Ключ в верхнем замке всегда шёл туго, и Катя привычно поддёрнула дверь коленом, чтобы язычок провернулся. Пакет с кефиром и половиной серого хлеба она держала в зубах за узелок — руки были заняты сумкой и мокрым зонтом, который так и не сложился нормально с самого утра. На лестничной клетке между третьим и четвёртым этажом снова не горела лампочка, и она поднималась в темноте на ощупь, считая ступени, как считала их уже одиннадцать лет.
Дима написал в обед, что задержится. «Совещание, потом с ребятами. Не жди, поешь без меня». Она и не ждала. Купила себе роллтон, потому что готовить на одну себя в девять вечера не было ни сил, ни смысла. Весь день на приёме сидела женщина, которая семь раз переспрашивала, почему нельзя подарить полдома внуку без согласия второго собственника, и к вечеру у Кати гудело в висках так, будто там кто-то методично забивал маленький гвоздь.
Она толкнула дверь и сразу поняла: что-то не так.
В прихожей горел свет. Из кухни тянуло музыкой — тихой, с телефона, что-то про любовь и лето, — и запахом. Чужим. Сладким, ванильным, с приторной ноткой, от которой у неё сразу засвербело в носу. Так не пахла ни она, ни её мать, ни соседка сверху. Так пахла другая женщина, которая чувствовала себя здесь достаточно свободно, чтобы включить музыку.
Катя опустила пакет на тумбочку. Кефир тихо булькнул.
— Дима? — позвала она, хотя уже знала, что это не он.
Из кухни никто не ответил, но музыка стала чуть тише. Катя, не разуваясь, прошла по коридору — четыре шага, она знала здесь каждую скрипучую половицу, — и остановилась в проёме.
За её столом, на её табурете, спиной к окну сидела незнакомая женщина. Молодая — лет двадцать семь, может, тридцать. Волосы влажные, забраны наверх небрежным узлом. На ней был Катин халат. Тот самый, махровый, вишнёвый, вытертый на локтях, который она таскала уже лет шесть и всё не могла выбросить, потому что он был мягкий и свой. А в руках у женщины была Катина кружка — большая, с отколотым краешком, которую ей когда-то привезла бабушка из Кисловодска, с выцветшим рисунком колоннады.
Женщина сделала глоток кофе и посмотрела на Катю без всякого испуга. Спокойно. Даже чуть удивлённо — будто это Катя вошла без спроса.
— Вы, наверное, Катя, — сказала она. — Дима сказал, что вы разводитесь, а квартира его. Я думала, вы уже съехали.
В кухне было тепло и пахло её собственным кофе, который эта женщина сварила в её турке. За окном шёл всё тот же дождь. Катя стояла в мокрых туфлях и слушала, как капает с зонта на плитку в прихожей: кап, кап, кап.
— Кто вы? — спросила она.
Голос вышел ровным. Она сама удивилась, до чего ровным.
— Лера, — женщина поставила кружку на стол, чуть развернулась к ней. — Валерия. Дима вам не говорил про меня?
— Нет.
— Ну вот, — Лера пожала плечами, и в этом жесте было столько уверенности, что Катя на секунду усомнилась в собственной реальности. — Это, наверное, неудобно. Простите. Я думала, всё уже… решено. Он сказал, что вы разъезжаетесь, что квартира остаётся за ним, а вы переезжаете к маме.
— К маме, — повторила Катя.
— Ну да. Он говорил, у вас с мамой сложно, но временно можно. — Лера смотрела на неё сочувственно, как смотрят на человека, попавшего в неловкую ситуацию не по своей вине. — Слушайте, давайте я оденусь? Правда неловко получилось. Он должен был предупредить.
Катя молчала. Она смотрела на свою кружку, на свой халат, на свою турку на плите — и внутри у неё было очень тихо. Не так, как бывает перед слезами. А так, как бывает, когда ты много лет каждый день имеешь дело с чужими семейными войнами через стол, обитый исцарапанным ламинатом, и научилась не пускать чужую истерику внутрь. Только сейчас война была не чужая.
