Галина Петровна переступила порог невесткиной квартиры и первым делом измерила шагами коридор. А через час Лена услышала, как свекровь диктует кому-то адрес и метраж. История о границах, которые нельзя больше отодвигать.
Лена услышала звонок и не сразу поняла, что это домофон. Ждать было некого.
Трубка зашипела, и голос Галины Петровны влетел в прихожую, как сквозняк из подъезда:
— Леночка, открывай. Я внизу.
Пальцы замерли над кнопкой. Свекровь не предупреждала. Свекровь вообще жила в Калуге, и между ними лежало сто восемьдесят километров, рейсовый автобус и молчаливое соглашение: мы друг к другу без звонка не ездим.
Лена нажала кнопку.
Галина Петровна вошла, как входят в музей: с интересом, но без благоговения. Сняла туфли, поставила их ровно, носками к двери. Прошла в коридор, огляделась. Потолки оценила взглядом, будто на глаз определяла высоту.
— Два семьдесят? Или два восемьдесят?
— Что?
— Потолки, Леночка. Потолки.
— Я не знаю, Галина Петровна. Не измеряла.
Свекровь достала из сумки очки, водрузила на кончик носа и прошла дальше. Лена смотрела на её спину в бордовом жакете и пыталась вспомнить, когда они виделись последний раз. В январе. Пять месяцев назад, на дне рождения Кости.
Костя, её муж. Который сейчас на работе и ничего не знает.
— А балкон застеклён? Или открытый?
— Застеклён.
— Это хорошо. Это плюс.
Плюс к чему, Лена спрашивать не стала. Она пошла на кухню ставить чайник, потому что так положено: свекровь приехала, надо чай. Руки делали привычное. Кружка, пакетик, сахарница. А голова пыталась сложить картинку, которая пока не складывалась.
Галина Петровна появилась на кухне через семь минут. Лена знала, что семь, потому что смотрела на часы над плитой и считала.
— Кухня хорошая. Метров десять?
— Девять с половиной.
— Девять с половиной, но ощущение простора. Окно на юг?
— На юго-запад.
Свекровь кивнула, села за стол и придвинула к себе кружку. Пар поднимался ровной нитью.
— Леночка, ты не думай лишнего. Я просто посмотреть приехала. Костя мне рассказывал, как вы тут устроились, а я ни разу не была. Стыдно.
Лена села напротив. Колени под столом упирались в ножку, и она чуть отодвинулась.
— Вы могли позвонить заранее.
— Могла. Но я спонтанный человек.
Спонтанный человек, который за пять месяцев ни разу не написал невестке. Лена отпила чай и обожгла язык.
Они сидели минут двадцать. Галина Петровна расспрашивала про ремонт, про соседей, про парковку во дворе. Вопросы были конкретные, будто по списку. Лена отвечала и чувствовала себя на экзамене, где билет вытянула, а предмет не учила.
— А управляющая компания у вас какая?
— Я не помню название. Костя этим занимается.
— Ну как же. Нужно знать. Это же ваш дом.
Лена промолчала. В слове «ваш» что-то царапнуло, но она не успела понять что.
Галина Петровна допила чай, поднялась и пошла в комнату. Не спросив. Просто встала и пошла. Лена осталась за столом с пустой кружкой, на дне которой прилип размокший ярлычок от пакетика.
Из комнаты донеслось:
— А эта стена несущая?
Лена нашла её в спальне. Галина Петровна стояла у окна и смотрела во двор, заложив руки за спину.
— Двор тихий. Детская площадка далеко. Это хорошо.
— Почему хорошо?
— Шум, Леночка. Дети кричат до десяти вечера. Мне Костя жаловался.
Костя жаловался маме на детский шум во дворе. Лена об этом не знала. Она вообще, похоже, много чего не знала.
— Галина Петровна, вы зачем приехали?
Свекровь повернулась. Очки блеснули в солнечном свете, и лицо на секунду стало нечитаемым.
