– Ну и что ты мне предлагаешь — сидеть и смотреть, как он опять всё сливает в одну точку? — Лена говорила громко, не сбавляя тона, хотя за стенкой уже притих телевизор соседки. — В прорву эту, в кредит его вечный!
На плите в алюминиевом ковшике закипало молоко. Оно поднималось пенной шапкой, норовя сбежать на заляпанную варочную панель, но Лена не смотрела туда. Она смотрела на мужа, который стоял в проёме кухни, привалившись плечом к косяку, и с застывшей полуулыбкой изучал узор на линолеуме.
— Лен, да погоди ты. Чего ты завелась с полуоборота? Я же ещё ничего толком не сказал. Только заикнулся, а ты уже как на пожар.
— Ты заикнулся, а я уже знаю продолжение. Я его наизусть выучила за семь лет. Сначала ты говоришь «надо помочь», потом выясняется, что помочь надо деньгами, а заканчивается всё тем, что мы опять без отпуска, без новой стиралки и с дырой в семейном бюджете. Угадала?
Олег переступил с ноги на ногу. Был он в трениках с пузырями на коленях и в старой футболке, которую Лена сто раз просила выбросить. На футболке по трафарету значилось: «Лучшему папе». Буквы потрескались и облупились, но Олег упорно таскал её по дому, будто она давала ему индульгенцию.
— У Паши реально тяжёлая ситуация, — сказал он, не поднимая глаз. — Там не просто так. Коллекторы звонят, понимаешь? Не банк даже, а коллекторы. Он занял триста тысяч, а теперь должен четыреста. Четыреста тысяч, Лен! Если он в этом месяце не закроет хотя бы половину, ему машину заберут. А на машине он зарабатывает. Замкнутый круг.
Лена наконец выключила газ под ковшиком, резко, до щелчка. Схватила тряпку, вытерла убежавшее молоко — движение было злым, отрывистым, словно она не грязь убирала, а спорила с невидимым противником. Потом швырнула тряпку в раковину и повернулась к мужу всем корпусом.
— Значит, так. Ты сейчас стоишь и рассказываешь мне, что твой родной брат, которому тридцать четыре года, у которого двое детей и работа в такси, опять набрал долгов. Каких — ты даже не знаешь. На что — тоже не знаешь. Но ты уже готов лезть в наш карман и вынимать оттуда наши деньги. Я правильно поняла расстановку сил?
— Ну почему «в карман» сразу? Можно по-человечески обсудить. Мы семья. Паша — мой брат. Он бы для меня сделал то же самое.
— Он бы сделал? — Лена горько хохотнула и села на табурет, потому что спина вдруг заныла — то ли от нервов, то ли от двухчасового стояния у плиты. — Олег, давай я тебе напомню, что он «сделал» за эти годы. Когда мы переезжали в эту квартиру и мне не хватало сорока тысяч на риелтора, ты попросил у него взаймы. Он сказал, что сам на мели. Через неделю выложил в соцсетях фото с нового айфона. Это раз. Когда Тёма лежал в больнице и нам нужны были лекарства не по страховке, ты снова попросил. Знаешь, что он ответил? «Ребят, ну вы чего, зарплата через две недели, потерпите». Мы заняли у моей мамы, Олег. У моей мамы-пенсионерки. Это два. А три — когда мы три года копили на первый взнос за эту квартиру и ты продал свою старую «девятку», мы жили без машины. Без машины, Карл! А твой брат ездил мимо нас на новой «Киа», взятой в кредит, который не платил. И теперь ты хочешь, чтобы я вошла в его положение? Да я в нём уже семь лет живу, в его положении. Хватит.
Олег молчал. Молчание было густое и тягучее, как тот неудачный кисель, что Лена сварила в прошлую пятницу. Он не пытался возражать, но и не соглашался — стоял и ждал, пока гроза пройдёт. Эта его манера всегда выводила Лену из себя больше любых слов. Слова можно парировать, переспорить, перекричать. А молчание — оно как вакуум, в который проваливается всё.
— Он мой брат, — повторил Олег тихо. — У меня больше никого нет. Мамы нет, отца нет. Только Паша. И ты. И Тёма. Я не могу его бросить. Он пропадёт.
