– Отказ напишешь в мою пользу. Я узнавал, у нотариуса это полчаса.
Толя сказал это, не оборачиваясь. Стоял у раковины и мыл мамины тарелки с золотой каёмкой, которые она доставала только на Пасху и на Новый год. Девятый день. Гости разошлись минут двадцать назад, на столе остался торт, который принесла соседка Нина Егоровна, с кокосовой стружкой. Его так никто и не тронул.
– С какой стати? – спросила я.
– С такой. – Он закрыл кран и вытер руки маминым вафельным полотенцем с петухами. – Ты здесь не живёшь. У тебя в Липецке трёшка, муж, машина. А у меня, кроме этих стен, ничего нет.
– Толя, мы с тобой наследники поровну. Это закон. Твоя половина – твоя, живи. А свою я никому дарить не собираюсь.
– Поровну, – повторил он и сел напротив. – Это ты поровну за ней ходила? Я её полтора года мыл. С ложки кормил. Поручни в ванной сам ставил, кровать с подъёмником на свои брал, за сорок восемь тысяч. А ты приезжала раз в месяц с пакетом творога и вечерним автобусом обратно.
Про творог он, зараза, угадал. Мама любила рыночный, жирный, и я каждый раз тащила его из Липецка в сумке-холодильнике, как дура, хотя в Ельце точно такой же продавали через дорогу.
– Я работала, – сказала я. – У меня лаборатория, я одна на всё съёмное протезирование, заказы на месяц вперёд. И на лекарства я переводила каждый месяц, ты сам эти деньги с карты снимал.
– Переводила, – кивнул он. – А в больнице она тебе что сказала? Толю не обижай. Я рядом стоял, слышал.
Я тоже слышала. Мама держала меня за палец, рука у неё была горячая и сухая. Сказала это два раза, второй уже совсем тихо. Через два дня её не стало.
– Не обижать – это не значит подарить полквартиры, – ответила я. – Хочешь всю – выкупай мою долю. По оценке, как положено.
– На какие шиши? Я электрик в управляйке, а не депутат.
– Тогда продадим и поделим. Кириллу как раз на первый взнос.
Сказала и тут же пожалела. Надо было промолчать.
Толя медленно поднял на меня глаза.
– Вот, – сказал он. – Вот оно. Внуку на ипотеку. Девять дней как мать схоронили, а ты уже метры считаешь.
– Не смей так. Метры первым начал считать ты. Я пришла маму помянуть, а ты мне отказ под нос суёшь.
– В четверг идём к нотариусу, – сказал он, будто не слышал. – Я записал нас на одиннадцать. Подумай до четверга.
– Пойду, – ответила я. – Мне всё равно заявление подавать, о принятии наследства. Только подписывать я буду своё, а не твоё.
Он встал и снова открыл кран, хотя тарелки давно были чистые.
***
Ночевала я у тёти Зои, маминой младшей сестры, на другом конце Ельца. Она жила в частном доме с верандой, и у неё весь вечер бубнил телевизор, какой-то сериал про следователя. Смотреть она его не смотрела, но выключать не давала, говорила, что в тишине ей не по себе.
– Отдала бы ты ему, Оль, – сказала тётя Зоя, разливая чай. – Не по-людски это. Он Галю на руках носил. Я сама видела, как он её с третьего этажа сносил, лифта-то в их пятиэтажке нет.
– А я, значит, не по-людски. Потому что в Липецке живу и работаю.
– Ты дочь. С тебя и спрос другой.
– Какой другой, тёть Зой? Ему подарить, а мне что? Спасибо скажут?
Она пожала плечами и подвинула ко мне вазочку с вареньем. Крыжовенное, она всегда варила его с вишнёвым листом. Тётя Зоя всю жизнь так: не знает, что сказать, – подвигает варенье.
Позвонил Вадим.
– Ну что там у вас?
– Требует, чтобы я от наследства отказалась. В его пользу.
– А ты?
– Сказала нет.
– Правильно. – Он помолчал. В трубке было слышно, как у нас дома крутится стиральная машина. – Хотя мужик-то он неплохой, Оль. Ты сама всегда говорила.
Говорила. Что правда, то правда.
Перед сном тётя Зоя достала старый альбом в бархатной обложке. Я листала его просто так, чтобы ни о чём не думать. И наткнулась: мама в кремовом костюме, с брошкой-веточкой на лацкане, рядом Толя в явно чужом, великоватом галстуке. Кафе «Рябинушка», десятый год. Мама тогда сказала мне по телефону, что они расписались, тихо, без гостей, а гулять будут в кафе. Я даже обиделась, что меня в загс не позвали.
Смотрела на эту фотографию и думала: в четверг он будет сидеть у нотариуса как законный муж. С такой же долей, как у меня. И ничего с этим не поделаешь.