— Я же сказала. Посмотреть.
— На что?
— На квартиру. На то, как вы живёте. Имею право, Леночка. Мой сын здесь живёт.
Лена прислонилась к дверному косяку. Плечом чувствовала холод стены через тонкую ткань футболки.
— Костя знает, что вы приехали?
Пауза. Короткая, но заметная.
— Костя в курсе.
Она позвонила мужу из ванной. Включила воду, чтобы не было слышно.
— Костя, твоя мама у нас.
— Что? Какая мама?
— У тебя одна мама. Она здесь. Измеряет квартиру глазами и спрашивает про несущие стены.
Тишина в трубке. Вода из крана била в эмаль, и Лена прижала телефон плотнее к уху.
— Я ей не говорил приезжать.
— Она говорит, ты в курсе.
— Лен, я не в курсе. Я на объекте. У меня тут бетон заливают. Я перезвоню.
— Костя.
— Что?
— Она спрашивает про управляющую компанию. И про то, несущая ли стена в спальне. Тебе это ни о чём не говорит?
Он помолчал. Бетон, видимо, подождёт.
— Я позвоню ей. Не волнуйся.
— Я не волнуюсь. Я хочу понять, что происходит.
— Я тоже. Позвоню.
Он положил трубку. Лена выключила воду и посмотрела на своё отражение в зеркале над раковиной. Под глазами тени, волосы выбились из хвоста. Она заправила прядь за ухо и вышла.
Галина Петровна сидела в гостиной. На коленях у неё лежал блокнот. Маленький, в кожаной обложке, из тех, что покупают в канцелярских магазинах на вокзале.
Она что-то записывала.
Лена остановилась в дверях.
— Что вы записываете?
— Для себя, Леночка. Для памяти. Я в возрасте, знаешь. Забываю.
Она не забывала. Лена это знала точно. Галина Петровна помнила, сколько стоил торт на свадьбе пять лет назад, и до копейки могла назвать цену такси от вокзала.
— Можно посмотреть?
— Лена, это мои записи.
— Вы в моей квартире записываете что-то в блокнот. Мне кажется, я имею право спросить.
Галина Петровна закрыла блокнот. Медленно, как закрывают книгу, на которой остановились.
— Ты всегда такая колючая была или это новое?
Лена не ответила. Села в кресло напротив и положила руки на подлокотники. Ткань обивки под пальцами была шершавой. Они купили это кресло год назад. Вместе с Костей. В тот день ещё ели шаурму на парковке у мебельного, и Костя испачкал рубашку соусом.
— Я не колючая. Я у себя дома, Галина Петровна. И мне некомфортно, когда гость ведёт себя как оценщик.
Свекровь положила блокнот в сумку. Щёлкнула замком.
— Я не гость. Я мать Кости.
Минут сорок они просидели в тишине. Лена включила ноутбук и делала вид, что работает. Галина Петровна листала что-то в телефоне. Большим пальцем правой руки, медленно, как листают газету.
Потом встала.
— Я в уборную.
— Прямо и налево.
Лена слышала, как закрылась дверь. Потом тишина. Потом голос.
Галина Петровна разговаривала по телефону. Негромко, но стены в квартире были тонкие. Лена это знала, потому что слышала, как сосед сверху чихает по утрам.
— …да, трёхкомнатная. Шестьдесят восемь метров. Район неплохой, метро в пяти минутах. Балкон застеклён.
Лена закрыла ноутбук.
— …нет, этаж четвёртый. Лифт есть. Двор тихий, парковка наземная. Документы? Нет, документы пока не видела. Но я уточню.
Воздух стал густым. Лена вдохнула и почувствовала запах собственных духов на запястье, тех, утренних, уже почти выветрившихся. И запах чая с кухни. И что-то кислое, неуловимое, как привкус тревоги.
Дверь ванной открылась. Галина Петровна вышла, убирая телефон в карман жакета. Увидела Лену в коридоре и на полсекунды замерла. Но только на полсекунды.
