«Я одна всё накрыла», – написала свекровь в семейный чат в начале восьмого утра.
Под подписью была фотография: стол на двадцать человек, щука во всё блюдо, холодец в трёх формах, пирог с капустой, нарезка розочками. Меня на снимке не было. Нина Павловна обрезала кадр по самый край скатерти.
Не заметила она только уголок прихватки у щучьего хвоста. Синей, в клетку. Моей.
Я повернула телефон к мужу. Стас ещё лежал под одеялом и смотрел в потолок так, будто вчерашние гости до сих пор сидели у него на груди.
– Видел? – спросила я.
– Ну, мама, – сказал он, прищурившись на экран. – Красиво же. Ей семьдесят, пусть порадуется.
– Пусть радуется. А щуку я ей тоже подарила? Вместе с двумя ночами у плиты?
– Не заводись с утра. – Стас зевнул и отвернулся к стене. – Я ей в четверг денег перевёл, как всегда. Она тоже крутилась.
Крутилась Нина Павловна в основном у меня за спиной и подсказывала, сколько класть лука.
Чат тем временем гудел. Валентина из Саратова, жена брата свёкра, прислала три сердечка и подпись: «Нина, ты золото! Одна на такую ораву!» Свекровь ответила через минуту: «Двое суток не спала, Валечка».
Не спала я. С вечера четверга до субботнего утра, с перерывом на четыре часа, когда Стас почти силой уложил меня на диван.
Я открыла галерею. В субботу в семь утра Стас сфотографировал меня у их стола: я ставлю щуку, в кадре моя рука, кольцо, пластырь на указательном пальце и та самая прихватка.
Я написала: «Красиво получилось, Нина Павловна». Прикрепила снимок и отправила.
Минут через пять вместо моего сообщения стояло серое «Сообщение удалено». Под Валиными сердечками снова было чисто, будто я ничего и не писала.
Я набрала свекровь сама.
– Нина Павловна, вы моё сообщение удалили? – спросила я.
– Удалила, – сказала она, даже не поздоровавшись. – Нечего чужими руками в мой праздник лезть.
– Чужими? Я эту щуку в четверг до часу ночи чистила. Палец до сих пор заклеен.
– Вот и ходи со своим пальцем. – Голос у неё стал тонкий, учительский, каким она когда-то отчитывала второклассников. – Мне семьдесят лет, Лариса. Как я руку сломала, меня вся родня только жалеет. Я хоть раз хочу, чтобы Валя с Виктором подумали: Нина ещё сама может. А ты вылезла со своей рукой на весь экран.
– Можете, – сказала я. – Напишите, что накрывали вместе. Одной строчкой.
– Ничего я писать не буду. Твоё дело – щуку фаршировать, моё – гостей встречать. У людей так испокон веку заведено.
И положила трубку.
Я открыла «Семью Корниловых», нажала на название и выбрала «Выйти из группы». На тумбочке пискнул телефон Стаса.
– Что там? – Он приподнялся на локте и прочитал вслух: – «Лариса покинула группу». Лар, ты чего?
– Ничего. Пусть Нина Павловна дальше накрывает одна, – сказала я.
Минуты не прошло, как ему позвонила мать. Стас слушал, кивал в пустоту и повторял: «Мам. Ну мам». Потом прикрыл трубку ладонью.
– Мама говорит, ты из семьи вышла.
– Из чата, – сказала я. – Из семьи меня пока никто не выписывал.
Он передал. В трубке что-то коротко ответили, и Стас посмотрел на меня виновато.
– И ещё она спрашивает, холодец на седьмое ноября ты на сколько человек ставить будешь. У них с папой золотая свадьба.
***
В среду Стас вернулся от матери с пакетом. В пакете звякали мои контейнеры из-под салатов, отмытые до скрипа, а сверху лежал листок из её блокнота в клеточку.
– Мама просила передать, – сказал он, положил листок на стол и сразу отошёл к окну.
Почерк у Нины Павловны остался учительский, круглый, с нажимом. Столбиком: «Щука фаршированная – Лариса. Холодец – Лариса. Пирог с капустой – Лариса. Салаты, три вида – Лариса. Торт – купим».
Напротив торта стояло «купим». Напротив всего остального – моё имя, четыре раза подряд.

– Это что, Стас? – спросила я.
– Меню на золотую свадьбу. – Он потёр шею. – Лар, ну ты ж полтора года у них все праздники готовишь, с тех пор как мама руку сломала. Все привыкли.
– Я вам обоим ещё на Пасху сказала: дальше режем вместе, – ответила я. – Ты кивал, мама кивала. А на юбилее я опять две ночи стояла у плиты, а мама только подсказывала да в парикмахерскую сходила.
– У мамы давление после твоего чата. Сто семьдесят. – Он помолчал и добавил тише: – Позвони ей. Мать всё-таки.
– Позвоню, – сказала я.
– И ключ, говорит, не забудь. Седьмого придёшь к семи, пока они спят, и накроешь потихоньку.