— Сидите, — сказала Катя. — Пейте кофе. Я не тороплюсь.
Она сняла наконец туфли, повесила куртку. Вернулась на кухню, отодвинула вторую табуретку — свою обычную, у стены, — и села напротив.
— Расскажите, — сказала она. — Мне интересно. Как давно вы с Димой?
Лера чуть замялась. Видимо, ждала крика, битья посуды, чего угодно, но не этого спокойного любопытства.
— Полгода, — сказала она наконец. — Может, чуть больше. Мы познакомились на объекте, он же… он монтажом занимается, вентиляция, а я в фирме, где заказ был. Слушайте, а вы точно нормально? Вы какая-то…
— Спокойная?
— Да.
— Я на работе целый день спокойная. Привыкла. — Катя сложила руки на столе. — Значит, полгода. И всё это время он говорил вам, что мы разводимся.
— Не всё время. — Лера теперь говорила осторожнее, будто нащупывала лёд. — Сначала он говорил, что живёт с женой, но давно как соседи. Что спите в разных комнатах. Что держитесь вместе из-за… — она осеклась.
— Договаривайте.
— Из-за квартиры. Что вы не даёте развод, потому что не хотите съезжать. Что квартира его, родительская, а вы прописались и держитесь за неё.
Катя медленно кивнула. Где-то очень глубоко, под этой ровной поверхностью, поднималось что-то горячее, но она давила его привычно, как давила зевоту на утренней планёрке.
— Родительская, — сказала она. — Он так сказал. Что квартира его родителей.
— Ну да. Что ему её родители оставили. А вы вписались после свадьбы и теперь… — Лера снова замялась, глядя на Катино лицо. — Что-то не так?
— Многое не так, — сказала Катя. — Но давайте по порядку. Родители Димы живы?
— Что?
— Живы его родители?
Лера моргнула.
— Он говорил, отец умер. А мать… где-то в области, они не общаются.
— Отец Димы жив, — сказала Катя. — Работает вахтой в Сургуте, звонит нам на Новый год. Мать живёт в Берёзовском, мы к ней ездим на майские сажать картошку. Оба живы.
В кухне повисла тишина. Музыка на телефоне у Леры сменилась следующей песней — что-то бодрое, совсем не к месту, — и она торопливо ткнула в экран, обрывая.
— Вы… вы это придумываете, — сказала Лера, но в голосе уже не было той уверенности.
— Зачем мне придумывать? — Катя пожала плечами. — Вам решать, кому верить. Я просто рассказываю. Дальше. Квартира. Вы сказали, он говорил, что она родительская, досталась ему.
— Да.
Катя встала. Прошла в комнату — Лера следила за ней настороженно, будто ждала, что та вернётся с чем-нибудь тяжёлым, — открыла нижний ящик серванта, где у них лежали документы. Синяя папка на резинке, потрёпанная по углам. Она носила её на приём столько раз, что знала содержимое наизусть. Вернулась, положила папку на стол, но открывать пока не стала.
— Я работаю в Росреестре, — сказала она, снова садясь. — Одиннадцать лет. Регистрирую права на недвижимость. Знаете, что это значит?
— Что?
— Это значит, что я про эту квартиру знаю всё. И что я плохой человек, чтобы врать про то, чья она. — Катя постучала пальцем по папке. — Эту квартиру мне подарила бабушка. Нина Петровна. Та самая, из Кисловодска, чью кружку вы держите. В две тысячи двенадцатом году, за полгода до того, как я вышла за Диму. Договор дарения. Вот он.
Она распустила резинку, вытащила листы, положила перед Лерой. Та смотрела, не притрагиваясь.
— «Даритель Смирнова Нина Петровна дарит, а Одаряемая Смирнова Екатерина Андреевна принимает в дар квартиру», — прочитала Катя вслух, ведя пальцем по строчкам. — Дата. Подписи. А вот это — свидетельство о регистрации права. Собственник — Смирнова Екатерина Андреевна. Я. Одна. Дима здесь не значится нигде.
