— Я никуда не съеду. Это и мои квадратные метры, так что либо смирись, либо снимай своим драгоценным родственникам отдельную квартиру.
Андрей замер у холодильника с магнитом в виде арбузной дольки, которую они привезли из Геленджика три года назад, когда ещё всё было хорошо. В руке — початая бутылка «Боржоми», в глазах — недоумение пополам с нарастающим раздражением. Он явно не ожидал, что тихий вечер среды обернётся артиллерийской подготовкой.
— Давай без сцен, — попросил он, делая глоток прямо из горла. — Просто скажу как есть: семнадцатого числа приезжают Денис с Кариной. Утренним поездом. Десять двадцать пять, Фирсановская ветка. Я их встречу, не парься.
Наташа сидела на подоконнике, болтая тапком. За окном моросил типичный майский дождь — ни тепла от него, ни радости, только серость и лужи во дворе. Она медленно перевела взгляд с капель на мужа и произнесла ледяным тоном, от которого запотели бы стекла, если бы научились бояться:
— А теперь озвучь фамилии. Я хочу услышать, кого ты пригласил на мою жилплощадь.
— Ну Денис, брат мой. И Карина. Ты чего, забыла? Мы обсуждали же сто раз, что после того, как кредит закрыли, можно уже по-человечески родню принимать. Места теперь навалом, ремонт свежий. Что ты сразу в штыки-то?
— Места навалом, — эхом повторила Наташа. — Особенно в моей душе. Там с прошлого их визита такая дыра, что «КамАЗ» с песком проедет и не заметит. И ты туда сейчас снова их вещи заносить собрался.
Андрей нервно крутанул пробку на бутылке. Этот звук — резкий, металлический — показался Наташе первой нотой увертюры к катастрофе. Так начинались все их ссоры последних лет: с ерунды, с бытовой мелочи, которая вдруг взрывалась фейерверком взаимных претензий.
— Карина с Денисом — нормальные ребята. Ну, со своими тараканами, понятное дело. Но ты же взрослый человек, Наташ. Неужели трудно перетерпеть две недели?
Наташа спрыгнула с подоконника. Тапок улетел под батарею, но она этого даже не заметила.
— Перетерпеть? Давай я тебе напомню, что такое «перетерпеть» в твоём понимании. Это когда твоя Карина в прошлый раз осматривала мою спальню как музейный экспонат и выдала: «Ой, какой у вас дизайн интересный, Наташ. Я бы так не смогла. У меня чувство прекрасного врождённое, а у тебя — приобретённое, да?» И ты стоял рядом и улыбался. Как болванчик с приборной панели.
— Ну перестань, это была шутка. У них такой стиль общения — с подколами. Ты слишком близко всё к сердцу принимаешь.
— Стиль общения! — она вскинула руки. — Прекрасно. Тогда зачем тебе жена, Андрей? Живи с ними. У них стиль общения — унижать окружающих, а у меня стиль общения — не позволять вытирать о себя ноги. Мы несовместимы, как гвоздь и розетка.
Он хотел что-то возразить, даже рот открыл, но Наташа уже вышла в коридор, схватила ветровку и хлопнула дверью так, что магнит-арбуз жалобно звякнул и упал на линолеум. Андрей остался стоять посреди кухни с бутылкой «Боржоми» и ощущением, что мир только что треснул по швам.
В подъезде пахло кошками и чьим-то вчерашним ужином. Наташа сбежала по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и выскочила во двор. Дождь усилился, но ей было плевать. Мокрые волосы облепили лицо, а она всё стояла и смотрела на окна своей квартиры на четвёртом этаже. Там горел свет. Там Андрей, наверное, уже звонил брату и виновато объяснял, что «тут небольшие сложности», но «приезжайте, прорвёмся». Потому что он всегда звонил. Всегда выбирал их. И это было самым страшным.
Она села на лавочку у подъезда, мокрую и холодную. Достала телефон. Набрала подругу Лизу.
— Привет. Можно я приеду? Прямо сейчас. Нет, ничего страшного. Просто Андрей снова позвал Дениса с Кариной. Да, тех самых. Нет, я не орала. Я просто ушла. Приеду — расскажу. Жди.
Она вызвала такси и, пока ждала, думала о том, что их брак похож на старый шкаф: снаружи вроде полировка блестит, а внутри — перекошенные полки и треснувшие дверцы. И каждый новый визит родственников — это как попытка забить в этот шкаф ещё один чемодан с хламом.
