– Значит, развод? Хорошо, – сказала я и повернулась обратно к плите. На сковороде тихо постреливало масло, лук золотился, пахло домашними котлетами. Обычный вечер вторника.
Вадим стоял в дверях кухни. В дорогой куртке, с чемоданом. Лицо у него было торжественное и немного виноватое. Он явно приготовился к скандалу. Ждал, что я уроню лопатку, вцеплюсь ему в рукав, начну спрашивать: «За что?» и «Кто она?».
Он даже плечи поджал заранее, готовясь держать оборону.
– Гала, ты не ослышалась, – произнес он чуть громче, стараясь говорить максимально строго и твердо. – Я ухожу. Я встретил женщину. Ее зовут Анжела. Скрывать больше не могу и не хочу. Это честно по отношению к тебе.
– Я слышала, Вадик, – я аккуратно перевернула котлету. – Развод так развод. Завтра подадим заявление, если ты так спешишь.
Такой реакции он явно не ожидал.
А тут – котлеты. И спокойное «хорошо».
– Ты… ты даже не спросишь, кто она? – в его голосе проскользнуло некое разочарование. Будто у него отняли главный звездный час.
– А зачем? – я вытерла руки о фартук и повернулась к нему лицом. – Ты взрослый человек, Вадим. Тебе сорок два года. Если ты решил, что там тебе лучше – дерзай, никто не запрещает. Вольному воля.
Вадим насупился. Моя реакция его задела. Получалось, что весь его решительный шаг, к которому он готовился три месяца, с прятанием телефона экраном вниз и ночными переписками на балконе, вообще на меня не подействовал.
– Я оставлю тебе машину, – великодушно выпятил грудь он. – И квартиру эту… пока живи. Мы с Анжелой будем снимать, а потом решим с ипотекой. Я не изверг какой-нибудь. На алименты для сына буду присылать исправно.
– Спасибо, оценила, – спокойно ответила я. – Но у меня к тебе будет одна просьба. Раз уж ты решил начать новую, чистую жизнь с нуля.
Вадим расправил плечи, приготовившись к материальным требованиям. Подумал наверняка, что я сейчас начну делить гарнитур или требовать отступные.
– Говори. Если это в пределах разумного – я согласен.
– Свою мать забирай с собой.
Вадим молча смотрел на меня, будто не расслышал.
– Что?.. – переспросил он, почти беззвучно шевеля губами.
– Что слышал, Вадик, – я оперлась о кухонный стол. – Твоя мама, свекровь моя любимая, Нина Сергеевна. Ты забираешь ее с собой. В свою новую жизнь с Анжелой.
– Ты… ты в своем уме, Галина?! – голос Вадима сорвался на фальцет. – Куда я ее заберу?! Мы квартиру снимаем! Однокомнатную! На пятом этаже без лифта!
– Можешь обратно в ее комнату в коммуналке, – спокойно ответила я. – Когда Нину Сергеевну сразил инсульт, я пожалела ее и согласилась перевезти сюда, чтобы ухаживать за ней в нормальных условиях. Но раз семьи больше нет, она возвращается к себе. Или к тебе.
– Ну, или поместитесь у Анжелы, – пожала я плечами. – В тесноте, как говорится, да не в обиде. Зато семья в сборе.
Три года Нина Сергеевна не вставала после инсульта. Три года я поднимала ее по утрам, мыла, меняла памперсы, готовила диетические каши. Пролежни лечила специальными мазями. Последний год мы заново учились ходить. И только пару месяцев назад она начала с трудом делать первые шаги на ходунках.
А Вадим? Он даже не заметил, что последние месяцы мать уже сама вставала на ходунки. Для него мать как была беспомощной старухой, так и оставалась. Он приходил с работы, заглядывал к ней на минуту, вздыхал: «Держись, мамуль», и уходил в спальню смотреть телевизор или залипать в телефоне. Потому что «в квартире тяжелый запах, и вообще у него стресс на работе».
Все это время я не видела моря. Я бросила нормальную работу, перейдя на удаленку с урезанной зарплатой, чтобы иметь возможность сидеть дома. Мои подруги забыли, как я выгляжу, потому что любые посиделки для меня были роскошью – маму нельзя было оставить больше чем на три часа.
И все эти три года Вадим воспринимал это как должное. Жена ведь дома сидит. Жена – она же для бытового комфорта.
– Гала, ты не можешь так поступить! – Вадим сделал шаг ко мне, бросив чемодан. – Она же больной человек! За ней нужен постоянный уход!
– Вот именно, Вадик. За ней нужен уход. И этот уход последние три года обеспечивала я. Бывшая, как выясняется, жена. Не дочь, не сиделка за зарплату, а я. По любви к тебе и по уважению к твоей семье. Но раз любви больше нет, то и мои обязательства перед твоей мамой аннулированы.