Лера наконец взяла верхний лист. Читала долго, шевеля губами, как читают договор, в котором не всё понимают.
— Но… — она подняла глаза. — Но вы же в браке. Значит, пополам. Всё, что в браке, пополам, разве нет?
— Нет, — сказала Катя. — Вот тут все и путаются. Пополам делится совместно нажитое. То, что супруги вместе заработали, купили. А то, что получено в дар или в наследство одним из супругов, — это его личное. Не делится. Даже если ты сто лет в браке. Статья тридцать шестая Семейного кодекса, если интересно. Подарок бабушки — не общее имущество. Это моё. Только моё.
— Но он говорил… — Лера положила лист. Руки у неё чуть дрожали. — Он говорил, что делал тут ремонт. Что вложился. Что это считается.
— Ремонт делал, — согласилась Катя. — Плитку в ванной вон он клал, кривовато, но сам. Обои переклеивали вместе. Это правда. И это единственное, на что он мог бы претендовать — на компенсацию за неотделимые улучшения, если докажет, что вложил столько, что стоимость квартиры сильно выросла. Копии чеков, сметы, экспертиза. Знаете, сколько человек за одиннадцать лет реально доказывают такое в суде? Почти никто. Потому что чеки на клей для обоев никто не хранит. А даже если докажет — это будет компенсация части ремонта. Не квартира. Квартира как была моя, так и останется моя.
Она собрала листы, аккуратно постучала ими по столу, выравнивая стопку.
— Так что нет, Лера. Он не разъезжается со мной, оставляя себе квартиру. Ему нечего оставлять себе. Если мы разведёмся — а после сегодняшнего, наверное, разведёмся, — он выйдет из этой двери с сумкой и уедет к маме в Берёзовское. Той самой, с которой он якобы не общается.
Лера сидела очень прямо. Ваниль её духов уже не казалась такой уверенной. Она вдруг стала очень молодой и очень растерянной, и Кате, как ни странно, стало её почти жаль.
— Он мне сказал, что мы будем жить здесь, — тихо проговорила Лера. — Что он всё оформит, разведётесь, и я перевезу вещи. Я уже почти договорилась с квартирантами, чтобы съехать со своей. Он сказал… он показывал мне эту кухню в видеозвонке. Говорил — вот наша будущая кухня.
— Красивая кухня, — сказала Катя. — Я её сама выбирала. Гарнитур в кредит брала, три года выплачивала.
Лера закрыла лицо руками. Плечи её дрогнули. Катя не двинулась к ней — не обняла, не сказала «ну-ну». Она просто сидела и ждала, потому что за одиннадцать лет за столом приёма она научилась одному: людям иногда нужно просто дать помолчать и не мешать им понять то, что они уже поняли.
— Я идиотка, — сказала Лера в ладони. — Господи, какая я идиотка.
— Вы не идиотка, — ровно сказала Катя. — Вам просто врали. Это разные вещи. Идиотка — это когда ты сама всё знала и обманывалась. А вам целенаправленно строили декорацию. Полгода. Даже родителей похоронили-развели, чтобы картинка сходилась.
Лера отняла руки от лица. Тушь потекла, и она стала тереть под глазами тыльной стороной ладони, размазывая ещё сильнее.
— А вы? — спросила она. — Вы знали?
— Нет, — сказала Катя, и вот тут её ровный голос впервые чуть дрогнул. — Я не знала. Я думала, у нас всё как у всех. Скучно, устало, но нормально. Я думала, он на совещании.
Она посмотрела на пакет с кефиром, который так и остался на тумбочке в прихожей, на роллтон, торчащий из сумки. На вишнёвый халат на чужих плечах. На свою бабушкину кружку с недопитым кофе.
— Знаете, что самое обидное? — сказала Катя. — Не то, что он с вами. Мужики уходят, это бывает, это можно пережить. Обидно, что он про квартиру придумал. Что он сидел и сочинял, как отобрать у меня то единственное, что мне бабушка оставила. Что он вам это как факт подавал. Значит, он и правда думал, что сможет. Или просто ему было всё равно, что будет со мной.