— Очередь в уборную? Извини, задержалась.
— Кому вы звонили?
— Подруге.
— Подруге. Которой вы продиктовали метраж нашей квартиры, этаж и расстояние до метро.
Галина Петровна поправила очки. Жест привычный: указательным пальцем по переносице, снизу вверх.
— Леночка, ты подслушивала?
— Стены тонкие, Галина Петровна. Вы сами могли бы это оценить, раз уж вы тут всё оцениваете.
Они стояли в коридоре друг напротив друга. Между ними полтора метра и вешалка, на которой висела куртка Кости.
— Я звонила знакомой. Она работает в недвижимости. Мне было любопытно, сколько сейчас стоят такие квартиры в Москве.
— Любопытно.
— Да. Любопытно. Это не преступление.
— Это не преступление. Но это моя квартира.
— Ваша с Костей.
— Моя, Галина Петровна. Квартира моя. Была моей до брака. Оформлена на меня. Костя здесь прописан, но собственник я.
Лена произнесла это ровно. Без нажима. Как зачитывают выписку из реестра: сухо и по делу. Горло пересохло, но голос не дрогнул.
Свекровь моргнула. Медленно, как будто перезагружалась.
— Я в курсе, Леночка.
— Тогда зачем вы звоните риелтору из моей ванной и узнаёте стоимость моей квартиры?
Слово «моей» прозвучало дважды. Лена не стала этого стесняться.
Галина Петровна прошла в гостиную. Не к дверям, не к выходу, а обратно на диван. Села. Расправила юбку на коленях.
— Сядь, Лена.
— Я постою.
— Как хочешь.
Она сложила руки на коленях. Кольцо на правой руке. Широкое, золотое, советское. Такие носили женщины, для которых брак означал одно: терпение.
— У Кости проблемы на работе. Он тебе не говорил?
Лена прислонилась к стене. Обои под лопатками слегка отошли от угла, она чувствовала этот бугорок.
— Какие проблемы?
— Стройку заморозили. Не ту, где он сейчас. Другую, с которой ему должны были заплатить. Деньги задерживают третий месяц.
— Он мне не говорил.
— Он мне тоже не сразу сказал. Я сама догадалась. Позвонил, голос не тот. Стала расспрашивать. Он, как ты знаешь, не умеет врать.
Лена знала. Костя краснел, когда врал. Уши становились малиновыми, и он начинал тереть шею.
— Ему задолжали. Серьёзную сумму. Он думал, что решит сам, но не решил.
Лена молчала. За окном проехала машина, басом гудел двигатель, и звук медленно растворился.
— И при чём тут моя квартира?
— Лена.
— Нет, правда. При чём тут метраж, этаж и звонок риелтору?
Галина Петровна сняла очки. Без них лицо стало другим. Мягче. Старше. Морщины у глаз обозначились глубже, как будто очки их прятали.
— Я не предлагаю продавать квартиру. Не придумывай.
— А что вы предлагаете?
— Я хотела понять, есть ли запас. На всякий случай. Если станет совсем плохо.
— Запас.
— Да, Лена. Запас. Подушка безопасности. Я мать. Мне нужно знать, что мой сын не окажется на улице.
Лена ушла на кухню. Не потому что хотела чай. Потому что ей нужно было побыть одной хотя бы две минуты.
Она встала у окна и положила ладони на подоконник. Краска на нём была тёплой от солнца. Май. За окном голуби ходили по карнизу соседнего дома, покачиваясь, как пьяные.
Костя не рассказал про деньги. Три месяца ему не платили, а он приходил домой, ужинал, смотрел сериалы, смеялся. Или не смеялся? Лена попыталась вспомнить последние недели. Он стал позже ложиться. Сидел с телефоном на кухне, когда она засыпала. Она думала, он читает новости.
Он не читал новости.
И позвонил не ей, а маме. Маме, которая живёт в Калуге и которая приехала сюда оценить квартиру невестки. Без предупреждения. С блокнотом.
