— Максим, ты вчера снова лез в мой банк?
— Не лез, а перевёл, — сказал он из комнаты так спокойно, будто речь шла о соли на столе. — Маме срочно надо было.
— С моей карты, Максим. С моей зарплатной карты.
— Оль, ну не начинай с утра. У меня голова раскалывается.
— У тебя голова раскалывается, а у меня минус восемнадцать тысяч. Очень гармоничная семья, поздравляю.
Он вышел на кухню босиком, в растянутой футболке, с лицом человека, которого несправедливо разбудили в его собственном мавзолее. На плите стояла вчерашняя кастрюля с гречкой, у батареи сушились его носки, на подоконнике лежали квитанции. За окном апрельский дождь размазывал двор до цвета старой тряпки.
— Маме надо было за лекарства отдать, — сказал Максим. — И Светке немного кинул. У неё штраф по учёбе.
— Штраф по учёбе? — Оля подняла телефон. — Тут написано: «Перевод С. Романовой — 7000». Это твоя Света, которой двадцать семь лет, которая третью магистратуру бросила?
— Не бросила, а взяла академ.
— Конечно. У неё академ, у тебя пауза в карьере, у твоей мамы вечные лекарства, а у меня, видимо, нефтяная скважина между микроволновкой и мусорным ведром.
— Ты можешь без яда? — Максим сел за стол и потянулся к чайнику. — Нормально поговорить можно?
— Можно. Где деньги на аренду?
— Заплатим.
— Чем?
— Оль, ну найдём. Не первый раз.
— Вот именно, что не первый. Только раньше ты хотя бы работал. А теперь третий месяц лежишь дома и находишь деньги только на маму со Светой.
Максим резко поставил кружку.
— Я не лежу. Я ищу.
— Вчера ты искал с одиннадцати утра до трёх ночи в танках?
— Я резюме смотрел.
— В танке? Прямо из башни?
— Слушай, не надо меня унижать.
— А брать мои деньги без спроса — это не унижать? Оставить мне на неделю четыре тысячи — это забота? У нас аренда через пять дней, коммуналка просрочена, в холодильнике два яйца и майонез, которому пора писать завещание.
— Ты знала, что мама болеет.
— Я знала, что твоя мама каждую пятницу умирает, а в воскресенье выкладывает фотографии из кафе с подписью «жизнь одна». Не надо делать из меня дуру.
— Осторожнее, — сказал Максим тихо. — Это моя мать.
— А я кто?
Он молчал секунды три, и этих трёх секунд хватило, чтобы Оля всё поняла заново, хотя понимала уже давно.
— Ты жена, — сказал он наконец.
— Жена — это когда вместе. А я у тебя банкомат с функцией ужина.
— Прекрати.
— Не хочу. Мне надоело прекращать каждый раз, когда тебе неприятно. Мне тоже неприятно, Максим. Мне неприятно на кассе выбирать, взять курицу или стиральный порошок. Мне неприятно просить у бухгалтерии аванс, потому что мой муж отправил последние деньги маме на «капельницы», а потом я вижу у неё новый пуховик. Мне неприятно, что твоя сестра пишет мне «Олечка, ты же женщина, поддержи», а сама через час выкладывает ногти с камнями, как у районной царицы.
— Ты следишь за ними?
— Нет, Максим. Они сами живут в интернете громче, чем дрель у соседей.
— Мама правда плохо себя чувствует.
— Тогда покажи чек за лекарства.
— Ты что, мне не веришь?
— Удивительно, да? После того как ты залез в мой банк ночью?
Он встал, прошёл к окну, почесал затылок. За стеклом дворник в оранжевом жилете лениво толкал воду к ливнёвке, будто уговаривал её не скандалить.
— Я не хотел тебя будить, — сказал Максим. — Мама плакала. Ей стыдно просить, понимаешь?
— Ей стыдно просить у тебя, поэтому ты украл у меня?
— Не украл!
— А как это называется? Семейная оптимизация бюджета?
— Мы муж и жена. У нас общие деньги.