Один вопрос нотариуса
В приёмной у нотариуса висел календарь от какой-то аптеки, позапрошлогодний, открытый на ноябре. Я почему-то всё время на него смотрела. Ромашка и надпись про скидку пенсионерам по средам.
Толя пришёл в пиджаке, в котором я его видела, кажется, только на маминых днях рождения. Побритый, с порезом на подбородке, пахнущий одеколоном. Сел через стул от меня и все полчаса молчал, мял в руках кепку.
Нотариус, Маргарита Олеговна, женщина лет шестидесяти с очками на цепочке, приняла нас вместе. Сначала мои документы: паспорт, мамино свидетельство о смерти, моё свидетельство о рождении, где мама записана матерью, и свидетельство о браке, потому что фамилия у меня давно мужнина. Она долго печатала, потом сказала, не отрываясь от экрана:
– Завещаний в реестре нет. Наследование по закону. – И повернулась к Толе. – А вы кем наследодателю приходитесь?
– Муж, – сказал он.
– Свидетельство о браке, пожалуйста.
Толя посмотрел на свою кепку.
– Мы в гражданском, – сказал он наконец. – Семнадцать лет. Весь Елец знает.
Маргарита Олеговна сняла очки, и они повисли на цепочке.
– Анатолий Сергеевич, то, что в народе называют гражданским браком, для закона – просто совместное проживание. Брак – это запись в загсе. Без неё вы не наследник. Ни первой очереди, ни какой другой.
– Подождите, – сказала я. – Как не наследник? Они расписались. В десятом году. Мне мама сама говорила.
– Если брак регистрировали, запись есть, я её найду, у нас доступ к реестру загса. – Она посмотрела на Толю поверх стола. – Но, мне кажется, Анатолий Сергеевич знает точнее.
Толя долго молчал.
– Не было загса, – сказал он. – Кафе было.
Я повернулась к нему всем телом. Он на меня не смотрел.
– Тогда пусть она в мою пользу откажется, – упрямо сказал он нотариусу, будто меня тут не было. – Я затем и пришёл.
– Отказаться в чью-то пользу можно только в пользу другого наследника, – терпеливо ответила Маргарита Олеговна. – Вы им не являетесь. Если Ольга Викторовна откажется просто так, наследство перейдёт к следующей очереди. К братьям и сёстрам покойной.
– К тёте Зое, – сказала я вслух, сама не знаю зачем.
И тут Толя как-то осел на стуле. Положил кепку на колено, разгладил её ладонью, как кошку гладят.
– Она говорила: что нам этот штамп, Толя, мы не молодые, – сказал он тихо. – Я и думал. Раз столько лет вместе, то оно уже как-то само.
На последнем слове голос у него сорвался. Он закашлялся в кулак и отвернулся к окну. За окном ничего не было, кроме глухой кирпичной стены соседнего дома.
– Само не бывает, – мягко сказала нотариус. – Многие так думают. К сожалению.
Я подписала заявление о принятии наследства. Маргарита Олеговна сказала, что свидетельство можно будет получить через шесть месяцев со дня смерти, то есть в начале сентября. Толя вышел первым и дверь за собой не закрыл.
***
– Как не расписаны? – Тётя Зоя села на табуретку прямо с половником в руке. – Я же тост говорила. За молодых. Галя мне сама сказала.
– И мне сказала.
– Ну, значит, – начала тётя Зоя и не договорила.
Ничего это не значило. Мама соврала нам обеим, а может, и не только нам. Зачем – я до сих пор не понимаю. Толю не хотела обижать? За квартиру боялась? Или сказала один раз, а потом стало неловко признаваться.
Ночью я не спала. Лежала на тёти-Зоиной раскладушке и считала трещины на потолке. Их было семь, одна похожа на реку на школьной карте. Вот теперь всё в моих руках. Хочу – выселю, хочу – оставлю. Встала, попила воды из-под крана, легла обратно.
Он ведь правда её мыл. Правда кормил с ложки. Правда сносил на руках с третьего этажа. А я раз в месяц с творогом.
Вспомнилась почему-то клиентка, которая этой зимой три раза возвращала нам в лабораторию коронку: то ей желтовато, то сероват, то не такая, как у сестры. На третий раз я поняла, что ей не коронка нужна, а чтобы её хоть кто-нибудь выслушал до конца. Впрочем, не о том речь.
В первом часу я позвонила Вадиму. Он не спал.
– Оль, теперь всё от тебя, – сказал он. – Хочешь – оформи ему право жить пожизненно, мама бы, наверно, этого и хотела. Не хочешь – не оформляй. Только реши один раз, а не туда-обратно. Я потом виноватым ходить не хочу.
– А ты бы как сделал?
– Я бы не знаю как. Потому тебе и говорю: решай.
Под утро я придумала, что ему предложу. Мне казалось, это честно. Ему так не показалось.