Лена смотрела на мужа и чувствовала, как внутри, под рёбрами, закручивается тугая пружина. Не злости — злость уже схлынула, оставив после себя выжженную пустошь. А какой-то пронзительной, почти физической тоски. Потому что это никогда не кончится. Она поняла это вдруг отчётливо, будто высветилось. Никогда. Сегодня они отдадут Паше деньги — или не отдадут, после скандала, — но через полгода ситуация повторится. И через год. И через пять. Потому что Олег не умеет отказывать. Потому что брат для него — это святое, несмотря ни на что. Потому что Лена всегда будет в этой цепочке на последнем месте.
— Я сегодня получила премию, — сказала она почти буднично. — Квартальную. Сто десять тысяч. Хотела вечером тебя обрадовать. Думала: заменим Тёме кровать, старая скрипит так, что ребёнок спит на диване в гостиной уже месяц. Думала: может, на море съездим в августе, впервые за три года. Дура, да?
Олег поднял голову. В глазах мелькнуло что-то — то ли вина, то ли расчёт, Лена не разобрала.
— Сто десять? — переспросил он. — Ну вот. Сто у нас есть своих, сто твоей премии — мы можем дать двести. А пятьдесят он сам найдёт. Понимаешь, решение же есть. Оно само пришло! Давай просто…
— Олег. — Лена подняла ладонь, и он осёкся. — Ты сейчас серьёзно? Я тебе говорю про сына, про море, про то, что мы живём без нормальной мебели, а ты уже раскидал мою премию в кармане брата?
— Да я не раскидал! Я просто…
— Ты просто. Ты всегда «просто». Просто помочь. Просто выручить. Просто потерпеть. А я просто — дура при деньгах, которая должна содержать твоего великовозрастного братца, потому что у него коллекторы.
С кухни потянуло горелым. Лена обернулась: на дальней конфорке, которую она не заметила, стояла сковорода с остатками масла после вчерашних котлет. Над сковородой поднимался тощий сизый дымок. Она схватила прихватку, сдёрнула сковороду в раковину, пустила воду. Зашипело.
— Чёрт, — выдохнула она. — Чёрт, чёрт, чёрт.
За спиной скрипнул пол. Олег подошёл ближе, но не вплотную — метрах в полутора остановился. Боялся, наверное.
— Лен. Давай ты успокоишься, и мы спокойно решим. Без крика. Ну что ты орёшь на всю квартиру? Соседи же слышат.
— А мне плевать на соседей! — Она крутанулась к нему, и мокрая прихватка в её руке описала дугу, забрызгав пол. — Мне не плевать только на то, что мой сын спит на продавленном диване, пока я зарабатываю деньги на коллекторов твоего брата! Ты понимаешь это или нет? Понимаешь?!
Олег отвёл взгляд. И в этом движении — ускользающем, почти неуловимом — было столько знакомого, что Лена вдруг перестала кричать. Просто закрыла рот. Стояла, прижимая мокрую прихватку к груди, и молчала.
— Он обещал, что это последний раз, — сказал Олег в наступившей тишине. — Правда обещал. Я с ним разговаривал сегодня. Он всё осознал. Говорит, найдёт вторую работу. Рассчитается и завяжет с кредитами. Ему просто сейчас надо выпрыгнуть из этого колеса, а без помощи — никак. Мы же не чужие люди, Лен.
— Мы не чужие. Мы родные. Поэтому он и садится нам на шею каждый раз. Потому что чужим отказывать легко. А родным — ты сам говоришь — невозможно.
Лена уронила прихватку на пол и вышла из кухни. Прошла в комнату, села на диван — тот самый, продавленный, с вылезшей пружиной, которую Тёма по вечерам накрывал свёрнутым одеялом. Сын был ещё в школе, продлёнка до шести. В комнате было тихо, только за окном мерно гудела стройка — напротив возводили очередную человейную башню, уже двадцатый этаж, кажется.
Олег вошёл следом, сел рядом, но на расстоянии. Помолчал. Потом осторожно положил ладонь ей на колено. Ладонь была тёплая и тяжёлая, Лена не сбросила её, но и не накрыла своей.
— Я люблю тебя, — сказал Олег. — И Тёмку люблю. И хочу, чтобы у нас всё было хорошо. Но Паша… он пропадёт. Понимаешь, у него двое. Маленькие ещё совсем. Если машину заберут, он не сможет таксовать. Не сможет таксовать — нечем платить кредит. Банк подаст в суд, опишут квартиру. Квартира-то в ипотеке. Они на улице окажутся с детьми. Это не просто «дай денег», это реально жизнь человека под откос. Я не смогу смотреть ему в глаза, если не помогу.