— Общие деньги — это когда общие решения. А не когда ты решил, а я узнала утром.
— Ну что ты предлагаешь? Маме отказать? Сказать: «Извини, мама, Оля не разрешила»?
— Предлагаю сказать: «Мама, я без работы. У нас самих нечем платить за квартиру». Очень сложная фраза, можно записать на бумажке.
Максим усмехнулся зло.
— У тебя всё просто. Ты же железная. Ты бы и родную мать послала, если бы в таблице не сходилось.
Оля медленно положила телефон на стол.
— Не трогай мою мать.
— А что? Твоя мать у нас святая? Она же тебе не звонит каждый день, потому что у неё муж нормальный был, не сбежал.
— Мой отец умер, Максим.
— Я не это имел в виду.
— Именно это. Ты всегда имеешь в виду гадость, а потом прячешься за «я не хотел».
Он опустил глаза. Оля налила себе воды из фильтра, сделала глоток и почувствовала вкус хлора, хотя фильтр меняли месяц назад. Всё в этой квартире было чуть просроченное: продукты, терпение, брак.
— Пароль я поменяла, — сказала она. — Доступ к карте закрыла. Вторую карту перевыпущу. Если ещё раз попытаешься взять мои деньги, я пойду в банк и напишу заявление.
— Ты ненормальная?
— Я начинаю становиться нормальной.
— Ты мужу полицией угрожаешь?
— Я мужчине, который берёт чужое, объясняю последствия.
— Чужое, значит?
— Да. Моя зарплата — моя. Твоя зарплата, если она когда-нибудь вернётся из отпуска, будет твоей. А семейный бюджет мы обсуждаем. Не выносим по ночам.
— Я всё понял, — сказал Максим. — Спасибо. Очень тепло. Поддержала мужа в трудный период.
— Я три месяца тебя поддерживаю. Плачу за жильё, покупаю еду, оплачиваю интернет, на котором ты ищешь работу между сериалами. Я тебе ни разу не сказала: «Вставай и иди хоть грузчиком». Хотя, честно, уже хотелось.
— Грузчиком? — он побледнел от обиды. — У меня высшее образование.
— У меня тоже. Но я, если понадобится, пойду мыть подъезды. Потому что жить где-то надо.
— Вот и живи своими подъездами.
— С удовольствием, если там никто не будет переводить мою зарплату своей маме.
Он схватил со стола сигареты, хотя в квартире они договорились не курить, и вышел на балкон. Дверь хлопнула так, что с холодильника упал магнит из Суздаля. Оля подняла его, посмотрела на расписную церковь, купленную в те времена, когда они ещё ездили куда-то вместе, и сунула магнит в ящик с батарейками, свечками и прочими вещами «на всякий случай».
Из-за балконной двери донёсся его голос:
— Да, мам. Нет, я поговорил. Да не даёт она больше. Ну что я сделаю? Да, закрыла всё. Не ори. Я сам знаю, что это ненормально… Конечно, она считает, что ты врёшь… Нет, я не сказал так… Мам, я не могу сейчас… Да я понимаю, что Светке надо… Мам, у нас тоже…
Оля стояла у раковины и смотрела, как в слив уходит мутная вода после кофе. Потом взяла телефон и написала хозяйке квартиры: «Марина Анатольевна, добрый день. Можно ли внести аренду двумя частями? Первую — пятнадцатого, вторую — двадцать пятого. Ситуация сложная, но я не пропаду».
Ответ пришёл через минуту: «Ольга, я всё понимаю, но у меня ипотека. Максим же работает?»
Оля усмехнулась.
«Уже нет».
Три года назад Максим работал в фирме по окнам. Называл себя руководителем направления, хотя по сути продавал стеклопакеты людям, которые сперва приглашали замерщика, а потом неделю торговались, будто покупали самолёт. Деньги были нормальные: то семьдесят, то девяносто, если сезон. Оля вела учёт в сети аптек, получала свои пятьдесят пять и гордилась тем, что умеет жить без долгов.