Лера налила себе ещё кофе — машинально, из турки, — и, спохватившись, посмотрела на Катю.
— Простите. Я опять из вашей…
— Пейте, — сказала Катя. — Турка не именная. Расскажите лучше, что он ещё про меня говорил. Раз уж вы полгода слушали про мою жизнь, а я про неё узнаю только сейчас.
Лера обхватила кружку обеими руками, будто грелась.
— Он говорил, что вы… холодная, — сказала она осторожно. — Что живёте как соседи. Что вам главное — карьера и квартира, а он для вас так, приложение. Что вы юрист и всё просчитываете, и что если он заикнётся про развод, вы его без штанов оставите.
— Я не юрист, — сказала Катя. — Я государственный регистратор. Это разное. И, судя по сегодняшнему, без штанов оставлять кого-либо я не собиралась. Это, кажется, он собирался — меня.
— Он показывал мне эту кухню, — тихо сказала Лера. — По видео. Говорил: смотри, вот тут мы поставим уголок, вот сюда — большой холодильник, а эту вашу… эту старую мебель выкинем. Говорил, у нас будет своё гнездо. Я, дура, картинки в интернете смотрела, диван выбирала.
Катя молча смотрела на свой кухонный гарнитур — тот самый, за который выплачивала кредит три года, светлый, с матовыми фасадами, которые она сама вытирала каждый вечер.
— «Эту старую мебель», — повторила она. — Понятно.
— Вы поймите, — Лера подалась вперёд, и в голосе у неё появилась почти отчаянная искренность. — Он же не выглядел вруном. Он такой… уверенный. Когда человек так спокойно говорит про свою квартиру, про своих умерших родителей, ты же не думаешь проверять. Ты же не идёшь заказывать выписку на квартиру мужчины, с которым спишь. Это как… как не доверять.
— В этом и фокус, — сказала Катя. — Доверять надо людям, а документы проверять. Одно другому не мешает. Я это на работе каждый день вижу. Приходит бабушка, семьдесят лет, вся в слезах: подписала дарственную на внука, потому что «он же родной, он же не обманет». А внук через месяц выставляет её из собственной квартиры на улицу. По закону — имеет право, она же сама подарила. И всё. И сделать уже почти ничего нельзя.
— Жутко, — сказала Лера.
— Жутко, — согласилась Катя. — Поэтому я и держу эту папку в серванте, а не «где-то там». Бабушка, когда мне квартиру дарила, знаете, что сказала? «Катенька, оформляй на себя одну, до свадьбы. Замуж выйдешь — мало ли. Квартира должна быть твоя, чтобы, если что, было куда голову приклонить». Я тогда обиделась даже. Думала — ну что ты, бабуль, Дима хороший, зачем ты так. А она, оказывается, дальше меня видела.
Лера сглотнула.
— А если бы он… — она замялась. — Если бы он захотел квартиру продать? Мог бы? Пока вы в браке?
— Нет, — сказала Катя. — Не мог бы. Продать квартиру может только собственник. Собственник — я. Его подпись тут не нужна и не поможет, он в сделке вообще никто. Он не может ни продать, ни подарить, ни заложить, ни прописать сюда кого-то без меня. Максимум — жить, пока я разрешаю. Вот вы тут сегодня сидите не потому, что он вас впустил в свою квартиру. Вы сидите в моей квартире, куда он вас привёл без спроса. Разница огромная.
Лера медленно кивнула, и было видно, как до неё окончательно доходит масштаб построенной декорации — до последней дощечки фальшивой.
— Значит, он вообще ничего не мог, — сказала она глухо. — Он просто… рассказывал.
— Он рассказывал, — сказала Катя. — Хорошо рассказывал, судя по вам. Вы же почти квартирантов пустили на свою квартиру, чтобы сюда переехать.
— Почти. — Лера закрыла глаза. — Договор на той неделе подписывать.
— Не подписывайте, — сказала Катя. — Хоть это сегодня спасёте.