Лена слушала. Не перебивала. Дала выговориться до конца, до последней запинки. И когда он замолчал, ожидая приговора, сказала тихо:
— А в мои глаза ты смотреть можешь?
— Что?
— Я говорю: в мои глаза ты смотреть можешь? Когда Тёма спит на диване. Когда мы едим на кухне, которая разваливается. Когда я хожу в одних сапогах третью зиму, потому что новые — это «лишняя трата». Когда моя мать отдаёт нам последнюю пенсию, потому что твой брат не может найти работу без кредитов. Ты в мои глаза смотреть не переставал, нет?
Олег убрал руку.
— Это другое.
— Это то же самое, Олежек. Это то же самое. Только ты выбрал, чьи слёзы тебе ближе. И это не мои.
Она встала. Подошла к комоду, где в верхнем ящике, под стопкой постельного белья, лежал конверт. Тот самый, с премией. Сто десять тысяч хрустящих бумажек, которые она вчера пересчитывала с тихой радостью — и с планами, от которых теперь остался только пепел. Достала конверт, повернулась к мужу.
— Вот. Здесь всё, что я заработала за последние три месяца сверх обычного. Я пахала как лошадь, брала переработки, сидела в офисе до девяти, пока ты дома с Тёмкой уроки делал. Я думала: ну наконец-то мы чуть выдохнем. Ну наконец-то не будем считать копейки до зарплаты. А ты хочешь отдать это Паше?
Олег сглотнул. Было видно, как ходит кадык под небритой кожей.
— Не всё. Часть.
— Какую часть? Сто? Сто десять?
— Я не знаю. Давай обсудим.
— Нечего обсуждать. — Лена сунула конверт обратно в ящик и задвинула его с таким стуком, что на комоде звякнула рамка с их свадебной фотографией. — Я не дам ни копейки. Это мои деньги. Я на них планы имею. Если твой брат хочет спасаться — пусть продаёт машину, идёт на завод, берёт две ставки, что угодно. Но я больше не буду платить за его жизнь своей.
Олег поднялся с дивана. Лицо его изменилось — ушла та полуулыбка, ушла виноватая мягкость. Проступило другое — жёсткое, почти чужое.
— Ты хочешь, чтобы я отвернулся от родного брата?
— Я хочу, чтобы ты повернулся к родной семье. Ко мне и к сыну. Хотя бы раз. Один раз за семь лет. Просто повернись — и скажи мне: «Лена, ты права». И больше ничего не надо.
Тишина. Стройка за окном затихла на обеденный перерыв. Где-то на лестничной клетке хлопнула дверь, залаяла собака. Олег стоял и смотрел куда-то поверх её плеча, в стену.
— Я не могу, — произнёс он почти беззвучно. — Не могу сказать, что ты права. Потому что ты не права. Семья — это не бухгалтерия. Нельзя считать, кто кому сколько должен. Семья — это когда подставляют плечо, даже если неудобно. Даже если тяжело. Паша дурак, да. Он наделал ошибок. Но он не враг. Он мой брат.
— А я кто? — спросила Лена. — Я тебе кто?
Ответа не было. И Лена поняла, что его и не будет — ни сейчас, ни через час, ни завтра. Потому что для Олега этот вопрос никогда не стоял. Он не выбирал между женой и братом — он просто не видел выбора. Брат был данностью, вечной и незыблемой, вросшей в него с детства. А жена — ну что жена… Жена придёт и уйдёт, а брат останется.
Вечером пришёл Тёма. Хлопнул дверью, бросил рюкзак в прихожей, крикнул с порога:
— Мам, мы сегодня в столовке такую пиццу ели — с колбасой и сыром, прямо как в ресторане! Я тебе половину принёс, угощайся!
И протянул помятый бумажный пакет. Внутри лежал кусок остывшей пиццы, с которой аккуратно сняли самые аппетитные ломтики пепперони — видимо, одноклассники помогли. Лена взяла пакет, и горло перехватило так, что она не сразу смогла сказать «спасибо».
— Тём, ты знаешь что… иди руки мой, ужинать будем. Там суп на плите.