Тогда Максим казался ей щедрым. Он мог купить матери стиральную машину, сестре телефон, племяннику двоюродной тёти велосипед. Оля смотрела и думала: хороший человек, не жмот. Потом оказалось, что щедрость — это когда человек даёт своё, а не продырявливает общий корабль и торжественно кидает в воду чужие вещи.
Вечером он вышел из комнаты уже мягче.
— Оль, давай без войны. Я погорячился.
— Я тоже. Только деньги всё равно не вернутся.
— Я поговорю с мамой, она отдаст частями.
Оля даже не засмеялась.
— Ты сам понял, что сказал?
— Ну а что?
— Твоя мама хоть раз за три года что-то вернула?
— Она не занимала. Я помогал.
— Тогда и сейчас помог. Поздравляю.
— Не цепляйся к словам.
— А к чему цепляться? К пустому холодильнику?
Он сел напротив, понизил голос.
— Мне правда тяжело. Я не привык просить. На собеседованиях смотрят, как на старый шкаф. «Мы вам перезвоним». И всё. А дома ты с этими таблицами, счетами, продуктами… Я понимаю, что виноват, но я и так чувствую себя никем.
Оля посмотрела на него внимательнее. У него были тёмные круги под глазами, щетина, которую он перестал брить, и тот самый вид взрослого мальчика, которому впервые объяснили, что жизнь не обязана его гладить.
— Максим, — сказала она устало, — я не хочу, чтобы ты чувствовал себя никем. Я хочу, чтобы ты перестал вести себя так, будто я должна оплачивать твоё чувство вины перед матерью.
— Она меня одна растила.
— Она тебя растила, чтобы ты жил. А не чтобы ты жену разорял.
— Ты не знаешь, как у нас было.
— Знаю ровно столько, сколько ты рассказывал. Отец ушёл, мать пахала, Света маленькая, ты старший. И что теперь? Тебе сорок почти. Свете двадцать семь. Галине Викторовне шестьдесят один, она работает администратором в салоне, не лежит под капельницей. Почему вся ваша семейная история оплачивается с моей карты?
— Ты говоришь как бухгалтер.
— Я и есть бухгалтер. Это не болезнь, это профессия.
— Я попробую устроиться хоть куда-нибудь, — сказал он после паузы. — Правда.
— Сегодня?
— Сегодня суббота.
— В интернете суббота не выходной.
— Оль…
— Что «Оль»? Открой сайты. Позвони бывшему начальнику. Спроси у ребят. Поставь цель: десять откликов в день. Не потому что я злая, а потому что иначе нас выселят.
Он кивнул. Пошёл за ноутбуком. Оля хотела поверить, потому что устала не верить. Через час она заглянула в комнату: Максим сидел перед экраном, рядом стоял чай, на странице висели вакансии. Он даже что-то записывал в блокнот.
— Вот, — сказал он, не оборачиваясь. — Логистика. Оклад меньше, но берут без опыта. И ещё менеджер по снабжению. Завтра отправлю.
— Сегодня отправь.
— Там сопроводительное надо.
— Напиши: «Здравствуйте, готов работать и учиться». Не роман же.
— Ты можешь не командовать?
— Могу. Когда увижу результат.
Он ничего не ответил. Она ушла на кухню варить суп из куриной спинки, двух картофелин и морковки, которая уже сгибалась, как пожилая гимнастка. Пока резала лук, слышала, как Максим щёлкает мышкой. Это было почти похоже на надежду.
Надежды хватило на четыре дня.
В среду Оля пришла домой поздно, с пакетом дешёвых продуктов из «Магнита». На кассе впереди неё женщина ругалась из-за акции на творог, охранник дышал перегаром, в пакете порвался шов, и банка горошка вывалилась прямо в лужу у подъезда. Оля подняла её, вытерла рукавом и подумала, что так примерно выглядит её достоинство.
Максим сидел на кухне с телефоном.
— Ты что-нибудь ел? — спросила она.
— Нет.
— А приготовить?
— Я думал, ты придёшь.
— Я пришла в девять. Ты весь день был дома.