– Но Анжела… Анжела не сможет! – ляпнул Вадим и тут же прикусил язык.
Я едва не расхохоталась.
– А-а-а… А ты спросил ее, готова ли она ночью менять памперсы? Делать уколы? Сидеть у кровати, когда поднимется давление? Готова ли она забыть про рестораны, отпуска и тихие вечера…
– Так Анжела готова?
Вадим молчал. На лбу его выступили капли пота. Он стоял перед остывающим ужином и впервые за много лет судорожно соображал.
В этот момент дверь из дальней комнаты тихо скрипнула.
На пороге стояла Нина Сергеевна. Вадим аж отшатнулся – он-то думал, что она безнадежно лежит в кровати. Но перед ним стояла мать, держась за ходунки слабыми руками. Это стоило мне целого года ежедневной пахоты, пока Вадим гулял по ресторанам.
Она медленно шоркала ногами в теплых вязаных носках.
Вадим поспешил к ней:
– Мама! Ты зачем встала?! Тебе же нельзя, ляг обратно!
Нина Сергеевна посмотрела на него строго. Она слышала весь разговор. Кухня у нас рядом с ее комнатой, а Вадим в начале сцены голосил вполне себе громко.
– Не кричи, Вадик, – тихо сказала она. – Я не глухая, все слышу.
– Мам, ты все неправильно поняла… Мы с Галей просто… – Вадим замялся, беспомощно глядя то на мать, то на меня.
– Я все правильно поняла, – отрезала Нина Сергеевна. – Ты уходишь. К новой бабе. А жену, которая из-за меня из дома годами не выходила, бросаешь.
– Мама, я тебя не бросаю! – вскричал Вадим, хватая ее за сухую руку. – Я буду приезжать! Я буду деньги давать! Галя останется с тобой, вы будете жить здесь…
– Нет, Вадик, – спокойно вмешалась я, выключая конфорку. – Галя с ней не останется. Я подаю на развод, и мы продаем эту квартиру. У твоей мамы есть своя комната в коммуналке, куда она вернется. Три года назад я взяла ее к нам только ради ухода. А ты теперь решай, кто будет ухаживать за ней там – ты сам, сиделка на твои деньги или твоя Анжела.
– Ты не смеешь! – огрел меня взглядом Вадим. – Ты не имеешь права вот так просто умыть руки!
– А ты имеешь? – тихо спросила я, смотря ему прямо в глаза. – Это твоя мать, Вадим. Твой сыновий долг. Я отдала ей три года своей жизни. Своего здоровья, своих нервов и отложенных отпусков. Я делала это, потому что считала нас семьей. Семьи больше нет. Почему я должна быть сиделкой для матери человека, который вытер об меня ноги?
Вадим задыхался. Ему нечего было ответить. Вся его красивая картинка, где он, такой импозантный, с красивым и гордым видом уходит в новую жизнь, а старая жизнь продолжается без его участия, полностью развалилась.
– Вадик, – снова подала голос Нина Сергеевна. – Собирай мои вещи.
Вадим уставился на мать так, будто она с ума сошла.
– Что?.. Мама, какие вещи?!
– Обычные. Ночнушки, лекарства, памперсы мои. Собирай. Я с тобой пойду. К твоей этой… Анжеле. Раз ты у нас теперь самостоятельный мужчина.
– Мама, ты с ума сошла?! – закричал Вадим, теряя остатки контроля. – Куда я тебя приведу?! Там съемная однокомнатная квартира! Пятый этаж без лифта! Анжела работает! Она не умеет делать уколы! Она не будет за тобой убирать!
– А почему Галя умеет? – тихо спросила свекровь. – Галя тоже не умела. Научилась. Когда у меня удар случился, ты где был? В двухнедельной «важной» командировке. А Галя со мной в больнице ночевала. На стульчике спала. А ты приехал, конверт врачу сунул и сказал: «Ну, слава богу, выходила».
Нина Сергеевна тяжело вздохнула и посмотрела на сына с такой откровенной жалостью, что Вадим аж сжался.
– Ты думал, сынок, что ты орел? Что ты молодую себе нашел, а старую жену на свалку? А оказалось, что ты без Гали – ноль. Ты же даже не знаешь, сколько мои лекарства стоят в месяц. Ты же думаешь, что они сами в тумбочке материализуются!
– Я давал деньги! – взвизгнул Вадим.
– Ты давал тридцать тысяч в месяц! – впервые за вечер я повысила голос. – Тридцать тысяч на все! На еду, на квартплату, на лекарства! А бьешь себя в грудь, что с ходу снимешь квартиру и новую ипотеку возьмешь?! Все остальное зарабатывала я ночами за компьютером, испортив себе все зрение! Пока ты с Анжелой по ресторанам ходил и рассказывал ей, какая у тебя дома скучная и уставшая жена! На какие шиши ты собрался строить свою новую жизнь?!