Лена открыла шкаф, достала стакан, налила воды из фильтра. Пила медленно, мелкими глотками. Вода была холодной и безвкусной.
Когда она вернулась в гостиную, Галина Петровна стояла у книжной полки и разглядывала фотографии.
— Это вы в Турции?
— В Грузии.
— Красиво.
Лена села в кресло. То самое, с шершавой обивкой.
— Галина Петровна. Давайте начистоту.
— Я и так начистоту.
— Нет. Вы приехали без предупреждения, обошли квартиру, записали метраж в блокнот и позвонили человеку, который занимается недвижимостью. Это не «посмотреть, как мы живём». Это оценка имущества.
Свекровь поставила фотографию обратно. Рамка чуть стукнула о полку.
— Ты преувеличиваешь.
— Может быть. А может, и нет. Но я хочу, чтобы вы услышали одну вещь.
Лена посмотрела ей в глаза. Карие, с жёлтыми крапинками вокруг зрачка. Костины глаза.
— Эта квартира не продаётся. Ни сейчас, ни «на всякий случай». Если у Кости финансовые трудности, мы будем решать их вместе. Мы, Галина Петровна. Я и он.
— Я хотела помочь.
— Помочь можно было иначе. Позвонить. Спросить. Предложить денег, в конце концов, если есть. Но не ехать сюда тайком и не звонить риелтору из моей ванной.
Галина Петровна молчала. Тикали часы на стене. Те самые, что вечно отстают.
В дверь позвонили. Лена вздрогнула, хотя звонок был обычный, трёхтональный, который они с Костей выбирали в строительном магазине.
Открыла.
Костя. В рабочей куртке, со следами цементной пыли на ботинках. Он не разувался, стоял на пороге и смотрел то на Лену, то вглубь квартиры, где виднелся бордовый жакет матери.
— Лен, я с объекта сорвался.
— Вижу.
— Мам, ты зачем приехала?
Галина Петровна вышла в коридор. Втроём стало тесно.
— Костенька, я…
— Мам. Я тебя спрашиваю. Зачем.
Он не кричал. Голос был ровный, усталый. Лена видела, как желваки ходят под кожей, и уши у него не были малиновыми. Он не врал. Он злился.
— Лена мне всё рассказала.
— Я ничего не рассказывала. Я задала вопросы.
— Я сама расскажу, Костя. Сядем?
— Нет. Тут расскажи.
Он прислонился к стене рядом с вешалкой. Его куртка задела его же куртку на крючке. Две одинаковых, рабочих.
Галина Петровна говорила минут десять. Лена стояла рядом с Костей и слушала.
История была такая. Костя позвонил матери в марте. Сказал, что подрядчик задолжал. Сумму не назвал, но Галина Петровна прикинула сама: если молчит, значит, много. Она начала думать. Думала два месяца. Посоветовалась с подругой, той самой, которая в недвижимости. Подруга сказала: если что, квартиру в Москве можно продать быстро. Рынок живой. Галина Петровна решила приехать и посмотреть.
— На всякий случай, Костя. Только на всякий случай.
— Мам, какой случай? Ты приехала оценить Ленину квартиру.
— Не оценить. Посмотреть.
— Ты позвонила Тамаре Ивановне и продиктовала ей метраж.
— Я просто спросила, сколько такие квартиры стоят. Из интереса.
Костя потёр шею. Лена увидела этот жест и вдруг поняла: он стесняется. Не за себя. За мать. За ситуацию. За то, что невестка узнала о его проблемах не от него, а от свекрови, которая приехала с блокнотом.
— Мам, послушай меня. Квартира Ленина. Точка. Ни я, ни ты, ни Тамара Ивановна не имеем к ней отношения.
— Костя, ты мой сын…
— И я взрослый человек. Мне тридцать семь лет. Я сам разберусь с деньгами.