— Я отправлял резюме.
— Пять минут на гречку не осталось?
— Оль, давай не сейчас.
Она поставила пакет на стол.
— Хорошо. Не сейчас. Когда? В день выселения?
— Я сегодня ездил на собеседование.
— И?
— Сказали, что позвонят.
— Куда ездил?
— На Рязанский.
— В какую компанию?
— «Промснаб что-то там».
— Что-то там?
— Я не помню точно.
Оля медленно сняла куртку.
— Максим, ты ездил на собеседование или к матери?
Он резко поднял глаза.
— С чего ты взяла?
— Потому что от тебя пахнет её духами. Эти тяжёлые, которыми можно тараканов выводить.
— Я заехал к маме после.
— После какого собеседования?
— Оля.
— Покажи переписку с компанией.
— Ты уже совсем?
— Покажи.
— Нет.
— Потому что её нет?
— Потому что я не обязан отчитываться как школьник!
— А я обязана кормить школьника с бородой?
Он стукнул по столу ладонью.
— Хватит!
— Нет, Максим, не хватит. Ты был у матери. Она снова просила деньги?
Он молчал.
— Просила?
— Да, просила. Ей нужно закрыть долг по карте. Проценты идут.
— А Света?
— У Светы общежитие.
— Она живёт у подруги на Автозаводской уже полгода.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что она сама мне писала, что «общага — это для тех, кто без связей». Максим, ты вообще слышишь, что тебе говорят? Тебя разводят, а ты ещё обижаешься на меня, что я не аплодирую.
— Не смей так про них.
— А как? Бережно? «Твои родные слегка злоупотребляют твоей безотказностью и моей зарплатой»?
— Они не чужие.
— Мне они чужие, когда залезают в мой кошелёк.
Он встал, задвинул стул так резко, что тот ударился о стену.
— Ты всё сводишь к деньгам.
— Потому что без денег нас выкинут из квартиры. Это не философия, Максим. Это рынок аренды.
— Я могу уехать к маме на время.
— Прекрасно. Езжай.
Он ожидал другого. Видно было по лицу. Хотел, чтобы она сказала: «Нет, останься, я всё поняла». А она стояла с пакетом, в котором лежали макароны по акции, и вдруг поняла, что не держит его.
— Ты меня выгоняешь?
— Нет. Ты сам предложил. У твоей мамы же беда, долги, лекарства. Будешь рядом. Заодно увидишь, на что уходят деньги.
— Ты жестокая.
— Я уставшая. Это разные вещи, хотя со стороны похоже.
— Оля, — он вдруг сел обратно, голос стал ниже, — ну не ломай всё. Я понимаю, что накосячил. Мне стыдно. Правда. Но когда мама звонит и говорит: «Сынок, выручи», у меня внутри всё сжимается. Я снова как в десять лет, когда она плакала на кухне, а я обещал, что вырасту и всем помогу.
— А когда я стою на кассе и считаю рубли, у тебя ничего не сжимается?
— Сжимается.
— Слабо.
— Неправда.
— Тогда почему ты выбираешь их?
— Потому что ты сильная.
Оля рассмеялась, но смех вышел короткий и некрасивый.
— Вот оно. Я сильная, значит, меня можно добивать. А они слабые, значит, им можно всё.
— Я не это сказал.
— Это ты сказал всю нашу жизнь, просто словами сейчас оформил.
Он посмотрел на неё так, будто она его предала. Она начала доставать продукты. Макароны, хлеб, куриные крылья, самый дешёвый сыр, пакет молока. Всё это выглядело как выставка «Россия, средний класс после ремонта зуба».
— Ужин будешь? — спросила она.
— Не хочу.
— Тогда завтра разогреешь. Хотя нет, ты же ждёшь, когда я приду.
Ночью она проснулась от шёпота в коридоре.
— Мам, я не могу сейчас говорить… Да я дома… Нет, она спит… Я попробую… Ну нет у меня карты… Да, её карта закрыта… Мам, перестань… Что значит «не мужик»? Я без работы, ты понимаешь?.. Света пусть сама… Мам, я сказал — пусть сама… Не ори на меня.