Лиза встретила её с полотенцем и коньяком.
— Ну, рассказывай. В подробностях. С цитатами. Я хочу знать, какое именно словосочетание стало последней каплей.
— «Стиль общения», — мрачно ответила Наташа, растирая мокрые волосы. — Он сказал, что у них такой стиль общения. Понимаешь? Это стиль! Это не хамство, не унижение, не токсичная пассивная агрессия — это стиль, Лиза. Как импрессионизм или кубизм. Искусство такое: «Давайте обидим Наташу и посмотрим, что будет».
Лиза плеснула коньяк в две чашки.
— А что сам Денис? Он-то куда смотрит? Или он тоже художник?
— Денис — классический подкаблучник, только в профиль. Он может вставить что-то типа «ой, ну женщины, вечно выясняете» и уйти в телефон. А Карина продолжает. Она вообще мастерица: скажет гадость, а потом руками разводит — «ой, а что я такого сказала, я же с любовью». С любовью у неё только одно — любовь к власти над чужим настроением.
Лиза хмыкнула и сделала глоток.
— И Андрей это всё слушает и молчит?
— Не просто молчит. Он становится прозрачным. Его нет. Он физически присутствует, но морально — в другом измерении, где все друг друга любят и никто никого не задевает. А потом, когда они уезжают, он мне говорит: «Ну ты тоже могла бы что-то ответить, ты же взрослый человек». То есть я должна сама себя защищать. В своём доме. От его родственников.
— Прекрасная позиция, — оценила Лиза. — Швейцарский нейтралитет. Только Швейцария в итоге всегда при деньгах, а ты — при нервном срыве.
Наташа допила коньяк залпом. Во рту остался горьковатый привкус — то ли напитка, то ли осознания, что она больше не хочет возвращаться в ту квартиру. По крайней мере, пока.
— Я не поеду домой, — сказала она твёрдо. — Пусть встречает своих родственничков, пусть готовит им ужин, пусть слушает, какая у него жена «сложная» и «нервная». А я устала. У меня отпуск через неделю. Хочу просто тишины.
— Оставайся у меня сколько надо, — кивнула Лиза. — У меня, правда, кот ипохондрик и диван скрипит, но зато Карины нет. И Дениса.
Ночью Наташа лежала на этом скрипучем диване, смотрела в потолок и прокручивала в голове их жизнь. Шесть лет брака. Два года до этого — встреч и свиданий. Ипотека. Ремонт. Два выкидыша, о которых Андрей просил никому не рассказывать, чтобы «не расстраивать маму». Долги, которые она закрывала из своей зарплаты, пока он сидел без работы. И всё это время — Денис, Карина, их шуточки, их «мы же любя», их снисходительные взгляды.
А теперь — «приезжают семнадцатого». Как будто так и надо. Как будто она ничего не говорила. Как будто её слова — это просто шум дождя за окном.
Телефон мигнул. Сообщение от Андрея: «Наташ, давай поговорим спокойно. Ты нагнетаешь».
Она не ответила. Потому что «нагнетаешь» — это тоже стиль общения. Его личный стиль. Стиль человека, который никогда не стоял на её стороне.
Утро понедельника встретило Андрея запахом хлорки и одиночества. Он сам вымыл полы. Сам протёр пыль. Сам сменил постельное бельё в гостевой — то самое, с набивным рисунком из пионов, которое Наташа терпеть не могла, потому что «цветы на подушке — это для пенсионерок». Но он думал, что Карине понравится. Карина вообще любила всё цветастое, пафосное, с претензией на «богато».
Наташа отсутствовала уже четыре дня. Уехала к Лизе и, судя по редким сообщениям в мессенджере, возвращаться не планировала. На холодильнике до сих пор висела её записка, прижатая тем самым магнитом-арбузом, который Андрей подобрал с пола:
«Когда они начнут обсуждать, почему у нас нет детей, скажи, что это я бесплодная эгоистка. Им понравится. Ты уж постарайся».
Он перечитывал эту записку каждый день. И каждый раз внутри что-то скручивалось в узел — не то стыд, не то злость. Стыд за то, что Наташа права. Злость — на неё же, за то, что она не даёт ему шанса всё исправить.