Лена вышла на балкон. Стекло было тёплым от солнца, и она прижалась лбом к нему на секунду. Город внизу шумел привычно: машины, голоса, где-то далеко лаяла собака.
Она думала не о свекрови.
Она думала о Косте. О том, что он три месяца нёс это один. Приходил домой, снимал рабочие ботинки, ставил их у порога. Ел. Молчал. Не просил помощи. И позвонил не ей.
Было обидно. Не зло, не ярко, а тупо. Как зубная боль, которая не отпускает, но и не усиливается.
Она достала телефон и набрала сообщение: «Почему ты мне не сказал?» Посмотрела на экран. Стёрла. Набрала снова: «Мы поговорим вечером». Отправила.
Через три секунды пришло: «Да».
Когда Лена вернулась с балкона, Галина Петровна уже надевала туфли. Аккуратно, как снимала: носками к двери.
— Я поеду, Леночка.
— Хорошо.
— Ты на меня злишься?
Лена посмотрела на неё. Бордовый жакет. Очки на кончике носа. Морщины. Кольцо на правой руке, широкое, золотое. Женщина, которая привыкла контролировать, потому что всю жизнь всё зависело от неё одной. Муж Галины Петровны ушёл, когда Косте было девять. Она вырастила сына сама. Привычка решать не отпускала.
— Я не злюсь. Но так больше не надо.
— Как?
— Приезжать без предупреждения. Оценивать мою квартиру. Звонить кому-то и обсуждать наши дела.
Галина Петровна кивнула. Не быстро и не формально, а медленно, как будто укладывала слова в голове.
— Я хотела как лучше.
— Я верю.
И Лена действительно верила. В этом-то и была проблема.
Костя вышел проводить мать. Лена слышала через приоткрытую дверь обрывки.
— …не надо было, мам.
— …я переживаю.
— …я знаю. Но ты ставишь Лену в дурацкое положение.
— …я не хотела.
Потом тишина. Лена представила, как они обнимаются на лестничной клетке. Или не обнимаются. Костя не любил обниматься, когда злился. Он просто стоял рядом, и этого было достаточно.
Дверь закрылась. Костя вернулся. Снял ботинки. Сел на пол в коридоре, прямо так, не раздеваясь.
— Лен.
— Что?
— Мне задолжали. Много. Я не говорил, потому что думал, решу.
— Сколько?
— Восемьсот тысяч.
Воздух из коридора как будто куда-то делся. Лена села рядом с ним на пол. Паркет был прохладным.
— Почему ты не сказал?
— Потому что это мои проблемы.
— Наши.
— Лен…
— Наши, Костя. Мы женаты пять лет. Ты живёшь в этой квартире. Ты ешь за этим столом. Ты спишь в той кровати. Это наши проблемы.
Он положил голову ей на плечо. Волосы пахли цементом и потом. Тяжёлая голова. Тёплая.
— Мама хотела помочь.
— Я знаю.
— Она неправильно помогает.
— Я тоже знаю.
Вечером Лена готовила ужин. Макароны, потому что на фантазию не хватало сил. Костя сидел за столом и рассказывал. Про подрядчика, про заморозку, про три месяца тишины, когда он ждал звонка, а звонка не было.
— Я ходил к юристу. Он сказал, можно попробовать через суд.
— И?
— Долго. Полгода минимум. А деньги нужны сейчас.
— У нас есть накопления.
— Это твои деньги, Лен.
— Костя, перестань.
Она повернулась от плиты. Лопатка в руке, пар от кастрюли поднимался за спиной.
— Перестань делить на «моё» и «твоё». Твоя мать делит. Ты не должен.
Он смотрел на неё. Уши порозовели, но не от вранья. От чего-то другого.
— Я не хотел, чтобы ты думала, что я не справляюсь.
— А ты думаешь, я об этом думаю?
— Не знаю.
— Я думаю, что ты дурак. Три месяца молчать.
— Это хуже.
— Гораздо хуже.