Оля лежала, не двигаясь. В темноте красной точкой мигал удлинитель. Максим вернулся в комнату, сел на край дивана. Долго сидел. Потом тихо сказал:
— Ты не спишь?
— Нет.
— Слышала?
— Да.
— Она сказала, если я не помогу, то могу больше не звонить.
— И что ты чувствуешь?
— Как будто меня выкинули.
— Добро пожаловать, — сказала Оля. — Я там давно стою.
Он не ответил. Утром собрал рюкзак.
— Я съезжу к маме. Поговорю нормально.
— Поговори.
— Ты не поедешь?
— Нет.
— Почему?
— Потому что я не хочу слушать, как взрослая женщина объясняет мне, что моя зарплата принадлежит её семье.
— Оля, я попробую поставить границы.
— Попробуй. Только граница — это не «мам, ну пожалуйста». Это «нет».
— Ты думаешь, я не смогу?
— Я думаю, тебя учили не уметь.
Он стоял в прихожей, натягивал куртку. Обувь у него была стоптана, но новые кроссовки он всё откладывал: то маме, то Свете, то «потом». Оля вдруг почувствовала не злость, а какую-то жестокую жалость. Человек тридцать восемь лет прожил старшим сыном и ни дня — взрослым.
— Максим.
— Что?
— Не бери микрозайм.
Он дернулся.
— Я не собирался.
— Собирался. У тебя это на лбу написано.
— Я не идиот.
— Докажи.
Он ушёл.
Вернулся поздно, с пустым лицом. Снял куртку, прошёл на кухню.
— Чай есть?
— Есть. Что случилось?
— Ничего.
— Максим.
Он сел, обхватил кружку обеими руками.
— У мамы новая кухня.
— Что?
— Новая кухня. Фасады серые, столешница под дерево. Доставили неделю назад. Я пришёл, а там сборщики. Мама сказала, рассрочка. Света сидит, выбирает ручки. Я спросил: «А лекарства?» Мама сказала, лекарства тоже надо. Я спросил: «А долг по карте?» Она сказала: «Не начинай при людях». Я дождался, пока сборщики уйдут. Потом сказал, что денег нет. И что у нас проблемы.
— И?
— Она сказала: «Это твоя жена тебя настроила. Раньше ты был нормальный». Света сказала, что я стал жалким. Представляешь? Света. Которая в прошлом месяце просила у меня на «последний платёж за обучение», хотя сегодня выяснилось, что её отчислили ещё осенью.
Оля молчала.
— Я спросил у мамы, зачем она врала про лекарства. Она сказала: «Я мать, мне виднее, что тебе говорить». А потом… — он потер лицо. — Потом сказала, что ты всё равно уйдёшь от меня, потому что я без денег. И что семья — это они, а жена сегодня есть, завтра нет.
— А ты что?
— Я сказал, что ты три месяца нас содержишь. Она засмеялась. Сказала: «Подумаешь, три месяца. Я тебя восемнадцать лет содержала». Я сказал, что мне стыдно. Она ответила: «Стыдно должно быть тебе, что мать просит».
— И ты ушёл?
— Нет. Сначала орал. Первый раз в жизни орал на мать. Даже не помню половину. Света снимала на телефон. Я попросил удалить, она сказала, что покажет родственникам, какой я псих. Потом мама заплакала. Я почти сдался. Уже хотел извиниться. А потом увидел на холодильнике чек. За кухню. Двести сорок шесть тысяч.
Оля тихо свистнула.
— Неплохо болеет Галина Викторовна.
— Я спросил, откуда. Она сказала: «Не твоё дело». А потом Света ляпнула: «С аренды же». И замолчала.
— С какой аренды?
— У мамы есть комната. Бабушкина. В коммуналке на Соколиной. Она её сдаёт. Двадцать пять тысяч в месяц. Два года сдаёт, Оль.
На кухне стало тихо. Даже холодильник перестал гудеть, будто тоже прислушался.