В прихожей звякнули ключи.
Обе замерли. Дверь открылась, и в квартиру вошёл Дима — в рабочей куртке, с запахом улицы и чего-то ещё, наверное, пива с ребятами. Он на ходу стягивал ботинки, что-то напевая под нос, и поднял голову, только когда шагнул к кухне.
Он увидел их обеих. Катю на её табуретке. Леру в халате с потёкшей тушью. Синюю папку на столе.
Лицо у него сделалось такое, будто из него вынули кости.
— Кать, — сказал он. — Ты… ты почему дома?
— Я тут живу, — сказала Катя. — Пока что.
— Я объясню, — он поднял руки, шагнул вперёд. — Это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю, Дим? — спросила она. — Расскажи. Мне очень интересно, что, по-твоему, я думаю.
— Лера, — он повернулся к той, — Лера, ты чего тут… я же говорил, не сегодня, я же говорил…
— Ты говорил, — Лера встала, и халат распахнулся, она запахнула его судорожно, — ты много чего говорил, Дима. Что квартира твоя. Что родители умерли. Что отец умер. Он умер?
Дима открыл рот.
— Он умер? — повторила Лера громче.
— Слушай, это сложно…
— Он вахтой в Сургуте, — сказала Катя спокойно. — Позвонить ему? У меня есть номер. Он обрадуется, узнает, что похоронен.
— Кать, не начинай.
— Я не начинаю. Я заканчиваю. — Она подвинула к нему по столу синюю папку. — Открой. Найди там своё имя. Хоть где-нибудь. Договор дарения, свидетельство, выписка из ЕГРН — везде смотри. Найдёшь себя — квартира твоя. Не найдёшь — забирай зубную щётку и езжай к папе на кладбище, он тебя встретит.
Дима не притронулся к папке. Он смотрел то на одну женщину, то на другую, и было видно, как в голове у него лихорадочно крутятся варианты, какую версию теперь склеить, чтобы хоть что-то спасти.
— Я хотел всё нормально сделать, — сказал он наконец. — По-человечески. Чтобы без скандала. Я думал, мы спокойно разъедемся, я тебе помогу с переездом…
— Куда я, по-твоему, должна была переехать из своей квартиры? — спросила Катя. Не зло. С искренним любопытством.
— Ну… к маме…
— А ты бы остался тут. В моей квартире. С Лерой.
Он молчал.
— Ты правда думал, что это сработает? — спросила Катя, и в голосе её было больше усталости, чем гнева. — Ты одиннадцать лет живёшь с человеком, который каждый день на работе видит, как делят квартиры, дома, гаражи и шесть соток. Ты видел, как я вечерами таскаю эту папку туда-сюда. И ты решил, что расскажешь чужой женщине сказку про свою квартиру, и я — я! — соберу вещи и уйду к маме?
— Я не думал, что ты придёшь сегодня, — тихо сказал Дима.
И в этой фразе было всё. Катя даже усмехнулась.
— Да, — сказала она. — Ты не думал, что я приду сегодня. Это, пожалуй, самое честное, что ты сказал за полгода.
Лера прошла мимо него в комнату — Дима попытался поймать её за локоть, она вырвалась — и стала быстро одеваться, находя свои вещи, разбросанные, как оказалось, по всей спальне. По Катиной спальне. Катя смотрела в стену и старалась об этом не думать.
— Лера, ну подожди, — говорил Дима, топчась в дверях. — Ну куда ты. Давай поговорим. Это всё решаемо…
— Что решаемо, Дима? — Лера натягивала джинсы, прыгая на одной ноге. — Что твоя квартира не твоя? Что твой отец живой? Что ты мне полгода в глаза врал? Это как решается, а? Есть закон такой, статья?
— Есть, — не удержалась Катя от кухни. — Сто пятьдесят девятая. Мошенничество. Правда, тут состав не тянет, имущество-то он у вас не забирал.
Лера коротко, нервно хохотнула. Дима зыркнул на Катю с ненавистью.
— Тебе смешно?