Новый замок на старой двери
Толя открыл не сразу. Стоял в дверях в мамином фартуке в мелкий цветочек, жарил картошку. Луком пахло на весь подъезд.
– Проходи, – сказал он. – Разуйся только. Я полы мыл.
Я села на кухне на своё место, у холодильника. Всё было как при маме: клеёнка с лимонами, радио на гвоздике, её очки в футляре на подоконнике. Он их так и не убрал.
– Я подумала, – начала я. – Давай так. Живёшь здесь до октября бесплатно. Коммуналку платишь, как платил. За окна, душевую и ту кровать я тебе деньги верну. Сто девяносто тысяч, я по чекам посчитала, мама их в коробке из-под сапог хранила. Оформим у нотариуса, чтобы всё по-честному. А осенью квартиру продаём.
Толя выключил газ под сковородкой.
– Пожизненно, – сказал он. – Оформишь мне право жить здесь пожизненно, у нотариуса, тогда и поговорим. А деньги свои себе оставь.
– Нет, Толя. Пожизненно не могу.
– Не можешь или не хочешь?
– Не хочу, – сказала я честно. – Тебе пятьдесят восемь. Ты тут ещё тридцать лет проживёшь, дай бог здоровья. А Кириллу жильё нужно сейчас, а не когда ему самому за пятьдесят будет.
– Кириллу, – повторил он. – А она её Кириллу не оставляла. Она её никому не оставляла. Она жить хотела.
Я не ответила. Посмотрела в коридор, на приоткрытую дверь ванной. Там блестели его поручни, хромированные, на толстых дюбелях, один над ванной, другой у раковины.
И вспомнилось совсем некстати, как четырнадцать лет назад Кирилл летом у бабушки сломал руку, свалился с гаража. Такси ночью не приехало, и Толя нёс его до травмпункта на руках, через пол-Ельца. Кириллу было десять, тяжёлый уже, ревел всю дорогу. Толя потом неделю ходил боком, со спиной, и никому не жаловался.
На секунду я чуть не сказала: ладно. Живи.
Не сказала.
– До октября, – повторила я. – И сто девяносто тысяч. Больше я не могу.
– Тогда иди, Оля, – сказал он спокойно. – Свидетельство получишь – приходи. А пока тут живу я.
Я хотела забрать мамин альбом, тот, где её молодые фотографии.
– Оставь, – сказал он. – Там и мои есть.
Оставила. Спорить из-за альбома было противно, если честно.
***
На майские мы с Вадимом приехали на машине. Хотели забрать мамину швейную машинку и зимнее пальто, тётя Зоя просила пальто на память. Я заранее написала Толе, что будем в субботу к обеду. Он не ответил, но прочитал.
Ключ в замок не вошёл.
Сначала я решила, что перепутала, попробовала второй, от нашей липецкой квартиры. Потом снова первый. Вадим отодвинул меня и присмотрелся: личинка новая, блестящая, совсем другая. Мамину сменили.
Я звонила Толе четыре раза. А он, зараза, так и не взял трубку.
Из соседней двери вышла Нина Егоровна, в халате и с полотенцем на голове.
– Он во вторник мастера вызывал, – сказала она шёпотом, хотя на площадке никого не было. – Оль, ты его не трогай. Почернел весь. Ходит как неживой.
– Он мне в мамину квартиру дверь закрыл, Нина Егоровна.
– А ты ему что? – спросила она. И я не нашлась, что ответить.
Пока спускались, я заметила на подоконнике между вторым и третьим этажом кактус в банке из-под майонеза. Он стоял там, кажется, всегда, сколько я помню этот подъезд. Кто его поливает, непонятно.
Через полчаса пришло сообщение от Толи, одна строчка: свидетельство получишь, тогда и поговорим.
В отделе полиции молоденький лейтенант выслушал меня, глядя в стол. На столе у него лежал пакет с мандаринами, и он всё время его поправлял.
– Он там прописан? – спросил лейтенант.
– Прописан. Мама его прописала, лет десять назад.
– Тогда это гражданско-правовые отношения. Мы тут ничего не сделаем. Только суд.
Вечером из Воронежа позвонил Кирилл.
– Мам, мне дядя Толя звонил. Ты его выгоняешь? Чтобы мне на ипотеку?
– Кирилл, он замок сменил. Я в бабушкину квартиру зайти не могу.
– А ты бы на его месте что сделала? Его из дома гонят, а он тебе ключи раздавать должен?
– Его никто не гонит. Я ему до октября предлагала. И деньги. Он тебе это рассказал?
– Рассказал. Что ты его до осени потерпеть согласна, а потом на улицу.
– Кирилл, это не так было.
– Мне такие деньги не нужны, мам.
Не помню уже, кто из нас первым положил трубку. Кажется, всё-таки я.