— Два года? — спросила Оля.
— Два. А я всё это время переводил. На лекарства, на долги, на Светино обучение, на всё. Она деньги не просила потому, что ей нечего есть. Она просила потому, что привыкла.
Оля села напротив.
— Максим, мне жаль.
— А мне нет. Мне сейчас так противно, что жалость не помещается. Я шёл от метро и думал: может, это я сам виноват? Я же хотел быть хорошим сыном. А был просто удобным идиотом. И тебя в это втянул.
— Втянул.
— Да. Я знаю.
Он поднял глаза.
— Я взял распечатку в банке. Все переводы за год. Не знаю зачем. Сложил. Почти триста восемьдесят тысяч. Это только за год. Оль, это же первый взнос мог быть. Или хотя бы подушка. А у нас сейчас четыре тысячи и суп.
— Три тысячи двести, — поправила она. — Я сегодня хлеб купила.
Он неожиданно улыбнулся, но улыбка сразу сломалась.
— Я завтра пойду в доставку. На склад. Куда возьмут. Резюме тоже буду слать, но ждать больше не могу.
— Хорошо.
— И я хочу вернуть тебе эти восемнадцать. Не «в общий бюджет», а тебе.
— Вернёшь, когда заработаешь.
— Я ещё хочу… — он замялся. — Я понимаю, что после всего не имею права просить. Но дай мне месяц. Не как мужу даже. Как жильцу на испытательном сроке. Я буду платить свою часть, искать работу, готовить, не переводить ни копейки без разговора. Если за месяц ничего не изменится — я сам уйду. Без спектаклей.
Оля смотрела на него долго. Внутри не было радости. Не было красивого «он всё понял, они обнялись, дождь закончился». Дождь, кстати, всё ещё шёл. На батарее всё ещё сохли носки. В раковине лежала ложка с засохшей гречкой. Жизнь не умела резко становиться приличной.
— Максим, — сказала она, — я не обещаю, что останусь женой.
— Понимаю.
— Я не буду тебя спасать.
— Понимаю.
— Я не буду разговаривать с твоей матерью, объяснять ей, доказывать, что я не ведьма. Мне всё равно, что она обо мне думает.
— Понимаю.
— И если ты снова возьмёшь деньги за моей спиной, это будет конец без месяца.
— Да.
— Тогда месяц. Но не потому, что я добрая. А потому что впервые за долгое время ты говоришь не как мамин должник, а как человек.
Он кивнул. Потом спросил очень тихо:
— А можно я сегодня сам ужин разогрею?
— Разогревай. Только крышкой накрой, а то опять вся микроволновка будет как после взрыва на макаронной фабрике.
Он встал. Достал тарелку. Неловко пролил суп на стол, вытер тряпкой, потом ещё раз, уже чище. Оля смотрела и думала, что перемены иногда выглядят не как признание под дождём, а как взрослый мужик, который впервые за три месяца сам ищет крышку для тарелки.
Через неделю Максим вышел курьером в сервис доставки. Сначала стеснялся формы, ворчал, что рюкзак давит на плечи, что клиенты смотрят сквозь него. Оля слушала и говорила:
— Добро пожаловать в мир людей, которых не спрашивают, есть ли у них высшее.
Он мрачнел, но не спорил. По вечерам приносил чеки, записывал доходы, расходы, бензин, обеды. Один раз сам купил картошку, молоко и курицу. Оля открыла пакет и сказала:
— Ты понимаешь, что это исторический момент? Надо сфотографировать для семейного архива.
— Не издевайся.
— Я не издеваюсь. Я фиксирую цивилизационный скачок.
Он впервые за долгое время засмеялся нормально.
Галина Викторовна звонила каждый день. Максим сначала сбрасывал. Потом поставил громкую связь при Оле.
— Сынок, ты совсем с ума сошёл? — кричала она так, что телефон дрожал. — Родную мать в чёрный список? Я давление мерила, у меня сто семьдесят!
— Вызови врача.
— Мне деньги нужны, а не врач!
— На что?