— А папа где?
— У себя. Работает.
На самом деле Олег сидел в спальне и разговаривал по телефону. До Лены долетали обрывки фраз: «…безвыходная ситуация… она не понимает… я пытаюсь… Паш, держись, прорвёмся». Она слушала этот голос — спокойный, ровный, тот самый, которым он когда-то обещал ей на крыше девятиэтажки, что всё у них будет, дом построят и дерево посадят, — и чувствовала, как внутри что-то медленно отмирает. Не сердце, нет, сердце бьётся. А вера. Та самая, на которой держатся браки.
Ночью, когда Тёма уснул на своём диване, укрытый одеялом до подбородка, Лена долго сидела на кухне, уставившись в одну точку. Перед ней стояла чашка давно остывшего чая и телефон. Она листала ленту новостей, но не читала. Потом открыла «Госуслуги» — зачем-то, по привычке. Зашла в раздел «Семья и дети». И там, среди электронных справок и свидетельств, вдруг увидела запись, на которую раньше не обращала внимания: «Заявление о регистрации брака».
Она кликнула. Открылась карточка с номером ЗАГСа и контактным телефоном. Совсем не то, что она искала, — но палец почему-то завис над экраном.
А через два дня Олег объявил:
— Я решил. Мы даём ему сто тысяч. Не сто десять, а ровно сто. Твоя премия — ты сама решай, куда её. Но сто тысяч нашего семейного бюджета мы выделяем Паше. Это окончательное решение. Потому что я мужчина в доме.
Лена чистила картошку. Нож в её руке остановился на половине длинной спиральки из кожуры.
— Мужчина, значит.
— Да. И я несу ответственность за свою семью.
— За какую семью, Олег? За ту, где я, или за ту, где Паша?
— За обе. Потому что я не разделяю.
Лена отложила нож. Вытерла руки о фартук. Посмотрела на Олега долгим, изучающим взглядом, каким смотрят на багаж перед дальней дорогой — прикидывают, что взять, а что оставить.
— Хорошо, — сказала она спокойно, и Олег даже вздрогнул от неожиданности. — Хорошо, пусть будет сто тысяч. При одном условии.
— Каком?
— Мы едем к нотариусу, и ты пишешь официальное соглашение. Если ты даёшь Паше сто тысяч из семейного бюджета — а я, заметь, с этим не согласна, — то в случае нашего развода эта сумма вычитается из твоей доли при разделе. Или ты возвращаешь её в семью в течение года. Хочу бумагу. С печатью. Без бумаги — ни рубля.
Олег опешил. Он явно не ожидал такого поворота. Стоял посреди кухни, открыв рот, и походил на рыбу, выброшенную на берег.
— Ты что… ты серьёзно?
— Абсолютно. Ты говоришь — семья, ответственность, мужчина. Ок. Я ввожу бухгалтерию. Ты сам сказал, что семья — это не бухгалтерия. Но ты превратил её в бухгалтерию, когда поставил долги брата выше потребностей сына. Так что теперь давай играть по твоим правилам. Хочешь быть главным? Будь. Но главный несёт ответственность, в том числе финансовую. И я хочу это зафиксировать.
Олег молчал минуту, две. Лена видела, как в его голове ворочаются мысли — медленно, неуклюже, как камни в бетономешалке. Он привык, что она кричит, плачет, обижается, но потом уступает. А тут вместо уступки — встречный расчёт. Холодный, трезвый, без единой слезинки.
— А если я откажусь? — спросил он наконец.
— Тогда денег не будет. Точка.
— Ты блефуешь.
— Проверь.
Она взяла нож и продолжила чистить картошку. Руки не дрожали — странно, ведь внутри всё вибрировало от напряжения. Но внешне она была спокойна, как вода в пруду перед грозой. Олег потоптался на месте, хотел что-то добавить — и не добавил. Вышел.
Неделя прошла в звенящем отчуждении. Олег почти не разговаривал, Тёма чувствовал напряжение, но не понимал причин — спрашивал, почему папа злой, и Лена отвечала что-то про неприятности на работе. Паша звонил ежедневно — она слышала, как Олег в коридоре бубнит в трубку: «Пока никак… Она упёрлась… Я решаю, решаю». И от этих слов веяло таким знакомым, таким привычным предательством, что она почти не удивлялась. Почти.