Семнадцатое наступило быстрее, чем он ожидал. В десять сорок пять в дверь требовательно позвонили — два коротких, один длинный, как условный сигнал. Так звонил только Денис.
Андрей открыл. На пороге стояли брат с женой, оба улыбающиеся, загорелые (ездили в санаторий по профсоюзной путёвке), с сумками и пакетом местного вина.
— Здорово, братуха! — Денис шагнул в прихожую, не дожидаясь приглашения, и сразу полез обниматься. От него пахло поездом и дешёвым дезодорантом. — Ну как вы тут? Где хозяйка? Прячется?
— Наташа уехала по делам, — коротко ответил Андрей, принимая пакет с вином и стараясь не выдать голосом напряжения.
Карина, уже скинувшая туфли и поправлявшая причёску перед зеркалом в прихожей, обернулась:
— Ой, какая жалость. Нам так хотелось её повидать. У нас для неё подарочек есть — книжка по домоводству, представляешь? Старинное издание, семьдесят второй год. Там такие советы, как мужа в порядке содержать. А то Наташа всё по работе, по работе… Глядишь, пригодится.
Андрей стиснул зубы. Раньше он бы улыбнулся, кивнул, ушёл на кухню ставить чайник. Но сейчас что-то внутри щёлкнуло. Как будто замок на двери, которую он держал закрытой все эти годы, вдруг открылся.
— Карин, давай без этого, — сказал он, стараясь говорить спокойно. — Наташа — взрослая женщина. У неё карьера, двое подчинённых и зарплата больше моей. Ей не нужно домоводство. Ей нужно уважение.
Повисла пауза. Денис, стаскивавший кроссовок, замер с перекошенным лицом. Карина медленно повернулась от зеркала:
— Андрюш, ты чего? Я ж с добрыми намерениями. Что это она с тобой сделала? Ты раньше шутки понимал, а теперь как неродной.
— Раньше я не понимал, что шутка — это когда смешно обоим, — он прошёл на кухню и демонстративно начал мыть руки. — А когда смешно только тебе, это называется по-другому. И я больше не хочу в этом участвовать.
Денис прошлёпал босыми ногами в кухню и сел за стол с видом человека, которого заставили смотреть скучную драму.
— Слушай, может, ты перегрелся? Мы ж с дороги. Давай поедим спокойно, а потом уже будем выяснять, кто кому чего должен.
— Никто никому ничего не должен, — Андрей выключил воду и резко развернулся. — Вот в этом и проблема. Я думал, мы — семья. А семья не должна друг друга унижать. Вы приезжаете уже четвёртый раз. И каждый раз вы оставляете после себя руины. Наташа после вас неделю ходит сама не своя. А ты, Денис, сидишь и поддакиваешь Карине, как китайский болванчик с автозаводом.
— Ну ты загнул! — Карина театрально всплеснула руками. — Мы просто общаемся. Если твоя жена такая чувствительная, может, ей к психологу? У нас в санатории был отличный специалист…
— Хватит! — Андрей хлопнул ладонью по столешнице так, что подпрыгнула сахарница. — Ты сейчас сказала «чувствительная» таким тоном, как будто это диагноз. А это нормально. Нормально — чувствовать боль, когда тебя оскорбляют. Ненормально — делать вид, что ничего не происходит, и продолжать улыбаться. Я шесть лет делал вид. Шесть лет. И знаете что? Я устал.
Денис поднялся из-за стола. Его лицо, обычно безмятежное и чуть сонное, теперь выражало растерянность пополам с обидой.
— Ты нас выгоняешь, что ли? Родного брата? Из-за того, что твоя жена «чувствительная»?
— Я вас не выгоняю. Я просто говорю: либо вы меняете тон и перестаёте комментировать мою жену, либо ищите гостиницу. Тут за углом «Ибис», вполне приличный.
Карина фыркнула и демонстративно вышла в коридор к чемоданам.
— Ну и прекрасно. Денис, вызывай такси. В этой семье, видимо, теперь матриархат. Андрюша под пятой, а мы — изгои.
— Вы не изгои, — устало сказал Андрей. — Вы — взрослые люди, которые не умеют вести себя в гостях. И я больше не буду просить вас быть вежливыми. Я просто ставлю условие. Не хотите — не надо.