Она положила лопатку на подставку, подошла к нему и щёлкнула по лбу. Легко, двумя пальцами. Как ребёнка.
— Не молчи больше. Мне от молчания хуже, чем от плохих новостей.
Ночью Лена не спала. Костя засопел быстро, как всегда: три минуты, и всё. Она лежала на спине и смотрела в потолок.
Восемьсот тысяч. Накопления покрывали половину. Остальное можно взять в кредит. Или попросить у родителей. Или подождать суда.
А ещё была свекровь, которая позвонила риелтору.
Лена перевернулась на бок. Подушка пахла стиральным порошком. Костя лежал рядом, и его спина была тёплой. Она положила ладонь ему между лопаток.
Он не проснулся. Но во сне чуть двинулся навстречу, как будто почувствовал.
Нет. Квартира не продаётся. Ни за восемьсот тысяч, ни за какие другие деньги. Квартира была куплена на деньги, которые Лена копила семь лет: откладывала с зарплаты, не ездила в отпуск, носила одни и те же ботинки три зимы подряд.
Это был не просто адрес. Это была она сама.
Утром позвонила Галина Петровна. Лена увидела на экране «Свекровь» и пару секунд смотрела на буквы, прежде чем ответить.
— Леночка, доброе утро.
— Доброе.
— Я хотела извиниться. Я вчера вела себя… неправильно. Костя мне вечером всё сказал. И ты права. Мне не нужно было так.
— Спасибо.
Пауза. Где-то на том конце скрипнула дверь.
— Тамаре Ивановне я позвонила и сказала, что ничего не нужно. Что я погорячилась.
Лена выдохнула. Не шумно, не демонстративно. Просто мышцы живота расслабились, и воздух вышел сам.
— Хорошо, Галина Петровна.
— Я не враг тебе, Лена. Я просто не умею… по-другому. Я привыкла всё брать на себя. Когда Серёжа ушёл, Косте было девять. Я с тех пор не выключаюсь.
— Я понимаю.
— Правда?
— Правда.
Она не понимала до конца. Но услышала. Это было достаточно для одного утра.
Костя вышел из душа, и от него пахло мылом и зубной пастой.
— Мать звонила?
— Звонила. Извинялась.
— Ого.
— Ага.
Он сел на край кровати, вытирая голову полотенцем. Капли падали на простыню. Лена обычно ругала, а сейчас не стала.
— Лен, я подумал. Давай я вечером сяду и всё посчитаю. Накопления, долг, варианты. Вместе посмотрим.
— Давай.
— И маме больше про деньги жаловаться не буду.
— Будешь. Она твоя мать. Жаловаться можно. Просто предупреди, чтобы она не мчалась оценивать мою квартиру.
Он хмыкнул. Не засмеялся, но губы дрогнули.
— Ладно.
— И ещё.
— Что?
— Если тебе не платят три месяца, говори мне на первой неделе, а не на тринадцатой.
Он кивнул. Полотенце упало с головы на плечи, и он стал похож на мокрого щенка. Большого, тридцатисемилетнего щенка в трусах и с виноватым лицом.
В обед Лена села за ноутбук и открыла банковское приложение. Посмотрела на сумму накоплений. Посмотрела долго, как будто числа могли измениться от взгляда.
Потом открыла калькулятор.
Потом закрыла калькулятор и открыла чат с подругой.
«Наташ, ты не поверишь, что вчера было».
Ответ пришёл через минуту: «Рассказывай».
«Свекровь приехала без предупреждения. Обошла квартиру, записала метраж в блокнот и позвонила риелтору из моей ванной».
Три точки. Потом:
«Лен. ТЫ СЕРЬЁЗНО?»
«Абсолютно».
«И что ты?»
«А что я. Поговорила. С ней, с Костей. Вроде разобрались».
«Вроде».
«Наташ, тут не в свекрови дело. Костя три месяца молчал, что ему не платят. А мне не сказал».
Три точки долго пульсировали.