На кухне стало очень тихо.
Вадим стоял растерянный и абсолютно беспомощный. Вся его спесь, весь его лоск успешного мужчины, меняющего жизнь к лучшему, слетели. Перед нами стоял испуганный сорокалетний мальчик, которому неожиданно предъявили реальный чек за его хотелки.
Он так растерялся и испугался, что даже не догадался выйти на балкон или в подъезд, чтобы сохранить остатки гордости. Руки у него заметно дрожали, когда он прямо тут, в коридоре, набрал номер.
– Я… я сейчас ей позвоню, – пробормотал он. – Тут одна проблема появилась. Мы что-нибудь придумаем.
Мы с Ниной Сергеевной молча стояли на кухне. Свекровь тяжело оперлась на ходунки, я подошла и подставила ей стул:
– Сядьте, Нина Сергеевна. Не стойте.
– Спасибо, Галочка, – шепнула она, опадая на стул. И нежно коснулась моей руки. – Права ты. Прости его, если сможешь, а меня не вини.
Из коридора доносился голос Вадима. Сначала он пытался говорить развязно и уверенно: «Анжель, тут такое дело… Маму надо временно перевезти к нам, буквально на пару недель, пока я решаю вопросики…». Но почти сразу его тон сменился на заискивающий. А из динамика донесся визгливый, холодный женский голос. Анжела искала себе свободного мужчину, а не сорокалетнего алиментщика с тяжелобольной старухой на руках.
Через четыре минуты Вадим вернулся.
Он зашел на кухню, держа телефон в опущенной руке.
– Она… она бросила трубку, – выцедил он сквозь зубы. – Сказала, что я сумасшедший, и повесила замок на диалог.
Я не удержалась от легкой ухмылки:
– Надо же. Какая неожиданность. Любовь быстро закончилась, как только появились проблемы.
Вадим молчал. Он смотрел на свой чемодан, стоящий у двери, потом на мать, потом на меня. Он выглядел откровенно перепуганным.
Впервые в жизни до него дошло, что его «счастье» и статус уверенного в себе мужчины держались не на его неотразимости, а на том крепком, невидимом тылу, который я создавала для него семь лет. На чистых рубашках, на ухоженной матери, на горячих ужинах, на моем молчаливом ежедневном подвиге, который он привык считать естественным фоном своей жизни.
Он потерял все за какие-то двадцать минут. И обратно пути уже не было.
– Гала… – тихо, почти со слезой проговорил он, сделав шаг ко мне. – Может… мы поговорить можем? Ну, без эмоций? Давай сядем, обсудим… Я погорячился. С кем не бывает? Я натворил глупостей, черт его дери… Забудем этот глупый разговор?
– Нет, Вадик, – я подошла к двери и открыла ее настежь. – Ты не погорячился. Ты предавал меня три месяца. Складывал вещи, готовил речи. Ты все давно решил. Вот и иди.
– А как же мама?! – закричал он в отчаянии, поняв, что мосты сожжены. – Я же не смогу ухаживать за ней один! Я работать должен!
– Сегодня ночью она поспит здесь, я не изверг, – ответила я спокойно и без всяких эмоций. – Но завтра в девять утра ты приезжаешь с сиделкой или такси и забираешь ее. Нанимаешь человека за свои личные деньги или сам учишься менять памперсы, готовить каши и делать уколы по часам. Квартиру продаем через суд и делим ровно пополам. На свою долю покупаешь жилье себе и матери. Ни одного дня, ни одной минуты сверх завтрашнего утра я на твою семью не потрачу. Все, Вадик. На этом моя ответственность закончилась.
Вадим стоял не шевелясь.
– Выходи, Вадик, – сказала я. – Чемодан не забудь.
Он медленно нагнулся, взял чемодан за ручку. Посмотрел на мать:
– Мам…
Нина Сергеевна отвернулась к окну и промолчала.
Он молча поплелся к выходу. Перешагнул порог, обернулся в надежде, что я передумаю.
Дверь за ним захлопнулась.
Я вернулась на кухню. Взяла лопатку, переложила котлеты на тарелку и поставила перед свекровью.
– Ешьте, Нина Сергеевна. Остынет.
– Спасибо, Галочка, – тихо ответила она.
– Прости меня за сына…
Я только улыбнулась.
Человека, который однажды предал, иногда уже невозможно вернуть. И никакие поздние сожаления этого не исправят.
— Мне плевать, как и где ты будешь брать средства на жизнь, но я тебя больше содержать не буду! Не будешь платить за квартиру – вылетишь