Брат долго смотрел на него. Потом молча пошёл в прихожую, подхватил сумку и вышел на лестничную клетку. Карина задержалась на секунду, обернулась и тихо, почти интимно произнесла:
— Она тебя бросит, Андрюш. Женщины не уважают тех, кто за них воюет. Они уважают сильных. А ты сейчас не сильный. Ты просто истеричка в штанах. Подумай на досуге.
И дверь захлопнулась. Он остался один посреди квартиры. В ушах звенело. Сердце колотилось так, будто он только что пробежал марафон. Но странное дело — ему было не стыдно. Ему было… легко. Как будто с плеч сняли рюкзак с цементом, который он таскал годами.
Он набрал Наташу. Гудки шли долго. Когда она ответила, её голос звучал отстранённо-вежливо, как у оператора колл-центра.
— Слушаю.
— Они уехали. Я их выставил. Вернее, они сами уехали, но я сказал всё, что должен был сказать ещё шесть лет назад.
В трубке помолчали. Потом:
— Поздравляю. Поздно, но поздравляю.
— Наташ, я понимаю, что поздно. Но я хочу попробовать. Дай мне шанс.
— Шанс на что? Снова прогибаться перед ними? Снова слушать, какая я несостоявшаяся женщина без материнского инстинкта? Я больше не могу, Андрей. Я подаю на развод.
— Что?!
— Документы уже готовы. Лизин знакомый юрист помог. Завтра повезу в суд. Там просто — детей нет, ипотека закрыта. Разойдёмся, как в море корабли. Ты останешься в квартире, я найду съёмную. Или наоборот, как решишь.
Андрей опустился на табуретку. В глазах потемнело. Он представил пустую квартиру без её вещей — без её дурацких кактусов на подоконнике, без её крема с запахом ромашки, без её тапочек, вечно теряющихся под кроватью. Представил — и задохнулся.
— Я не согласен. Я не дам тебе развод.
— Это не требует твоего согласия, — устало ответила Наташа. — Я устала. Я не верю тебе больше. Ты говоришь правильные слова сейчас, но через месяц Денис позвонит, поплачется, что его уволили или что Карина в депрессии, и ты снова их пригласишь. И снова будешь молчать. И снова я окажусь крайней. Я больше не хочу так жить.
Она отключилась. Он сидел и слушал короткие гудки. За окном шёл дождь. На плите стыла недоеденная яичница. Где-то у соседей лаяла собака. Жизнь продолжалась, но его собственная жизнь будто остановилась, застряла на этой минуте, на этом табурете, в этой пустой квартире, откуда ушла жена.
Он не спал всю ночь. Ходил по комнатам, трогал её вещи, вспоминал всё. Первый год — счастливый, сумасшедший, когда они занимались любовью каждую ночь, а утром пили растворимый кофе и смеялись над глупыми видео. Потом — ипотека, ремонт, усталость, первые визиты Дениса с Кариной. Первые слёзы Наташи в ванной, когда она думала, что он не слышит. Он слышал. Но предпочитал делать вид, что это просто «женские нервы».
Идиот.
Под утро он написал ей длинное сообщение. Не про то, что он всё осознал и исправится — она бы не поверила. А про конкретные вещи. Про то, как он вызвал такси брату и не извинился. Про то, как Карина назвала его истеричкой, а он не стал оправдываться. Про то, что он впервые в жизни выбрал не «удобный мир», а правду. Пусть даже эта правда оказалась горькой, как хинин.
Ответа не было.
Наташа действительно подала заявление. Назначили дату — двадцать восьмое мая, среда, одиннадцать утра, участок мирового суда на Пролетарской. Она приехала туда на трамвае, вошла в здание с облупившейся штукатуркой, нашла нужный кабинет и села на деревянную скамейку ждать своей очереди. Рядом сидела пара постарше — лет пятидесяти, с уставшими лицами и одинаковыми складками у рта. Они молчали. И это молчание было тяжелее любой ругани.
Андрей появился за пять минут до назначенного времени. Он был в рубашке, которую она ему подарила на позапрошлый Новый год, и с букетом белых ромашек. Тех самых, «пенсионерских», которые она так ругала.
— Ты серьёзно? — она посмотрела на цветы почти брезгливо.
— Серьёзней некуда, — он сел рядом, не решаясь прикоснуться. — Я знаю, что всё испортил. Знаю, что поздно. Но я не хочу, чтобы ты уходила. Я хочу, чтобы ты осталась. И я обещаю: больше никогда, ни при каких обстоятельствах, ни один человек не скажет о тебе плохо в моём присутствии, чтобы не нарваться на скандал. Даже если это будет моя мама. Даже если это будет президент.