— Нет, — сказала Катя. — Мне совсем не смешно, Дим. Мне так несмешно, что если я перестану шутить, я не знаю, что будет.
Лера вышла в прихожую уже одетая, с сумкой через плечо. У двери она остановилась, обернулась к Кате. Тушь она кое-как оттёрла, но глаза были красные.
— Извините меня, — сказала она. — За халат. За… за всё. Я не знала. Я правда не знала.
— Я знаю, что не знали, — сказала Катя. — Идите. И знаете что? Проверяйте выписку из ЕГРН, прежде чем верить мужчине про квартиру. Она заказывается за пять минут через госуслуги. Двести девяносто рублей. Дешевле, чем полгода жизни.
Лера кивнула. Посмотрела на Диму — долго, будто хотела запомнить, каким он оказался, — и вышла. Дверь за ней закрылась мягко, без хлопка, и от этого стало почему-то ещё тише.
Дима и Катя остались вдвоём в квартире, которая была её.
Он прошёл на кухню, сел на ту табуретку, где только что сидела Лера. Кружка бабушки всё ещё стояла на столе с недопитым чужим кофе. Дима посмотрел на неё, потом на Катю.
— И что теперь? — спросил он.
— Не знаю, — честно сказала Катя. — Я весь вечер узнаю про свою жизнь то, чего не знала утром. Дай мне немного времени.
— Кать. — Он подался вперёд. — Я дурак. Я всё испортил. Но давай… это же можно как-то. Мы одиннадцать лет. Это же не выбрасывают из-за…
— Из-за чего? — спросила она. — Договори. Из-за чего это не выбрасывают?
— Из-за ошибки.
— Дим, — она посмотрела на него устало. — Ошибка — это когда ты забыл купить хлеб. А ты полгода водил в мою квартиру женщину, обещал ей мою кухню, похоронил своего живого отца и придумал, как выселить меня из бабушкиного подарка. Это не ошибка. Это план. Просто плохой.
Он опустил голову. За окном дождь наконец начал стихать, и слышно было, как капли реже стучат по жестяному отливу.
— Ты меня выгонишь? — спросил он тихо.
Катя долго молчала. Она смотрела на кружку, на халат, брошенный Лерой на спинку стула, на синюю папку, где чёрным по белому было написано, чья это квартира и чья это жизнь. Одиннадцать лет. Картошка на майские. Плитка в ванной, кривая, но своя. Кредит за кухню, три года.
— Я тебя не выгоню сегодня, — сказала она наконец. — Уже поздно, автобусы в Берёзовское не ходят. Постели себе в комнате дочки, она у мамы до воскресенья. А завтра… — она встала, взяла со стола бабушкину кружку, подошла к раковине и вылила чужой остывший кофе. Сполоснула, поставила сушиться. — А завтра посмотрим. Мне надо на работу к восьми. У меня приём. Женщина придёт, будет спрашивать, можно ли подарить полдома внуку. Я ей всё объясню. Я это хорошо умею — объяснять людям про их квартиры.
Она вытерла руки полотенцем и пошла в спальню — свою спальню, — не оборачиваясь. В дверях остановилась.
— Кружку больше не трогай, — сказала она. — Это бабушкина.
И закрыла за собой дверь.
Дима остался сидеть на кухне один, под тихой лампой, рядом с чужим брошенным халатом и синей папкой, которую он так и не решился открыть.
А Катя легла поверх покрывала, не раздеваясь, и долго смотрела в потолок, где по углам полз знакомый свет от фонаря во дворе. Завтра в восемь у неё приём. Послезавтра тоже. Жизнь, оказывается, продолжалась даже тогда, когда ты не знал, продолжается ли она.
Что она решит про Диму — она пока не знала сама. Знала только одно, твёрдо, как выписку из реестра: квартира была её. Всегда была. И это, в отличие от всего остального сегодня, не могло оказаться ложью.
— Вы все решили, что моя квартира — ваша гостиница? Хватит! Никаких золовок, свекровей и их фантазий о чужом жилье!