— Не твоё дело! Мать просит — сын помогает!
— Я без работы нормальной. Я закрываю свои долги.
— Это Ольга тебе сказала? Она тебя уничтожит, запомни. У неё лицо такое, сухое. Бухгалтерша и есть бухгалтерша.
— Мам, не говори о моей жене.
— Жена! Нашёл королеву! Она тебя на улицу выставит, когда ты совсем обнищаешь.
— Может быть. Но это будет между мной и ней.
— То есть мать тебе уже никто?
— Мать — это мать. Но я не буду больше платить за твою кухню под видом лекарств.
На том конце стало тихо.
— Светка рассказала?
— Чек рассказал.
— Ты неблагодарный.
— Наверное.
— Я тебе жизнь отдала!
— А я тебе почти все деньги. Давай на этом остановимся.
Он отключил звонок, положил телефон на стол и долго смотрел в одну точку. Оля не стала его гладить по голове. Просто поставила перед ним тарелку с жареной картошкой.
— Ешь, революционер.
— Не смешно.
— А мне немного смешно. Не над тобой. Над тем, что в этой семье правду пришлось добывать через чек на кухню.
— Я столько лет думал, что она без меня пропадёт.
— Не пропадёт. Люди, которые покупают кухню за двести сорок шесть тысяч, обычно умеют выживать.
Месяц прошёл странно. Не легко, не красиво, но честнее. Максим вставал в семь, уезжал, возвращался потный, злой, голодный. Иногда срывался:
— Да сколько можно? Мне тридцать восемь, а я пиццу таскаю студентам!
Оля отвечала:
— А мне тридцать четыре, и я три года таскала твою родню. Мы оба видели всякое.
Он замолкал.
Однажды вечером он положил на стол конверт.
— Тут десять тысяч. Первая часть.
— За что?
— За те восемнадцать. И за продукты. Не спорь.
— Не буду.
— Я ещё нашёл работу. Не мечта, но офис. Снабжение, оклад шестьдесят, плюс проценты. С понедельника стажировка.
Оля открыла конверт, пересчитала деньги. Не потому что не верила, а потому что привычка. Купюры были мятые, пахли улицей, курьерским рюкзаком, чужими подъездами и чем-то новым, что ещё не имело названия.
— Поздравляю, — сказала она. — Серьёзно.
— Спасибо.
— Только не надо теперь героически падать на диван и ждать медаль. Работа — это не подвиг, это обычная взрослая повинность.
— Я понял.
— Не до конца, но процесс пошёл.
Он кивнул. Потом достал из кармана ещё один лист.
— Я подал заявление на смену номера. Старый оставлю только для работы и тебя. Маме напишу письмо. Не оправдание. Просто правила.
— Какие?
— Деньги — только после обсуждения и только если у нас есть запас. Никаких переводов Свете. Никаких долгов за них. И если они оскорбляют тебя, я заканчиваю разговор.
Оля посмотрела на него.
— Ты уверен, что выдержишь?
— Нет. Но я хочу.
— Это честный ответ.
В конце апреля хозяйка всё-таки разрешила разбить аренду на две части. Оля договорилась спокойно, без унизительного шёпота. Максим отдал половину. Потом они вместе оплатили коммуналку. Впервые за долгое время Оля не чувствовала, что держит потолок руками, пока все остальные выбирают обои.
В последний день месяца пришла Света. Без предупреждения. Позвонила в домофон и сказала:
— Это я, откройте. Нам надо поговорить.
Максим посмотрел на Олю.
— Открывать?
— Это твоя сестра.
— Я спрашиваю не разрешения. Я спрашиваю, готова ли ты.
— Готова. Только деньги спрячь, а то у вас семейная традиция.
Света вошла в квартиру в белых кроссовках, с идеальными стрелками и лицом обиженной наследницы, которой не долили шампанского в плацкарте.
— Ну привет, — сказала она, оглядывая кухню. — Скромно у вас.
— Мы без кухни за двести сорок шесть тысяч, — ответила Оля. — Переживаем как-то.