Наташа молчала. Она смотрела в пол, на стёртые плитки, на чьи-то следы, на облупившийся плинтус. А потом вдруг спросила:
— Ты понимаешь, что дело не в них? Дело в тебе. Ты выбирал их. Каждый раз. Ты выбирал промолчать, когда нужно было рявкнуть. Ты выбирал удобство, когда нужно было заступиться. Ты, Андрей, а не Карина с Денисом. Они — просто фон. А главный предатель сидит рядом со мной сейчас и держит ромашки.
Он сглотнул. Положил букет на скамейку.
— Да, я предатель. Я трус. Я боялся конфликтов, боялся, что брат отвернётся, боялся маминого осуждения. Но больше всего я боялся признать, что ты права. Что моя семья — токсичная, а я — её часть. И теперь я это признаю. Вслух. При свидетелях.
Он обвёл рукой коридор. Пара постарше с интересом прислушивалась. Из кабинета выглянула секретарша с папкой. Кто-то кашлянул.
— Ивановы? Заходите, — позвала секретарша.
Наташа встала. Андрей тоже. Они вошли в кабинет — маленький, душный, с портретом президента и фикусом на подоконнике. Мировой судья, женщина лет сорока с уставшим лицом, пробежала глазами заявление.
— Причина развода?
— Непримиримые разногласия, — тихо сказала Наташа.
— Детей нет?
— Нет.
— Имущественных споров нет?
— Нет. Мы договорились: квартира остаётся мужу. Я забираю машину.
Судья посмотрела на Андрея:
— Вы согласны?
— Я не согласен разводиться, — произнёс он громко. — Я понимаю, что это не имеет юридической силы, но я хочу, чтобы это было зафиксировано. Я люблю свою жену. Я совершил много ошибок. Но я готов их исправлять. Хоть всю жизнь.
Судья сняла очки и потёрла переносицу.
— У вас месяц на примирение, — сказала она буднично. — По закону положено. Если через месяц вы не передумаете, тогда разведу. А пока — живите, думайте.
Наташа вышла из кабинета первая. Спустилась по лестнице, вышла на улицу. Солнце наконец-то выглянуло из-за туч. Пахло мокрым асфальтом и тополиными почками. Андрей догнал её у трамвайной остановки.
— Наташ, дай мне этот месяц. Я не прошу прощения. Я прошу возможность показать, что я изменился. Не на словах — на деле.
— Как ты покажешь? — она обернулась и посмотрела ему прямо в глаза. — Твои дела — это твои дела. Я за ними наблюдать не обязана.
— А ты и не наблюдай. Просто будь. Дай себе время. Дай нам время. Если через месяц ты решишь, что всё кончено — я подпишу всё что угодно и исчезну. Честное слово.
Она долго смотрела на него. Мимо проехал трамвай, обдав их ветром. Где-то вдалеке играла музыка из чьего-то открытого окна.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Месяц. Но я живу у Лизы. И ты не звонишь мне каждый день с извинениями. Ты просто делаешь то, что должен. А я посмотрю.
— Спасибо, — выдохнул он.
Она села в трамвай и уехала. Андрей остался на остановке. Ромашки так и лежали на скамейке в здании суда, забытые и ненужные.
Тот месяц стал для него курсом молодого бойца. Он позвонил брату и сказал прямо: «Мы с Наташей на грани развода. Из-за вас. Из-за меня. Из-за того, что я не мог тебе сказать: Денис, твоя жена — хамка. И ты сам — не лучше. Если хочешь общаться — приходи один. Без Карины. И без подколов. Иначе — прощай».
Денис психанул, обозвал его «подкаблучником» и бросил трубку. Андрей пережил это. Было больно — они росли вместе, дрались из-за игрушек, потом из-за девчонок, потом делили наследство после смерти отца. Но сейчас на кону стояло не наследство. На кону стояла его жизнь. Его семья. Его любовь.