Я посмотрела на крючок у двери. На моей связке висел ключ от их квартиры, а при нём деревянная рыбка с палец длиной. Геннадий Ильич выстругал её сам и надел на кольцо, когда в марте прошлого года отдавал мне этот ключ. «Чтоб с вашими не путала», – сказал он тогда.
Свекрови я позвонила вечером.
– Список видела, – сказала я.
– Ну и хорошо, что видела. – Нина Павловна говорила бодро и про давление не вспомнила ни разу. – Виктор с Валей приедут из Саратова. Гена брата шесть лет не видел. Полвека вместе прожили, Лариса, такое раз в жизни бывает.
– Я приготовлю, – сказала я. – Если в чате напишете, кто готовил юбилей. Одной строчкой, при всех.
В трубке стало тихо. Я слышала, как у них на кухне бормочет радио и Геннадий Ильич звякает ложкой о стакан.
– Ладно, – сказала она наконец. – Напишу, что ты помогала.
– Не помогала. Готовила.
– Напишу, напишу, – вздохнула она. – Какая ты стала, господи.
Через две недели Стас за ужином уткнулся в телефон и вдруг хмыкнул.
– Мама в чате. Глянь.
На экране Нина Павловна стояла у зеркала в прихожей, в коричневой норковой шубке до колена. Подпись: «К золотой свадьбе подарила себе сама! С пенсии копила. А стол на седьмое, как всегда, на мне)))»
Под шубой набралось двенадцать сердечек. Про юбилей и про меня не было ни строчки.
– С пенсии копила, – прочитала я вслух.
– Ну, она у нас экономная, – сказал Стас с гордостью.
– Как всегда на ней, значит, – сказала я. – Пусть так и будет. Звони маме, Стас. Седьмого я не готовлю.
– Лар, да это же просто чат.
– Звони сейчас, – сказала я. – При мне.
Он вздохнул, набрал мать и включил громкую связь. Нина Павловна выслушала сына, не перебивая, и я уже решила, что она бросит трубку.
– Ах вот как, – сказала свекровь. – Ну и не надо. Я сама всё куплю, на свои, и сама привезу. А ты уж руки приложишь, не развалишься. Четвёртого жди.
***
Четвёртого ноября, в праздничную среду, в дверь позвонили ровно в полдень. Стас открыл сразу, будто караулил у глазка.
Нина Павловна вошла первой, в той самой шубке, на плечах ещё таял снег. За ней Стас втащил две сумки и пакет, с которого на пол капало.
– Вот, – сказала свекровь и поставила пакет на мой кухонный стол, прямо на чистую скатерть. – Щука, говядина на холодец, капуста, майонез. Всё сама купила. Тебе только руки приложить.
Из пакета торчал щучий хвост. Под ним на скатерти расплывалось мокрое пятно.
– Нина Павловна, седьмого я не готовлю, – сказала я. – Стас вам передавал.
– Передавал он. – Свекровь расстегнула шубу и села, не снимая её. – Виктор с Валей уже билеты взяли. Гену перед братом опозорить хочешь? Он тебе рыбку вырезал, а ты ему праздник ломаешь.
– Геннадию Ильичу я позвоню и сама поздравлю, – сказала я. – А готовить не буду.
– Лар, ну мама же сама купила, – вмешался Стас. Он так и стоял в куртке у холодильника. – На мои, я ей позавчера двадцать пять тысяч скинул. Тебе только приготовить.
Я повернулась к мужу.
– Скинул на продукты? Как в четверг перед юбилеем?
– Ну да. Как всегда. Я на каждый стол маме перевожу, она продукты берёт, ты готовишь. – Он развёл руками. – Мы же так с самого начала договорились.
Свекровь вдруг поднялась.
– Стасик, сходи машину закрой. Там сумка моя на сиденье.
Стас не двинулся. Он смотрел на меня.
– Договаривались вы с мамой, – сказала я. – А продукты на каждый мамин стол покупала я. Со своей карты.
Я открыла банк и развернула телефон к нему. Двадцать четвёртое сентября, «Лента», 26 418 ₽. Я листала вниз, и такие же чеки шли один за другим: перед Пасхой, перед Новым годом, перед днём рождения Геннадия Ильича.
– Ты почему ни разу не сказала? – спросил Стас.
– Думала, это мой подарок, – ответила я. – Им же на пенсию тяжело.
– Двадцать шесть тысяч? – Нина Павловна всплеснула руками. – Ты там икру ложками брала? Я бы на пятнадцать всю ораву накормила!
– Вот седьмого и накормите, – сказала я.
Стас уже листал свой телефон. Губы у него шевелились: «Пасха. Папин день рождения. Новый год. Восьмое марта. Опять Пасха. Юбилей». Потом он нажал что-то ещё и долго смотрел в экран. Там стояло: «Переводы Нине Павловне К. за период: 132 000 ₽».
– Мам, – сказал он тихо. – Тут сто тридцать две тысячи. Ты говорила, на продукты.
Свекровь запахнула шубу, хотя в кухне было жарко от батарей.
– Сын матери дал, мать и распорядилась. Я на вашего отца пятьдесят лет стирала и варила. Могу я раз в жизни себе шубу купить? С пенсии её, что ли, копить?