Света скривилась.
— Я пришла не ругаться.
— Уже не получилось.
Максим встал между ними.
— Свет, говори по делу.
— Мама в больницу попала.
Он напрягся.
— Что случилось?
— Давление. Нервы. Из-за тебя, между прочим. Она два дня плакала.
Оля увидела, как у Максима дрогнуло лицо. Вот она, старая кнопка: нажми — и деньги выпадут.
— В какой больнице? — спросил он.
— В пятьдесят второй.
— Отделение?
— Не знаю.
— Палата?
— Максим, ты издеваешься? Мне что, с блокнотом ходить?
— Ты была у неё?
— Я разговаривала по телефону.
— Тогда откуда знаешь, что больница?
Света покраснела.
— Она сказала.
— Позвоним ей сейчас.
— Не надо! Ей плохо!
— Тем более.
Он набрал мать на громкой связи. Гудки шли долго. Потом Галина Викторовна ответила бодрым шёпотом:
— Максим? Ну наконец-то. Ты понял, что натворил?
— Мам, ты в больнице?
Пауза.
— А что?
— Света говорит, ты в пятьдесят второй.
— Я… я была. Меня отпустили.
— Когда?
— Не помню. У меня давление.
— Мам, хватит. Ты дома?
— Я у Люды.
— Понятно.
Света метнулась к двери.
— Вы оба ненормальные. Мать проверяете, как мошенницу.
— Свет, — сказал Максим, — деньги нужны были?
Она остановилась.
— Да, нужны. И что? Маме надо отдать за рассрочку. Если она просрочит, будут штрафы.
— За кухню?
— За кухню. И за холодильник. И ещё за плиту. Она хотела нормально пожить, понимаешь? Всю жизнь на тебя пахала.
— На меня? — Максим усмехнулся. — Я с шестнадцати работал летом, чтобы свои кроссовки купить.
— Ой, началось.
— Нет, закончилось. Денег не будет.
Света посмотрела на него так, будто увидела чужого.
— Ты стал как она.
— Как Оля?
— Да. Жадный, холодный, мелочный.
Максим кивнул.
— Может быть. Зато у меня впервые за месяц есть деньги на свою квартиру.
— Мама тебе этого не простит.
— Я переживу.
Света хлопнула дверью. В подъезде кто-то выругался: видимо, она задела соседскую коляску. Оля стояла у стола и молчала. Максим сел, закрыл лицо ладонями.
— Меня трясёт, — сказал он.
— Это нормально.
— Я думал, после «нет» станет легче.
— Нет. После «нет» сначала хочется умереть от вины. Потом привыкаешь дышать.
Он поднял глаза.
— Откуда ты знаешь?
— Я сказала «нет» тебе месяц назад.
Он долго смотрел на неё. Потом тихо произнёс:
— Спасибо, что не ушла сразу.
Оля убрала со стола две кружки.
— Не романтизируй. Я ещё могу.
— Знаю.
— И это не история про то, как любовь победила. Это история про то, что взрослые люди иногда должны перестать грабить друг друга под красивым словом «семья».
— Запишу.
— Запиши лучше список продуктов. Завтра твоя очередь идти в магазин.
Он взял ручку.
— Картошка, яйца, молоко. Что ещё?
Оля посмотрела в окно. Дождь наконец закончился, но двор не стал красивым. Просто лужи сделались спокойнее, в них отражались окна, мусорные баки и кусок бледного неба. Никакого волшебства. Только мокрый асфальт, неоплаченные мечты и человек напротив, который поздно, криво, с болью, но всё-таки начал понимать, что любовь без уважения — это не семья, а коммунальная услуга с бесконечной задолженностью.
— Ещё хлеб, — сказала она. — И нормальный сыр. Не этот резиновый ужас.
— Дорогой?
— Обычный. Мы не богачи.
— Но и не нищие?
Оля подумала, потом пожала плечами.
— Пока учимся.
Конец.
— Ты не встретил меня из роддома, потому что у тебя было важное совещание в бане с друзьями! Ты прислал за мной такси