Он записался к психологу. Не потому что «съехала крыша», а потому что хотел понять: откуда в нём этот парализующий страх конфликтов? Почему он выбирает роль миротворца любой ценой, даже ценой предательства самого близкого человека? Психолог, немолодой мужчина с бородой и мягким голосом, сказал ему на третьей сессии: «Вы боитесь быть плохим. Вам кажется, что если вы кому-то не угодите, вас разлюбят. Но парадокс в том, что пытаясь угодить всем, вы теряете себя. А потеряв себя, вы не можете быть любимым. Вас просто некому любить — вас нет».
Это было как удар под дых. Андрей вышел из кабинета и полчаса сидел в машине, глядя в одну точку. Потом поехал домой, открыл ноутбук и написал Наташе письмо. Не сообщение в мессенджере — настоящее письмо, на три страницы. О том, как он видит их будущее. О том, что он готов продать квартиру и купить другую, если эта напоминает ей о плохом. О том, что он хочет усыновить ребёнка, если она согласится. Или не усыновлять — просто жить вдвоём и быть счастливыми. О том, что он больше не будет молчать.
Наташа прочитала письмо и заплакала. Лиза, сидевшая рядом с ней на кухне, осторожно спросила:
— Ну что?
— Он написал: «Ты не обязана быть удобной. Ты имеешь право на злость. На обиду. На слабость. И я имею право тебя защищать — не потому что ты слабая, а потому что ты моя». Представляешь?
— Красиво. Но слова — это слова. Дела?
— Дела? — Наташа вытерла слёзы. — Он выгнал брата. Он пошёл к психологу. Он продал свою коллекцию винила, чтобы купить мне тот самый фотоаппарат, о котором я мечтала два года. Мелко? Мелко. Но он никогда раньше не делал даже этого.
— Фотоаппарат — это аргумент, — признала Лиза. — Я бы тоже растаяла.
Наташа улыбнулась — впервые за долгое время.
Через месяц они встретились у здания суда. Снова среда, снова одиннадцать утра. Но теперь они стояли не на пороге развода — на пороге чего-то нового.
— Ты готова? — спросил Андрей.
— К чему? К тому, чтобы забрать заявление? Да. К тому, чтобы снова поверить тебе? Не знаю. Посмотрим.
— Это честно. Я подожду.
Они вошли в кабинет. Судья подняла бровь.
— Примирились?
— Пытаемся, — сказала Наташа. — Заявление я забираю.
— Ну и слава богу, — судья неожиданно улыбнулась. — А то надоели вы мне тут со своими «непримиримыми разногласиями». Живите. Миритесь. Только по-настоящему. А то я вас запомнила.
Они вышли из суда. Светило солнце. В сквере напротив цвели каштаны. Андрей взял Наташу за руку, и она не отдёрнула.
— Я боюсь, — сказала она тихо. — Боюсь, что всё вернётся.
— Не вернётся, — ответил он. — Потому что я теперь знаю: ты важнее. Ты важнее маминых обид. Ты важнее братских претензий. Ты важнее чужого мнения. Ты — мой дом. И я не пущу в него тех, кто приходит с грязью на подошвах.
— Красивые слова.
— Я больше не говорю просто слов. Я говорю факты.
Они пошли через сквер к остановке. Впереди была долгая дорога домой. Не в квартиру с ремонтом и ипотекой, а в тот самый Дом, который они почти потеряли. Дом, который теперь предстояло строить заново — с нуля, по кирпичику. Но у них был шанс. И они оба это знали.
А где-то далеко, в своей уютной двушке на другом конце города, Карина говорила Денису:
— Это всё Наташка. Она его настроила. Нормальный же мужик был.
— Нормальный? — Денис оторвался от газеты и впервые за много лет посмотрел на жену с сомнением. — А может, он просто любит её? По-настоящему. А мы…
— Что «мы»? — резко перебила Карина.
— Ничего. Забудь.
Он уткнулся в газету, но мысль уже засела — противная, как заноза. Может, они и правда были не правы. Но признавать это вслух было слишком страшно. Куда проще было считать, что Андрей «попал под дурное влияние». Так спокойнее. Так привычнее. Так можно не меняться.
А Наташа с Андреем дошли до трамвая. Сели у окна. Он купил ей мороженое в ларьке у остановки — простое, за двадцать рублей, которое она не ела с детства. Она откусила первый кусочек и неожиданно для себя улыбнулась.
— Вкусно, — сказала она.
— Как тогда, — отозвался он.
И трамвай тронулся.
— Пока мама экономит на еде, ты блестишь как ёлка? — накинулся муж, требуя продать украшения