А потом случилось то, что всё перевернуло. Причём не в их доме — в доме Паши.
В субботу утром, когда Лена развешивала бельё на балконе, в дверь позвонили. Она открыла — на пороге стояла Ира, Пашина жена. Без косметики, в старой куртке, с красными глазами и трясущимися губами.
— Ир, ты чего? Проходи.
Ира прошла, сняла куртку, и тут её прорвало.
— Лен, ты знаешь, зачем ему деньги? — быстро, сбивчиво заговорила она, прижимая к груди сумку, как спасательный круг. — Ты вообще знаешь? Коллекторы! Микрофинансы! Я тоже так думала! Пока вчера в бардачке машины не нашла чеки. Знаешь, что это за чеки? Букмекерская контора. Ставки на спорт. Он за этот год слил восемьсот тысяч, Лен! Восемьсот! Все деньги, что у нас были, все, что я откладывала на детей, кредитки мои — всё! А мне говорил — долги, коллекторы, машину заберут!
Лена медленно опустилась на табурет в прихожей. В голове зашумело.
— Погоди. То есть… никаких коллекторов?
— Коллекторы есть! Только не из-за кредита. Он в микрофинансовых организациях набрал займов под бешеные проценты, чтобы отыграться. А когда проиграл — стал занимать у всех подряд. У вашего Олега в том числе. Думаешь, он на машину берёт? Машина давно заложена, Лен! Я вчера документы нашла. Мы без колёс уже полгода как.
— Но он же таксует…
— Таксует он на арендованной. И то не платит аренду уже второй месяц. Всё врёт! Всё насквозь!
Ира заплакала — громко, взахлёб, по-бабьи, уткнувшись в ладони. Лена сидела и переваривала услышанное. Восемьсот тысяч. Букмекерская контора. И Олег, который «несёт ответственность». Который «не может бросить брата».
— А ты-то сама как? — спросила она тихо.
— А что я? Собрала детей, уехала к маме. Сказала: или лечится от игромании, или развод. Он орёт, что я семью разрушаю. Представляешь? Он разрушил — а виновата я. Как всегда.
Из спальни вышел Олег — заспанный, в трусах и в той самой дурацкой футболке. Увидел Иру, остановился.
— Ты чего, Ир? Случилось что?
Ира подняла на него заплаканное лицо.
— Случилось, Олежек. Брат твой — игроман. Все деньги, что вы ему давали, он проигрывал. И те сто тысяч, которые ты у Лены требовал, — он бы тоже проиграл. Не в кредит, не коллекторам — в автоматы бы спустил. Ты понял? Он болен. Ему лечиться надо, а не деньги давать.
Олег стоял босиком в коридоре, и лицо его менялось — медленно, страшно. Сначала неверие, потом глухая, тёмная ярость, потом — обвал. Он вдруг опустился на корточки, прямо там, у вешалки с обувью, и сжал голову руками.
— Восемьсот… — прошептал он. — Мы же ему помогали всё время. Мы же…
— Мы его топили, Олег, — сказала Лена бесцветно. — Все мы его топили. Ты, я, Ира. Каждый раз, когда давали деньги и не задавали вопросов. Мы не помогали — мы спонсировали его зависимость. А теперь у него ни жены, ни машины, ни денег. И у нас — почти то же самое.
Ира всхлипывала, прижав к носу платок. Олег сидел на корточках и молчал. А Лена вдруг поняла: вот он, тот самый момент. Тот самый поворот, о котором пишут в книгах, но который в жизни наступает не громом с небес, а тихим щелчком дверного замка. Сейчас всё решится. Сейчас.
— Значит, так, — сказала она и поднялась с табурета. Голос звучал ровно, но внутри всё звенело. — Ира. Детей пока оставь у мамы. Паше — найти психиатра, специалиста по зависимостям. Если он откажется — развод. Без вариантов. Олег.
Муж поднял голову. Глаза красные, растерянные, как у ребёнка.
— Олег, ты сейчас поедешь к брату. Не давать деньги. Не спасать. А говорить. Жёстко. Впервые в жизни — жёстко. Скажешь: или он идёт лечиться, или ты вычёркиваешь его из жизни. Навсегда. Потому что это не помощь уже. Это соучастие.