Вадим сидел рядом на диване и молчал. Потом сказал:
– В понедельник к юристу. Хватит.
Коробки у подъезда
Юрист, немолодой мужчина с усталым голосом и пятном от кофе на манжете, выслушал меня минут за десять и ничего нового не сказал.
– Ждите свидетельства. В сентябре получите, зарегистрируете право. Потом письменное требование: освободить квартиру и сняться с регистрационного учёта, срок тридцать дней. Не освободит – иск. При переходе права собственности члены семьи прежнего собственника право пользования теряют. Статья двести девяносто вторая Гражданского кодекса, тут спорить не о чем.
– А если он скажет, что за мамой ухаживал?
– Скажет. Суд выслушает. Решение от этого не изменится.
Лето я прожила как в очереди. Работала, сдавала заказы, ездила к маме на кладбище, а к дому её не подходила. Нина Егоровна докладывала по телефону, что коммуналку он платит исправно и по вечерам сидит на лавочке один.
В сентябре Маргарита Олеговна выдала мне свидетельство и сама отправила документы на регистрацию. Через неделю пришла выписка. Я написала требование на одном листе, без единого лишнего слова, и отправила заказным письмом с уведомлением. Уведомление вернулось с его подписью, кривой, будто расписывался на коленке.
Ответа не было.
В октябре я подала иск в Елецкий городской суд. Заседаний было два. На первое Толя не пришёл. На второе пришёл один, без адвоката, в том же пиджаке, что у нотариуса. Когда судья спросила, что он может пояснить, он встал и сказал:
– Я её не бросил. Вот и всё.
И сел.
Судья спросила, не хотят ли стороны договориться миром. Я сказала, что предложение моё в силе: сто девяносто тысяч, и пусть съезжает весной, по теплу, а не посреди зимы. Толя покачал головой, даже не повернувшись в мою сторону.
В середине декабря суд признал его утратившим право пользования и постановил выселить. Обжаловать он не стал. Решение вступило в силу в январе.
После заседания я минут двадцать сидела в машине и не заводила мотор. Вадим ждал. Потом сказал:
– Поехали, Оль. Холодно.
***
Съезжал он в последнюю субботу января. Я приехала к одиннадцати, как договорились через Нину Егоровну. Напрямую Толя со мной так и не заговорил.
У подъезда стояла «Газель» его брата Николая с открытыми задними дверями. Снег во дворе был серый, утоптанный.
Из подъезда вышел Кирилл с коробкой в руках. Мой сын. Приехал из Воронежа помогать Толе.
– Привет, мам, – сказал он и прошёл мимо, к машине.
Я стояла и смотрела, как они вдвоём выносят разобранную кровать с подъёмником, ту самую, за сорок восемь тысяч, потом телевизор, потом мешки с одеждой. Тяжёлое Толя тащил сам, Кириллу отдавал только лёгкое.
Последним он вынес мамин альбом. Подошёл и отдал мне в руки.
– Свои я вынул, – сказал он. – Остальное твоё.
Потом достал из кармана два ключа на кольце, новые, с пластмассовой биркой, и положил сверху на альбом.
– Поручни в ванной не снимай. Не тебе, так покупателям пригодятся.
– Толя, – сказала я. – Сто девяносто тысяч я тебе переведу. Как обещала.
Он посмотрел на меня долго. Без злости даже. Устало.
– Переводи, – сказал он. – Галя бы тебя сейчас не узнала.
Сел в кабину к брату. Кирилл сел туда же, третьим, и захлопнул дверь. Рукой он мне не махнул.
Я поднялась на третий этаж одна. Новый ключ входил туго. В квартире было чисто, полы вымыты, на кухне ни крошки, клеёнку с лимонами он протёр и оставил. Только мамины очки с подоконника пропали. Я их потом искала по всем ящикам и так и не нашла.
Деньги я перевела в тот же вечер. Толя их не вернул, но и ничего не ответил. Нина Егоровна говорит, он теперь живёт у брата в Измалкове, в летней кухне, и работает на подстанции.
Квартиру я продала в апреле, через год с небольшим после маминой смерти. Покупатели, молодая пара с ребёнком, поручни оставили. Деньги лежат на вкладе. Кирилл взять их отказался. Ипотеку оформил сам, первый взнос где-то собрал, где – не говорит. На мой день рождения прислал сообщение из трёх слов. Поздравил. Больше ничего.
Зачем мама сказала нам с тётей Зоей, что они расписались, я так и не узнала. Толя, думаю, знает. Но он не скажет, а я не спрошу.
Иногда я открываю мамин альбом. Там на одной странице пустое место с четырьмя бумажными уголками. Он вынул ту фотографию из «Рябинушки» аккуратно, уголки не порвал.
«Суп невкусный!» – свекровь кривилась, пока я молча выставляла ее чемодан