла в дверях, держась за косяк, пока внизу не хлопнула дверь подъезда.
Со мной Алина теперь говорит только через Любу. Рожать ей в марте, и Любе она сказала, что номер роддома я не узнаю.
Люба звонит по воскресеньям и каждый раз говорит, что комната побелена и ждёт. Могла бы я уехать к ней на зиму – и дочь принесла бы ребёнка из роддома в свою комнату, а не на раскладушку к свекрови. Не поехала. Не из-за квартиры. Из-за пуховика, перетянутого моим пояском в чужом багажнике.
Кровать я передвинула к окну – на те самые четыре шага от двери. План Эдика, на котором меня нет, лежит в ящике с квитанциями.
Там ему самое место.
— А я думала, ты вернёшься только вечером, — побледнела свекровь. На столе перед ней лежали мои вещи с ценниками