– Значит, шуба – это Стасовы деньги на продукты, – сказала я. – А продукты покупала я. И стол на юбилей, который вы одна накрыли, тоже.
Стас покраснел до ушей и сунул телефон в карман.
– Лар, скинь мне чеки, – сказал он. – Все. Я в чат выложу, пусть Валя с Виктором посмотрят, кто тут одна всё накрывал.
Пять минут, шесть чеков, и вся родня до самого Саратова узнала бы, откуда у Нины Павловны норка. Я не стала. Не хотела, чтобы стол, за которым все хвалили мою щуку и тянулись за добавкой, теперь пересчитывали по чекам, как недостачу в магазине.
– Не надо, – сказала я. – Пусть сами считают, если захотят.
Свекровь фыркнула и потянулась к пакету, будто разговор закончен и осталось только разобрать продукты.
– Холодец в большой кастрюле ставь, в эмалированной, – сказала она. – В прошлый раз мутный был.
Я вышла в прихожую, сняла с крючка свою связку и вернулась на кухню. Ключ от их квартиры сидел на кольце туго, я сорвала ноготь, пока его стягивала. Деревянная рыбка осталась у меня на ладони.
Ключ я положила на мокрый пакет, рядом со щучьим хвостом.
– Это ваш ключ, Нина Павловна. И щука ваша. Седьмого я у вас не готовлю. На Новый год тоже. Больше ни на один ваш праздник.
Свекровь взяла ключ двумя пальцами, как чужой.
– Пожалеешь, – сказала она. – Гена тебе этого не простит. Стас, сумки.
Стас поднял пакет, с которого опять закапало, подхватил сумки и остановился в дверях кухни.
– Я маму отвезу, – сказал он, не глядя на меня.
Дверь закрылась. На скатерти осталось мокрое пятно в форме рыбьего хвоста. Я сдёрнула скатерть, сунула её в машинку и долго держала руки под горячей водой, хотя щуку так и не тронула. На плите не стояло ни одной кастрюли, и в квартире было так тихо, что я слышала, как в ванной крутится барабан.
***
Шестого, в девятом часу вечера, у Стаса зазвонил телефон. Он посмотрел на экран и включил громкую связь, будто хотел, чтобы я тоже слышала.
– Стасик, – голос у свекрови был растерянный, без всякого учительского нажима. – А кто ж мне завтра накрывать будет? Гости к двум. Щука в раковине лежит, я не знаю, с какого бока к ней подступиться.
Стас посмотрел на меня. Я покачала головой и поставила вытертую чашку в шкаф.
– Мам, ты же сама в чате написала, что одна всё накрыла, – сказал он. Потом потёр лицо ладонью. – Ладно. Сейчас приеду. Порежу что-нибудь.
В прихожей он долго не мог попасть в рукав куртки.
– Это же мама, Лар, – сказал он уже от двери.
– Езжай, – сказала я.
Вернулся он в половине третьего ночи, пропахший луком, и лёг в зале на диване.
Утром он завязывал галстук перед зеркалом в прихожей и смотрел на меня через отражение.
– Мама сказала: если не придёшь, Вале она скажет, что ты приболела, – сказал он.
– Пусть скажет, что я из чата вышла, – сказала я. – Это хотя бы правда.
Стас затянул узел, поморщился и ушёл, не позавтракав.
Седьмого в три часа дня позвонил Геннадий Ильич. За его голосом гремели тарелки и смеялась Валентина.
– Ларочка, – сказал свёкор. – Сидим вот. Виктор постарел, не узнать. Щуку Нина в духовке пересушила, а так ничего. Стас оливье резал до ночи.
– Поздравляю вас, Геннадий Ильич. С золотой.
– Спасибо. – Он помолчал. – Ты на Нину зла не держи. Я и сам хорош: видел, как она твою фотографию удалила, и ни слова ей не сказал. Может, придёшь? Просто посидишь с нами.
– Не приду, – сказала я. – Простите меня.
Он вздохнул и положил трубку первым.
Я достала с полки муку. Пирог с капустой Геннадий Ильич любит больше всего: у нас он всегда съедал по два куска и просил завернуть третий с собой. Я постояла с пакетом в руках и убрала муку обратно.
Вечером Стас молча протянул мне телефон. В чате Нина Павловна выложила стол: салаты в магазинных лотках, потемневшая щука, а с краю Стас с ножом в руке. Подпись: «Пятьдесят лет вместе! Стол накрыли с сыном».
Обо мне там снова не было ни слова. Зато сына она в этот раз не обрезала.
На Новый год Нина Павловна опять зовёт всю родню к себе. Стас уже пообещал приехать тридцать первого с утра и почистить картошку. Меня никто не звал, а кто будет ставить холодец, у нас дома вслух не говорят.
Деревянная рыбка висит теперь на моей связке одна. Связка полегчала, а я всё равно каждый раз, выходя из дома, нащупываю рыбку в кармане.
— Моя бабушка оставила квартиру мне, а не твоей матери! Даже не мечтай получить в ней долю!