— Я не смогу, — прошептал он. — Это Паша. Я с ним всю жизнь…
— Сможешь. Потому что если не сможешь — я тоже уйду. Устала. Нет больше сил. И заявление о разводе у меня уже готово.
Ира перестала плакать. Олег медленно поднялся с корточек. Лена достала из кармана халата сложенный вчетверо лист бумаги — заявление. То самое, что заполнила на «Госуслугах» две недели назад и распечатала на работе. Она не блефовала. Она просто ждала подходящего момента.
И теперь момент наступил.
Олег взял листок. Прочитал. Поднял на жену глаза — и в них впервые за весь их брак не было ни вины, ни увёртки, ни привычного «давай потом». Только страх. Чистый, обнажённый страх потери.
— Я не хочу тебя терять, — сказал он хрипло. — Не хочу.
— Тогда действуй.
Он оделся. Молча. Без разговоров. Надел джинсы, куртку, зашнуровал ботинки. Ира, всё ещё всхлипывая, набрала номер матери — узнать, как дети. Лена стояла в дверях кухни и смотрела, как муж уходит. Уходит не к ней и не от неё — а впервые, кажется, в сторону правильного решения.
Хлопнула входная дверь. Ира подошла и неуверенно тронула Лену за локоть.
— Лен… а ты правда ушла бы? Вот прямо так?
Лена вздохнула. Посмотрела в окно — на голые тополя, ноябрьскую морось, соседскую машину, которая внизу опять не заводилась.
— Не знаю, Ир. Честно — не знаю. Но он должен был поверить, что я могу. Иначе ничего бы не изменилось.
Она прошла на кухню, поставила чайник. Достала из комода конверт с премией. Сто десять тысяч. Пересчитала ещё раз — уже без радости, но и без горечи. Просто деньги. Просто бумага. Средство, а не цель.
— Знаешь, что я сделаю, — сказала она, наливая кипяток в чашки, — куплю Тёме нормальную кровать. Завтра же. Позвоню маме, скажу: хватит нам помогать, мы сами справимся. И на море, может, успеем в этом году. Хотя бы на недельку. Хотя бы в Анапу.
— А Олег?
— А Олег… Пусть сначала с братом разберётся. Посмотрим.
За окном завыла сигнализация — сосед наконец-то завёл свою колымагу. Ира пила чай, осторожно дуя на обжигающую жидкость. На плите тихо булькал суп, который Лена поставила ещё утром, — теперь он был в самый раз, не пересолен, не переперчён, ровно такой, как надо. И в этом простом бытовом порядке вдруг почудилось что-то очень важное — не счастье даже, а основа. Та, на которой можно строить. Если будет из кого и из чего.
Олег вернулся через четыре часа. Зашёл, не раздеваясь, прошёл на кухню, где Лена доедала суп в одиночестве.
— Поговорил, — сказал он глухо. — Он сначала орал, потом плакал. Я записал его к врачу на вторник. Поеду с ним. Ирка, наверное, тоже.
Лена кивнула. Подвинула ему тарелку с супом. Олег сел, взял ложку, но есть не стал — просто сидел и смотрел в тарелку, будто видел там что-то кроме куриной лапши.
— Лен, — сказал он вдруг. — Ты это… не уходи, ладно? Я понял. Правда понял. Про тебя. Про нас. Про всё.
Лена отхлебнула чай. Посмотрела на мужа — уставшего, осунувшегося, с проступившей сединой на висках, которую она раньше не замечала.
— Посмотрим, — повторила она. И сама не знала, чего в этом слове больше — надежды или усталости. Но оно хотя бы было честным. Таким же честным, как эти сто десять тысяч в конверте, как новая кровать для Тёмы, как ноябрьская морось за окном и суп на плите, который получился ровно таким, каким должен был быть.
А на следующий день, в воскресенье, они втроём — впервые за долгое время — поехали выбирать кровать. Тёма прыгал по мебельному, тестируя матрасы, и кричал: «Мам, пап, смотрите, я как на батуте!» Олег держал Лену за руку — молча, без слов. И в этом молчании было пока что больше вопросов, чем ответов. Но дорога, как известно, начинается с первого шага. И этот шаг они, кажется, сделали.
Конец.
— Ты скучаешь по мне и детям?! Не смеши меня! Ты за три года даже не вспомнил о нас ни разу, скрываешься от алиментов, никак не помогаешь