«Это больнее, да?»
«Да».
Вечером Костя разложил на кухонном столе бумаги. Распечатки, договоры, расчёт от юриста. Они сидели рядом, плечом к плечу, и разбирались.
Лена читала быстро. Костя объяснял, где что.
— Вот этот пункт. Тут они обязаны выплатить в течение тридцати дней после акта приёмки. Акт подписан в феврале.
— А деньги?
— Ни рубля.
— Значит, суд.
— Значит, суд. Юрист берёт двадцать процентов от суммы.
— Это сто шестьдесят тысяч.
— Да.
Лена побарабанила пальцами по столу. Ногти коротко стрижены. Она всегда их стригла, ещё с института.
— Двадцать процентов, это много. Может, другого юриста?
— Можно поискать.
— Поищем.
Он посмотрел на неё. Долго. Как будто видел в первый раз.
— Что?
— Ничего. Спасибо.
— За что?
— За «поищем».
Через неделю Галина Петровна прислала посылку. Лена забрала её с почты: коробка среднего размера, перемотанная скотчем, как бинтами.
Внутри была банка варенья. Вишнёвого, с косточками, тёмного, почти чёрного. На банке наклейка, написанная от руки: «Леночке и Костику. Варила в июне прошлого года. С любовью, Г.П.»
Под банкой лежал конверт. Лена открыла.
Внутри деньги. И записка: «Это не на квартиру. Это на юриста. Не спорь».
Лена посчитала. Двести тысяч. Пятитысячными купюрами, аккуратно сложенными пополам.
Она стояла на кухне с конвертом в одной руке и банкой варенья в другой. За окном садилось солнце, и квартира наполнялась густым оранжевым светом.
Потом достала телефон.
— Галина Петровна, спасибо. Но мы не можем это принять.
— Можете.
— Это ваши деньги. Вам самой нужно.
— Мне хватает. Пенсия, огород. Я откладывала на чёрный день. Считай, он наступил.
Лена молчала. Банка варенья стояла на столе, и в стекле отражалось окно.
— Я не прошу вас продавать квартиру, Лена. Я понимаю. Я вчера всю ночь думала и поняла: я лезла не туда.
— Галина Петровна…
— Дай договорить. Я лезла не туда. Квартира твоя. Жизнь ваша. А деньги это просто деньги. Пусть работают.
Лена села на табуретку. Гладкое дерево под ладонями. Запах вишнёвого варенья, пробивающийся даже через закрытую крышку.
— Хорошо. Мы возьмём. Но это в долг.
— Это не в долг. Это от матери сыну.
— Тогда от свекрови невестке. И я верну.
— Лена.
— Я верну, Галина Петровна. Не спорьте.
Пауза. И потом тихий смех на том конце. Негромкий, хрипловатый.
— Ладно. Упрямая ты.
— В этом мы похожи.
Лена повесила трубку и долго сидела неподвижно.
На столе варенье. В конверте деньги. За окном Москва, и квартира, за которую она семь лет не ездила в отпуск, стоит здесь, вокруг неё, и никуда не денется.
Она открыла банку. Зачерпнула ложкой. Вишня была кислой, с горчинкой, настоящей.
Она съела ложку и закрыла банку.
А потом взяла блокнот. Тот, в котором записывала рецепты. Открыла чистую страницу и написала: «Юрист. Суд. Сроки. Варианты».
Под этим, помедлив, добавила: «Позвонить Г.П. Сказать спасибо. Нормально сказать».
Ручка лежала в руке привычно. Кухня пахла вишней и майским вечером. Часы на стене отставали, как всегда.
Лена закрыла блокнот и убрала его на полку. Туда же, где стоял блокнот Галины Петровны. Тот самый, в кожаной обложке. Свекровь забыла его на диване.
Лена его не открывала.
Может, потом.
— Твоя новая зарплата — это наши деньги! С сегодняшнего дня твоя карта — моя! — заявил муж, протягивая руку.